Автор:Афанасий Афанасьевич Фет

<mediawiki xmlns="http://www.mediawiki.org/xml/export-0.11/" xmlns:xsi="http://www.w3.org/2001/XMLSchema-instance" xsi:schemaLocation="http://www.mediawiki.org/xml/export-0.11/ http://www.mediawiki.org/xml/export-0.11.xsd" version="0.11" xml:lang="ru">
  <siteinfo>
    <sitename>Викитека</sitename>
    <dbname>ruwikisource</dbname>
    <base>https://ru.wikisource.org/wiki/%D0%97%D0%B0%D0%B3%D0%BB%D0%B0%D0%B2%D0%BD%D0%B0%D1%8F_%D1%81%D1%82%D1%80%D0%B0%D0%BD%D0%B8%D1%86%D0%B0</base>
    <generator>MediaWiki 1.47.0-wmf.23</generator>
    <case>first-letter</case>
    <namespaces>
      <namespace key="-2" case="first-letter">Медиа</namespace>
      <namespace key="-1" case="first-letter">Служебная</namespace>
      <namespace key="0" case="first-letter" />
      <namespace key="1" case="first-letter">Обсуждение</namespace>
      <namespace key="2" case="first-letter">Участник</namespace>
      <namespace key="3" case="first-letter">Обсуждение участника</namespace>
      <namespace key="4" case="first-letter">Викитека</namespace>
      <namespace key="5" case="first-letter">Обсуждение Викитеки</namespace>
      <namespace key="6" case="first-letter">Файл</namespace>
      <namespace key="7" case="first-letter">Обсуждение файла</namespace>
      <namespace key="8" case="first-letter">MediaWiki</namespace>
      <namespace key="9" case="first-letter">Обсуждение MediaWiki</namespace>
      <namespace key="10" case="first-letter">Шаблон</namespace>
      <namespace key="11" case="first-letter">Обсуждение шаблона</namespace>
      <namespace key="12" case="first-letter">Справка</namespace>
      <namespace key="13" case="first-letter">Обсуждение справки</namespace>
      <namespace key="14" case="first-letter">Категория</namespace>
      <namespace key="15" case="first-letter">Обсуждение категории</namespace>
      <namespace key="102" case="first-letter">Автор</namespace>
      <namespace key="103" case="first-letter">Обсуждение автора</namespace>
      <namespace key="104" case="first-letter">Страница</namespace>
      <namespace key="105" case="first-letter">Обсуждение страницы</namespace>
      <namespace key="106" case="first-letter">Индекс</namespace>
      <namespace key="107" case="first-letter">Обсуждение индекса</namespace>
      <namespace key="710" case="first-letter">TimedText</namespace>
      <namespace key="711" case="first-letter">TimedText talk</namespace>
      <namespace key="828" case="first-letter">Модуль</namespace>
      <namespace key="829" case="first-letter">Обсуждение модуля</namespace>
      <namespace key="1728" case="first-letter">Event</namespace>
      <namespace key="1729" case="first-letter">Event talk</namespace>
    </namespaces>
  </siteinfo>
  <page>
    <title>Автор:Афанасий Афанасьевич Фет</title>
    <ns>102</ns>
    <id>7346</id>
    <revision>
      <id>5756055</id>
      <parentid>5753200</parentid>
      <timestamp>2026-10-09T04:21:14Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Sergey kudryavtsev</username>
        <id>265</id>
      </contributor>
      <comment>/* Пародии */</comment>
      <origin>5756055</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="149087" sha1="refgh9qgmlyxjkp3xiysdd7w19jazeb" xml:space="preserve">{{Об авторе
|ФАМИЛИЯ=Фет
|ИМЕНА=Афанасий Афанасьевич
|ВАРИАНТЫИМЁН=Афанасий Афанасьевич Шенши́н&lt;ref&gt;При рождении он был записан законным сыном помещика Афанасия Ивановича Шеншина и привезённой им немки Каролины Шарлотты Фёт ({{lang-de|Foeth}}), хотя он родился за год до их брака. В четырнадцатилетнем возрасте подлог раскрылся, и поэт был лишён фамилии, дворянства и русского подданства и стал «гессендармштадтским подданным Афанасием Фётом». В своих воспоминаниях он называет фамилию Фёт «именем всех его страданий и горестей».&lt;/ref&gt;&lt;!-- span class=&quot;oldspell&quot;&gt;Аѳанасій Аѳанасьевичъ Фетъ ()&lt;/span --&gt;
|ОПИСАНИЕ=Известный русский поэт-лирик
|ДРУГОЕ=
|МЕСТОРОЖДЕНИЯ=усадьба Новоселки Мценского уезда Орловской губернии 
|МЕСТОСМЕРТИ=имение Воробьевка, Курского уезда
|ИЗОБРАЖЕНИЕ=
}}

==Поэзия==
:''См. также [[:Категория:Поэзия Афанасия Афанасьевича Фета]]''

=== Поэмы ===

* [[Талисман (Фет)|Талисман]], 1842
* {{2О|Сон поручика Лосева (Фет)|Сон поручика Лосева}}, 1856
* {{2О|Две липки (Фет)|Две липки}}, 1856
* {{2О|Сабина (Фет)|Сабина}}, 1858
* [[Лизиас и Вакхида (Фет)|Лизиас и Вакхида]] ''идиллия'', 1869
* [[Студент (Фет)|Студент]], 1884
* [[Саконтала (Фет)|Саконтала]]

=== Баллады ===
* {{2О|Соловей и роза (Фет)|Соловей и роза}}, 1847
* {{2О|Под палаткою пунцовой (Фет)|«Под палаткою пунцовой…»}}, 1847
* {{2О|Крёз (Фет)|Крёз}}, 1872
* {{2О|При свете лампады над чёрным сукном (Фет)|«При свете лампады над чёрным сукном…»}}, 1846
* {{2О|Легенда (Фет)|Легенда}}, 1843
* {{2О|Тайна (Фет)|Тайна}}, 1842
* {{2О|Лихорадка (Фет)|Лихорадка}}, 1847
* {{2О|Змей (Фет)|Змей}}, 1847
* {{2О|Метель (Фет)|Метель}}, 1847
* {{2О|Курган (Фет)|Курган}}, 1847
* {{2О|Месяц и роза (Фет)|Месяц и роза}}, 1891
* {{2О|Ты так любишь гулять (Фет)|«Ты так любишь гулять…»}}, 1883

=== Лирический пантеон ===
* [[Пуская в свет мои мечты (Фет)|«Пуская в свет мои мечты…»]]
==== Баллады ====
* [[Похищение из гарема (Фет)|Похищение из гарема]]
* [[Замок Рауфенбах (Фет)|Замок Рауфенбах]]
* [[Удавленник (Фет)|Удавленник]]

==== Лирические стихотворения ====
* [[Безумная (Фет)|Безумная]]
* [[Две розы (Фет)|Две розы]]
* [[Серенада (Плывёт луна по высоте — Фет)|Серенада («Плывёт луна по высоте…»)]]
* [[Мой сад (Фет)|Мой сад]]
* [[Признание (Фет)|Признание]]
* [[Застольная песня (Фет)|Застольная песня]]
* [[Кольцо (Фет)|Кольцо]]
* [[Утешение (Фет)|Утешение]]
* [[Странность (Фет)|Странность]]
* [[Откровенность (Фет)|Откровенность]]
* [[Одалиска (Фет)|Одалиска]]
* [[Ласточка (Фет)|Ласточка]]
* [[В альбом (Пусть гений прошлого с улыбкой — Фет)|В альбом («Пусть гений прошлого с улыбкой…»)]]
* [[Вакхическая песня (Фет)|Вакхическая песня]]
* [[На смерть юной девы (Фет)|На смерть юной девы]]
* [[Художник к деве (Фет)|Художник к деве]]
* [[Вакханка (Зачем, как газель — Фет)|Вакханка («Зачем, как газель…»)]]
* [[Колодник (Фет)|Колодник]]
* [[Тоска по невозвратном (Фет)|Тоска по невозвратном]]
* [[Греция (Фет)|Греция]]
* [[Невозвратное (Фет)|Невозвратное]]
* [[Вздох (Фет)|Вздох]]
* [[К лешему (Фет)|К лешему]]
* [[Хандра (Когда на серый мутный небосклон — Фет)|Хандра («Когда на серый мутный небосклон…»)]]
* [[Ночь и день (Фет)|Ночь и день]]
* [[Эпитафия (Фет)|Эпитафия]]
* [[Арабеск (Фет)|Арабеск]]
* [[Вечерний звон (Фет)|Вечерний звон (Памяти Козлова)]]
* [[Водопад (Фет)|Водопад]]
* I. [[Солнце потухло, плавает запах (Фет)|«Солнце потухло, плавает запах…»]]
* II. [[Когда петух (Фет)|«Когда петух…»]]
* III. [[Ты мне простишь, мой друг, что каждый раз (Фет)|«Ты мне простишь, мой друг, что каждый раз…»]]
* IV. [[Сними твою одежду дорогую (Фет)|«Сними твою одежду дорогую…»]]
* V. [[Не плачь, моя душа! ведь сердцу не легко (Фет)|«Не плачь, моя душа! ведь сердцу не легко…»]]
* VI. [[Доволен я на дне моей души (Фет)|«Доволен я на дне моей души…»]]
* VII. [[Над морем спит косматый бор (Фет)|«Над морем спит косматый бор…»]]
* VIII. [[На балконе золочёном (Фет)|«На балконе золочёном…»]]
* IX. [[Посмотри, наш боец зашатался, упал (Фет)|«Посмотри, наш боец зашатался, упал…»]]
* Х. [[Она легка, как тонкий пар (Фет)|«Она легка, как тонкий пар…»]]
* XI. [[Уж серпы на плеча взложив, усталые жницы (Фет)|«Уж серпы на плеча взложив, усталые жницы…»]]

==== Переводы ====
===== I. Из [[Автор:Иоганн Вольфганг фон Гёте|Гёте]] =====
* [[Майская песня (Гёте; Фет)|Майская песня]]
* [[Ночные думы (Гёте; Фет)|Ночные думы]]
* [[Первая потеря (Гёте; Фет)|Первая потеря]]
* [[Певец (Гёте; Фет)|Певец]]
* [[Прекрасная ночь (Оставляю домик милой — Гёте; Фет)|Прекрасная ночь]]
* [[Утренняя жалоба (Гёте; Фет)|Утренняя жалоба]]

===== II. Из [[Автор:Фридрих Шиллер|Шиллера]] =====
* [[Вечер (Шиллер; Фет)|Вечер]]
* [[Надежда (Шиллер; Фет)|Надежда]]
* [[Дифирамб (Шиллер; Фет)|Дифирамб]]

===== III. Из [[Автор:Гораций|Горация]] =====
* [[К Пирре (Гораций; Фет)|К Пирре (Ode V. Lib. I)]]
* [[К Лидии (Гораций; Фет)|К Лидии (Ode XXV. Lib. I)]]

===== IV. Из [[Автор:Альфонс де Ламартин|Ламартина]] =====
* [[Озеро (Ламартин; Фет)|Озеро]]
* [[Призывание (Ламартин; Фет)|Призывание]]

==== &lt;!-- Заключительное стихотворение --&gt;====
* [[Стократ блажен, когда я мог стяжать (Фет)|«Стократ блажен, когда я мог стяжать…»]]

=== Стихотворения (1850) ===
==== [[Снега (Фет)|Снега]] ====
* I. [[Я русский, я люблю молчанье ночи мразной (Фет)|«Я русский, я люблю молчанье ночи мразной…»]]
* II. [[Знаю я, что ты, малютка (Фет)|«Знаю я, что ты, малютка…»]]
* III. [[Вот утро севера — сонливое, скупое (Фет)|«Вот утро севера, сонливое, скупое…»]]
* IV. [[Ветер злой, ветр крутой в поле (Фет)|«Ветер злой, ветр крутой в поле…»]]
* V. [[Печальная берёза (Фет)|«Печальная берёэа…»]]
* VI. [[Кот поёт, глаза прищуря (Фет)|«Кот поёт, глаза прищуря…»]]
* VII. [[Чудная картина (Фет)|«Чудная картина…»]]
* VIII. [[Ночь светла, мороз сияет (Фет)|«Ночь светла, мороз сияет…»]]
* IX. [[На двойном стекле узоры (Фет)|«На двойном стекле узоры…»]]

==== [[Гадания (Фет)|Гадания]] ====
* I. [[Зеркало в зеркало, с трепетным лепетом (Фет)|«Зеркало в зеркало, с трепетным лепетом…»]]
* II. [[Слушай одна ты — нам не годится (Фет)|«Слушай одна ты — нам не годится…»]]
* III. [[Ночь крещенская морозна (Фет)|«Ночь крещенская морозна…»]]
* IV. [[Помню я: старушка няня (Фет)|«Помню я: старушка няня…»]]
* V. [[Перекрёсток, где ракитка (Фет)|«Перекресток, где ракитка…»]]

==== [[Мелодии (Фет)|Мелодии]] ====
* 1. [[Перлы восточные — зубы у ней (Фет)|«Перлы восточные — зубы у ней…»]]
* 2. [[Как ум к ней идёт, как к ней чувство идёт (Фет)|«Как ум к ней идёт, как к ней чувство идёт…»]]
* 3. [[Не отходи от меня (Фет)|«Не отходи от меня…»]]
* 4. [[Утром курится поляна (Фет)|«Утром курится поляна…»]]
* 5. [[Тихая, звёздная ночь (Фет)|«Тихая звёздная ночь…»]]
* 6. [[Я полон дум, когда, закрывши вежды (Фет)|«Я полон дум, когда, закрывши вежды…»]]
* 7. [[Буря на небе вечернем (Фет)|«Буря на небе вечернем…»]]
* 8. [[Давно ль под волшебные звуки (Фет)|«Давно ль под волшебные звуки…»]]
* 9. [[Notturno (Фет)|Nocturno («Ты спишь один, забыт на месте диком…»)]]
* 10. [[Когда я блестящий твой локон целую (Фет)|«Когда я блестящий твой локон целую…»]]
* 11. [[В руке с тамбурином, в глазах с упоеньем (Фет)|«В руке с тамбурином, в глазах с упоеньем…»]]
* 12. [[Я узнаю тебя и твой белый вуаль (Фет)|«Я узнаю тебя и твой белый вуаль…»]]
* 13. [[Мы ехали двое… Под нею (Фет)|«Мы ехали двое… Под нею…»]]
* 14. [[За красавицу-соседку (Фет)|«За красавицу-соседку…»]]
* 15. [[Тёплым ветром потянуло (Фет)|«Тёплым ветром потянуло…»]]
* 16. [[Между счастием вечным твоим и моим (Фет)|«Между счастием вечным твоим и моим…»]]
* 17. [[Если зимнее небо звездами горит (Фет)|«Если зимнее небо звездами горит…»]]
* 18. [[Полуночные образы реют (Фет)|«Полуночные образы реют…»]]
* 19. [[Я долго стоял неподвижно (Фет)|«Я долго стоял неподвижно…»]]
* 20. [[Шумела полночная вьюга (Фет)|«Шумела полночная вьюга…»]]
* 21. [[Улыбка томительной скуки (Фет)|«Улыбка томительной скуки…»]]
* 22. [[Серенада (Тихо вечер погарает — Фет)|Серенада («Тихо вечер погарает…»)]]
* 23. [[Тихо ночью на степи (Фет)|«Тихо ночью на степи…»]]
* 24. [[За кормою струйки вьются (Фет)|«За кормою струйки вьются…»]]
* 25. [[О, солнце глаз бессонных, — звёздный луч (Байрон; Фет)|Из Байрона («О солнце глаз бессонных — звездный луч…»)]]
* 26. [[Прощай, Тереза! (Мур; Фет)|Из Мура («Прощай, Тереза! Печальные тучи…»)]]
* 27. [[Мы одни; из сада в стёкла окон (Фет)|«Мы одни; из сада в стёкла окон…»]]
* 28. [[Недвижные очи, безумные очи (Фет)|«Недвижные очи, безумные очи…»]]
* 29. [[Весеннее небо глядится (Фет)|«Весеннее небо глядится…»]]
* 30. [[Как мошки зарёю (Фет)|«Как мошки зарёю…»]]
* 31. [[Спи — еще зарёю (Фет)|«Спи — еще зарёю…»]]
* 32. [[Veille sur ce que j’aime (Фет)|Veille sur ce que j’aime]]
* 33. [[Как отрок зарёю (Фет)|«Как отрок зарёю…»]]
* 34. [[Свеж и душист твой роскошный венок (Фет)|«Свеж и душист твой роскошный венок…»]]
* 35. [[Младенческой ласки доступен мне лепет (Фет)|«Младенческой ласки доступен мне лепет…»]]

==== [[Вечера и ночи (Фет)|Вечера и ночи]] ====
* І. [[Право, от полной души я благодарен соседу (Фет)|«Право, от полной души я благодарен соседу…»]]
* ІІ. [[Вдали огонёк за рекою (Фет)|«Вдали огонёк за рекою…»]]
* III. [[Я люблю многое, близкое сердцу (Фет)|«Я люблю многое, близкое сердцу…»]]
* IV. [[Скучно мне вечно болтать о том, что высоко, прекрасно (Фет)|«Скучно мне вечно болтать о том, что высоко, прекрасно…»]]
* V. [[Долго ещё прогорит Веспера скромная лампа (Фет)|«Долго ещё прогорит Веспера скромная лампа…»]]
* VI. [[Я жду… Соловьиное эхо (Фет)|«Я жду… Соловьиное эхо…»]]
* VII. [[Здравствуй! тысячу раз мой привет тебе, ночь! (Фет)|«Здравствуй! тысячу раз мой привет тебе, ночь!..»]]
* VIII. [[Друг мой, бессильны слова, одни поцелуи всесильны (Фет)|«Друг мой, бессильны слова, — одни поцелуи всесильны…»]]
* IX. [[Ночью как-то вольнее дышать мне (Фет)|«Ночью как-то вольнее дышать мне…»]]
* Х. [[Рад я дождю… От него тучнеет мягкое поле (Фет)|«Рад я дождю… От него тучнеет мягкое поле…»]]
* XI. [[Слышишь ли ты, как шумит крылами угольное стадо? (Фет)|«Слышишь ли ты, как шумит крылами угольное стадо?..»]]
* XII. [[Каждое чувство бывает понятней мне ночью, и каждый (Фет)|«Каждое чувство бывает понятней мне ночью, и каждый…»]]
* XIII. [[Любо мне в комнате ночью стоять у окошка в потёмках (Фет)|«Любо мне в комнате ночью стоять у окошка в потёмках…»]]
* XIV. [[Летний вечер тих и ясен (Фет)|«Летний вечер тих и ясен…»]]
* XV. [[Что за вечер! А ручей (Фет)|«Что за вечер, а ручей…»]]

==== Талисман ====
* [[Талисман (Фет)|Талисман]]. ''Поэма''

==== Баллады ====
* [[Змей (Фет)|Змей]]
* [[Сильфы (Фет)|Сильфы]]
* [[Вампир (Фет)|Вампир]]
* [[Метель (Фет)|Метель]]
* [[Дозор (Фет)|Дозор]]
* [[Геро и Леандр (Фет)|Гера и Леандр]]
* [[Ворот (Фет)|Ворот]]
* [[На дворе не слышно вьюги (Фет)|«На дворе не слышно вьюги…»]]
* [[Легенда (Фет)|Легенда]]

==== Сонеты ====
* I. [[О, для тебя я сделаюсь поэтом! (Фет)|«О, для тебя я сделаюсь поэтом!…»]]
* II. [[Смотреть на вас и странно мне, и больно (Фет)|«Смотреть на вас и странно мне, и больно…»]]
* III. [[Рассказывал я много глупых снов (Фет)|«Рассказывал я много глупых снов…»]]
* IV. [[Владычица Сиона, пред тобою (Фет)|«Владычица Сиона, пред тобою…»]]
* V. [[Мадонна (Фет)|Мадонна]]
* VI. [[Москва (Фет)|Москва (из Кёрнера)]]

==== Соловей и роза ====
* [[Соловей и роза (Фет)|Соловей и роза]]

==== [[Элегии (Фет)|Элегии]] ====
* 1. [[О, долго буду я, в молчанье ночи тайной (Фет)|«О, долго буду я в молчаньи ночи тайной…»]]
* 2. [[Когда мои мечты за гранью прошлых дней (Фет)|«Когда мои мечты за гранью прошлых дней…»]]
* 3. [[Когда мечтательно я предан тишине (Фет)|«Когда мечтательно я предан тишине…»]]
* 4. [[Помедли… люди спят; медлительной царицей (Фет)|«Помедли… люди спят; медлительной царицей…»]]
* 5. [[Странное чувство какое-то в несколько дней овладело (Фет)|«Странное чувство какое-то в несколько дней овладело…»]]
* 6. [[Виноват ли я, что долго месяц (Фет)|«Виноват ли я, что долго месяц…»]]
* 7. [[Я знаю, гордая, ты любишь самовластье (Фет)|«Я знаю, гордая, ты любишь самовластье…»]]
* 8. [[Её не знает свет, — она ещё ребёнок (Фет)|«Её не знает свет — она ещё ребенок…»]]
* 9. [[Эх, шутка-молодость! Как новый, ранний снег (Фет)|«Эх, шутка-молодость! как новый, ранний снег…»]]
* 10. [[Лозы мои за окном разрослись живописно и даже (Фет)|«Лозы мои за окном разрослись живописно и даже…»]]
* 11. [[Тебе в молчании я простираю руку (Фет)|«Тебе в молчанин я простираю руку…»]]

==== Саконтала ====
* [[Саконтала (Фет)|Саконтала]]

==== [[Подражания восточному (Фет)|Подражание восточному]] ====
* 1. [[Я люблю его жарко: он тигром в бою (Фет)|«Я люблю его жарко: он тигром в бою…»]]
* 2. [[Обременённый славой мира (Саади; Фет)|Из Саади («Обременённый славой мира…»)]]
* 3. [[Язык цветов (Фет)|Язык цветов]]
* 4. [[Не дивись, что я черна (Фет)|«Не дивись, что я черна…»]]

==== К Офелии ====
* I. [[Как идёт к вам чепчик новый (Фет)|«Как идёт к вам чепчик новый…»]]
* II. [[Не здесь ли ты лёгкою тенью (Фет)|«Не здесь ли ты лёгкою тенью…»]]
* III. [[Сосна так темна, хоть и месяц (Фет)|«Сосна так темна, хоть и месяц…»]]
* IV. [[Как майский голубоокий (Фет)|«Как майский голубоокий…»]]
* V. [[Я болен, Офелия, милый мой друг (Фет)|«Я болен, Офелия, милый мой друг!..»]]
* VI. [[Офелия гибла и пела (Фет)|«Офелия гибла и пела…»]]
* VII. [[Как ангел неба безмятежный (Фет)|«Как ангел неба безмятежный…»]]

==== [[Антологические стихотворения (Фет)|Антологические стихотворения]] ====
* 1. ''[[Греция (Фет)|Греция]]''
* 2. ''[[Когда петух (Фет)|«Когда петух…»]]''
* 3. [[Вакханка (Фет)|Вакханка («Под тенью сладостной полуденного сада…»)]]
* 4. [[Диана (Фет)|Диана]]
* 5. [[Влажное ложе покинувши, Феб златокудрый направил (Фет)|«Влажное ложе покинувши, Феб златокудрый направил…»]]
* 6. [[Кусок мрамора (Фет)|Кусок мрамора]]
* 7. [[С корзиной, полною цветов, на голове (Фет)|«С корзиной, полною цветов, на голове…»]]
* 8. [[Подражание XVI идиллии Биона (Фет)|Подражание XVI идиллии Биона]]
* 9. [[Нептуну Леверрье (Фет)|Нептуну]]
* 10. ''[[Водопад (Фет)|Водопад]]''
* 11. [[Архилох (Фет)|Архилох]]
* 12. [[К Лезбии (Катулл; Фет)|Из Катулла («Давай любить и жить, о Лезбия, со мной!..»)]]
* 13. [[К юноше (Фет)|К юноше]]
* 14. ''[[Застольная песня (Фет)|Застольная песня]]''
* 15. [[Питомец радости, покорный наслажденью (Фет)|«Питомец радости, покорный наслажденью…»]]
* 16. [[В златом сиянии лампады полусонной (Фет)|«В златом сиянии лампады полусонной…»]]
* 17. [[Уснуло озеро; безмолвен чёрный лес|«Уснуло озеро; безмолвен чёрный лес…»]]
* 18. [[Сядь, Вафилл, в тени отрадной (Анакреон; Фет)|Из Анакреона («Сядь, Вафил, в тени отрадной…»)]]
* 19. [[Многим богам в тишине я фимиам воскуряю (Фет)|«Многим богам в тишине я фимиам воскуряю…»]]
* 20. [[К красавцу (Фет)|К красавцу]]

==== [[Разные стихотворения (Фет)|Разные стихотворения]] ====
* 1. [[Эти думы, эти грёзы (Фет)|«Эти думы, эти грёзы…»]]
* 2. Хандра
** (1) [[Непогода — осень — куришь (Фет)|«Непогода — осень — куришь…»]]
** (2) [[Не ворчи, мой кот-мурлыка (Фет)|«Не ворчи, мой кот-мурлыка…»]]
** (3) [[Друг мой! я сегодня болен (Фет)|«Друг мой! я сегодня болен…»]]
* 3. [[На водах Гвадалквивира (Фет)|«На водах Гвадалквивира…»]]
* 4. [[Венеция ночью (Фет)|Венеция ночью]]
* 5. [[Поделись живыми снами (Фет)|«Поделись живыми снами…»]]
* 6. [[Весна (Фет)|Весна («Уж верба вся пушистая…»)]]
* 7. [[Посвящение к Фаусту (Фет)|Посвящение к Фаусту (Г — ву)]]
* 8. [[Добрый день (Фет)|Добрый день]]
* 9. [[К картине (Фет)|К картине]]
* 10. [[Курган (Фет)|Курган]]
* 11. [[Полно спать: тебе две розы (Фет)|«Полно спать: тебе две розы…»]]
* 12. [[Ты говоришь мне: прости! (Фет)|«Ты говоришь мне: прости!..»]]
* 13. [[Тучка (Фет)|Тучка]]
* 14. [[Свобода и неволя (Фет)|Свобода и неволя]]
* 15. [[Сядь у моря — жди погоды (Фет)|«Сядь у моря — жди погоды…»]]
* 16. [[Б......м. При получении цветов и нот (Фет)|Б......м. При получении цветов и нот]]
* 17. [[Колыбельная песня (Фет)|Колыбельная песня]]
* 18. [[Я знал её малюткою кудрявой (Фет)|«Я знал её малюткою кудрявой…»]]
* 19. [[Ещё весна, — как будто неземной (Фет)|«Ещё весна — как будто неземной…»]]
* 20. [[Лихорадка (Фет)|Лихорадка]]
* 21. [[О, не зови! страстей твоих так звонок (Фет)|«О, не зови! страстей твоих так звонок…»]]
* 22. [[Дитя, покорное любви (Фет)|«Дитя, покорное любви…»]]
* 23. [[А. Л. Бржеской (Я вам пророчил поклоненье — Фет)|А. Л. Бржеской («Я вам пророчил поклоненье…»)]]
* 24. [[Под палаткою пунцовой (Фет)|«Под палаткою пунцовой…»]]
* 25. [[Эоловы арфы (Фет)|Эоловы арфы]]
* 26. [[После раннего ненастья (Фет)|«После раннего ненастья…»]]
* 27. [[Мудрым нужно слово света (Фет)|«Мудрым нужно слово света…»]]
* 28. [[Мы с тобой не просим чуда (Фет)|«Мы с тобой не просим чуда…»]]
* 29. [[Я пришёл к тебе с приветом (Фет)|«Я пришел к тебе с приветом…»]]
* 30. [[Облаком волнистым (Фет)|Даль («Облаком волнистым…»)]]
* 31. [[Моя Ундина (Фет)|Моя Ундина]]
* 32. [[Перчатка (Фет)|Перчатка]]
* 33. [[На заре ты её не буди (Фет)|«На заре ты её не буди…»]]
* 34. [[Какая холодная осень (Фет)|«Какая холодная осень…»]]
* 35. [[Деревня (Фет)|Деревня]]
* 36. [[Ах, дитя, к тебе привязан (Фет)|«Ах, дитя, к тебе привязан…»]]
* 37. [[В небесах летают тучи (Фет)|«В небесах летают тучи…»]]
* 38. [[Узник (Фет)|Узник]]
* 39. [[Ночь. Не слышно городского шума (Фет)|«Ночь. Не слышно городского шума…»]]
* 40. [[Видение (Фет)|Видение («Не ночью, не лживо…»)]]
* 41. [[Ave Maria (Фет)|Ave Maria]]
* 42. [[Опять я затеплю лампаду (Фет)|«Опять я затеплю лампаду…»]]

==== Из Гейне ====
* 1. [[Красавица-рыбачка (Гейне; Фет)|«Красавица-рыбачка…»]]
* 2. [[На севере дуб одинокий (Гейне; Фет)|«На севере дуб одинокий…»]]
* 3. [[Из слёз моих много родится (Гейне; Фет)|«Из слёз моих много родится…»]]
* 4. [[Хотел я с тобою остаться (Гейне; Фет)|«Хотел я с тобою остаться…»]]
* 5. [[Твои пылают щёки (Гейне; Фет)|«Твои пылают щёки…»]]
* б. [[По бульварам Саламанки (Гейне; Фет)|«По бульварам Саламанки…»]]
* 7. [[Как цвет, ты чиста и прекрасна (Гейне; Фет)|«Как цвет ты чиста и прекрасна…»]]
* 8. [[Ах, опять всё те же глазки (Гейне; Фет)|«Ах, опять всё те же глазки…»]]
* 9. [[Как луна, светя во мраке (Гейне; Фет)|«Как луна, светя во мраке…»]]
* 10. [[Ланитой к ланите моей приложись (Гейне; Фет)|«Ланитой к ланите моей приложись…»]]
* 11. [[Дитя, мои песни далёко (Гейне; Фет)|«Дитя! мои песни далёко…»]]
* 12. [[Я плакал во сне: мне приснилось (Гейне; Фет)|«Я плакал во сне: мне приснилось…»]]
* 13. [[Горная идиллия (Гейне; Фет)|Горная идиллия]]
* 14. [[Посейдон (Гейне; Фет)|Посейдон]]

=== Стихотворения (1856) ===
&lt;blockquote&gt;
Собрание стихотворений, предлагаемое читателю, составилось вследствие строгого выбора между произведениями, уже изданными автором. Многие из них подверглись поправкам и сокращениям; некоторые, новые, прибавлены. Автор надеется, что в теперешнем своем виде они более прежнего достойны благосклонного внимания публики и беспристрастной критической оценки.

''С. Петербург. &lt;br&gt;Февраль 1856.''
&lt;/blockquote&gt;

==== [[Элегии (Фет)|Элегии]] ====
* I. ''[[О, долго буду я, в молчанье ночи тайной (Фет)|«О, долго буду я в молчаньи ночи тайной…»]]''
* II. ''[[Когда мои мечты за гранью прошлых дней (Фет)|«Когда мои мечты за гранью прошлых дней…»]]''
* III. ''[[Когда мечтательно я предан тишине (Фет)|«Когда мечтательно я предан тишине…»]]''
* IV. ''[[Постой! здесь хорошо! зубчатой и широкой (Фет)|«Постой! здесь хорошо! зубчатой и широкой…»]]''
* V. ''[[Странное чувство какое-то в несколько дней овладело (Фет)|«Странное чувство какое-то в несколько дней овладело…»]]''
* VI. ''[[Я знаю, гордая, ты любишь самовластье (Фет)|«Я знаю, гордая, ты любишь самовластье…»]]''
* VII. ''[[Её не знает свет, — она ещё ребёнок (Фет)|«Её не знает свет — она еще ребенок…»]]''
* VIII. ''[[Эх, шутка-молодость! Как новый, ранний снег (Фет)|«Эх, шутка-молодость! как новый ранний снег…»]]''
* IX. ''[[Лозы мои за окном разрослись живописно и даже (Фет)|«Лозы мои за окном разрослись живописно и даже…»]]''
* X. [[Не говори, мой друг: «Она меня забудет…» (Фет)|«Не говори, мой друг: «Она меня забудет…»]]
* XI. [[Не спится. Дай зажгу свечу. К чему читать? (Фет)|«Не спится. Дай зажгу свечу. К чему читать?..»]]

==== Подражания восточному ====
==== К Офелии ====
==== Снега ====
==== Гадания ====
==== Мелодии ====
==== Вечера и ночи ====
==== Баллады ====
==== Антологические стихотворения ====
==== Разные стихотворения ====

=== Стихотворения (1863). Часть I ===
&lt;blockquote&gt;
Издание моих стихотворений, появившееся в 1856 году, распродано. В этом я вижу доказательство, что Муза моя не без добрых друзей. Для них-то предпринимаю новое полное собрание, в которое войдут не только оригинальные пиесы, но и переводы. Не могу при этом не заявить искренней признательности тем друзьям поэтам, эстетическому вкусу которых я вверил вполне издание 1856 года. Эти друзья могут убедиться, что и в предлежащие два тома вновь вошла всего одна пиеса, случайно ими забытая, из прежней моей деятельности, а из последующей и всех переводов включены только те, которые, хотя и поодиночке, были ими одобрены.
&lt;/blockquote&gt;

==== Элегии ====
==== Подражания восточному ====
==== К Офелии ====
==== Снега ====
==== Гадания ====
==== Мелодии ====
==== Вечера и ночи ====
==== Баллады ====
==== Антологические стихотворения ====
==== Море ====
==== Весна ====
==== Разные стихотворения ====
* LXII. [[Псовая охота (Фет)|Псовая охота]]

==== &lt;!-- Заключительный раздел --&gt; ====
* [[Сабина (Фет)|Сабина]]. ''Поэма''

===[[Вечерние огни (Фет)|Вечерние огни]]===
====[[Вечерние огни (Фет)/Выпуск первый|Выпуск первый]], 1883====
[[Окна в решётках, и сумрачны лица (Фет)|«Окна в решётках, и сумрачны лица…»]] ''1882''

'''Элегии и думы'''
{{#lst:Вечерние огни (Фет)/Выпуск первый|Элегии и думы}}

'''Море'''
{{#lst:Вечерние огни (Фет)/Выпуск первый|Море}}

'''Снега'''
{{#lst:Вечерние огни (Фет)/Выпуск первый|Снега}}

'''Весна'''
{{#lst:Вечерние огни (Фет)/Выпуск первый|Весна}}

'''Мелодии'''
{{#lst:Вечерние огни (Фет)/Выпуск первый|Мелодии}}

'''Romanzero'''
{{#lst:Вечерние огни (Фет)/Выпуск первый|Romanzero}}

'''Разные стихотворения'''
{{#lst:Вечерние огни (Фет)/Выпуск первый|Разные стихотворения}}

'''Послания'''
{{#lst:Вечерние огни (Фет)/Выпуск первый|Послания}}

====[[Вечерние огни (Фет)/Выпуск второй|Выпуск второй]], 1885====
{{#lst:Вечерние огни (Фет)/Выпуск второй|список}}

====[[Вечерние огни (Фет)/Выпуск третий|Выпуск третий]], 1888====
{{#lst:Вечерние огни (Фет)/Выпуск третий|список}}

====[[Вечерние огни (Фет)/Выпуск четвёртый|Выпуск четвёртый]], 1891====
{{#lst:Вечерние огни (Фет)/Выпуск четвёртый|список}}

====[[Вечерние огни (Фет)/Выпуск пятый|Выпуск пятый]], 1894====
{{#lst:Вечерние огни (Фет)/Выпуск пятый|список}}

====[[Вечерние огни (Фет)/Выпуск шестой|Выпуск шестой]], 1901====
====В алфавитном порядке====
* [[Alter ego (Фет)|Alter ego («Как лилея глядится в нагорный ручей…»)]], 1878
* [[Аваддон (Фет)|Аваддон («Ангел, и лев, и телец, и орёл…»)]], 1883
* [[Алмаз (Фет)|Алмаз]], 1888
* [[В благословенный день, когда стремлюсь душою (Фет)|«В благословенный день, когда стремлюсь душою…»]]
* [[Весна и ночь покрыли дол (Фет)|«Весна и ночь покрыли дол…»]], 1856 или 1857
* [[В полуночной тиши бессонницы моей (Фет)|«В полуночной тиши бессонницы моей…»]], 1888
* [[Вольный сокол (Фет)|Вольный сокол]]
* [[В степной глуши, над влагой молчаливой (Фет)|«В степной глуши, над влагой молчаливой…»]], 1867
* [[Всё, всё моё, что есть и прежде было (Фет)|«Всё, всё моё, что есть и прежде было…»]], 1887
* [[Всё, что волшебно так манило (Фет)|«Всё, что волшебно так манило…»]], 1892
* [[Встаёт мой день, как труженик убогий (Фет)|«Встаёт мой день, как труженик убогий…»]]
* [[В тиши и мраке таинственной ночи (Фет)|«В тиши и мраке таинственной ночи…»]], 1864
* [[Говорили в древнем Риме (Фет)|«Говорили в древнем Риме…»]], 1883
* [[Горная высь (Фет)|Горная высь («Превыше туч, покинув горы…»)]], 1886
* [[Добро и зло (Фет)|Добро и зло («Два мира властвуют от века…»)]], 1892
* [[Дул север. Плакала трава (Фет)|«Дул север. Плакала трава…»]], 1880
* [[Её не знает свет, — она ещё ребёнок (Фет)|«Её не знает свет,&amp;nbsp;— она ещё ребёнок…»]], 1847
* [[Е. П. Ковалевскому (Фет)|Е. П. Ковалевскому]]
* [[Ещё люблю, ещё томлюсь (Фет)|«Ещё люблю, ещё томлюсь…»]], 1890
* [[Ещё одно забывчивое слово (Фет)|«Ещё одно забывчивое слово…»]], 1884
* [[Жизнь пронеслась без явного следа (Фет)|«Жизнь пронеслась без явного следа…»]], 1864
* [[Заря прощается с землёю (Фет)|«Заря прощается с землёю…»]], 1858
* [[Измучен жизнью, коварством надежды (Фет)|«Измучен жизнью, коварством надежды…»]], 1864
* {{2O|Италия (Фет)|Италия («Италия, ты сердцу солгала!..»)}}, между 1856 и 1858
* [[Какая грусть! Конец аллеи (Фет)|«Какая грусть! Конец аллеи…»]], 1862
* [[Кляните нас: нам дорога свобода (Фет)|«Кляните нас: нам дорога свобода…»]], 1891
* [[Когда Божественный бежал людских речей (Фет)|«Когда Божественный бежал людских речей…»]], 1874
* [[Когда мечтательно я предан тишине (Фет)|«Когда мечтательно я предан тишине…»]]
* [[Когда мои мечты за гранью прошлых дней (Фет)|«Когда мои мечты за гранью прошлых дней…»]]
* [[Когда читала ты мучительные строки (Фет)|«Когда читала ты мучительные строки…»]]
* [[Кровию сердца пишу я к тебе эти строки (Фет)|«Кровию сердца пишу я к тебе эти строки…»]]
* [[Ласточки (Фет)|Ласточки («Природы праздный соглядатай…»)]], 1884
* [[Лозы мои за окном разрослись живописно и даже (Фет)|«Лозы мои за окном разрослись живописно и даже…»]]
* [[На зелёных уступах лесов (Фет)|«На зелёных уступах лесов…»]], 1886
* [[На кресле отвалясь, гляжу на потолок (Фет)|«На кресле отвалясь, гляжу на потолок…»]]
* [[Напрасно (Фет)|«Напрасно…»]], 1852
* [[На развалинах цезарских палат (Фет)|На развалинах цезарских палат («Над грудой мусора, где плющ тоскливо вьётся…»)]]
* [[На смерть А. В. Дружинина (Фет)|На смерть А. В. Дружинина]], 1864
* [[Не говори, мой друг: &quot;Она меня забудет...&quot; (Фет)|«Не говори, мой друг: „Она меня забудет…“»]]
* [[Нежданный дождь (Фет)|Нежданный дождь («Всё тучки, тучки, а кругом…»)]] ''1866''
* [[Нельзя (Фет)|Нельзя («Заря. Сияет край востока…»)]] ''1858''
* [[Не первый год у этих мест (Фет)|«Не первый год у этих мест…»]]
* [[Не спится. Дай зажгу свечу. К чему читать? (Фет)|«Не спится. Дай зажгу свечу. К чему читать?..»]] ''1854''
* [[Не упрекай, что я смущаюсь (Фет)|«Не упрекай, что я смущаюсь…»]]
* [[Нет, даже не тогда, когда, стопой воздушной (Фет)|«Нет, даже не тогда, когда, стопой воздушной…»]]
* [[Не тем, Господь, могуч, непостижим (Фет)|«Не тем, Господь, могуч, непостижим…»]], 1879
* [[Нетленностью божественной одеты (Фет)|«Нетленностью божественной одеты…»]]
* [[Нет, я не изменил. До старости глубокой (Фет)|«Нет, я не изменил. До старости глубокой…»]]
* [[Никогда (Фет)|Никогда («Проснулся я. Да, крышка гроба. — Руки…»)]]
* [[Ничтожество (Фет)|Ничтожество («Тебя не знаю я. Болезненные крики…»)]]
* [[Ночь и я, мы оба дышим (Фет)|«Ночь и я, мы оба дышим…» (Фонтан)]], 1891
* [[О нет, не стану звать утраченную радость (Фет)|«О нет, не стану звать утраченную радость…»]]
* [[О, долго буду я, в молчанье ночи тайной (Фет)|«О, долго буду я, в молчанье ночи тайной…»]]
* [[О, как волнуюся я мыслию больною (Фет)|«О, как волнуюся я мыслию больною…»]]
* [[О, этот сельский день и блеск его красивый (Фет)|«О, этот сельский день и блеск его красивый…»]]
* [[Оброчник (Фет)|Оброчник]], 1889
* [[Одинокий дуб (Фет)|Одинокий дуб («Смотри, — синея друг за другом…»)]]
* [[Одним толчком согнать ладью живую (Фет)|«Одним толчком согнать ладью живую…»]]
* [[Озираясь на юность тревожно (Фет)|«Озираясь на юность тревожно…»]], 1889
* [[Окна в решётках, и сумрачны лица (Фет)|«Окна в решётках, и сумрачны лица…»]]
* [[Опавший лист дрожит от нашего движенья (Фет)|«Опавший лист дрожит от нашего движенья…»]]
* [[Осень (Фет)|Осень («Как грустны сумрачные дни…»)]]
* [[Отошедшей (Фет)|Отошедшей]], 1878
* [[Памяти В. П. Боткина (Фет)|Памяти В. П. Боткина]], 1869
* [[Памяти Д. Л. Крюкова (Фет)|Памяти Д. Л. Крюкова]]
* [[Памяти Н. Я. Данилевского (Фет)|Памяти Н.&amp;nbsp;Я.&amp;nbsp;Данилевского («Если жить суждено и на свет не родиться нельзя…»)]], 1868
* {{2O|Под небом Франции, среди столицы света (Фет)|«Под небом Франции, среди столицы света…»}}, 1856
* {{2O|Пойду навстречу к ним знакомою тропою (Фет)|«Пойду навстречу к ним знакомою тропою…»}}, опубл. в 1859
* [[Последнее слово (Фет)|Последнее слово («Я громом их в отчаяньи застигну…»)]], 1847
* [[Постой! здесь хорошо! зубчатой и широкой (Фет)|«Постой! здесь хорошо! зубчатой и широкой…»]]
* [[Поэтам (Фет)|Поэтам («Сердце трепещет отрадно и больно…»)]]
* [[Прости — и всё забудь в безоблачный ты час (Фет)|«Прости&amp;nbsp;— и всё забудь в безоблачный ты час…»]]
* [[Прости! во мгле воспоминанья (Фет)|«Прости! во мгле воспоминанья…»]]
* [[Роза (Фет)|Роза («У пурпурной колыбели…»)]], 1864
* [[Руку бы снова твою мне хотелось пожать! (Фет)|«Руку бы снова твою мне хотелось пожать!..»]]
* [[С солнцем склоняясь за тёмную землю (Фет)|«С солнцем склоняясь за тёмную землю…»]]
* [[Светил нам день, будя огонь в крови (Фет)|«Светил нам день, будя огонь в крови…»]]
* [[Светоч (Фет)|Светоч («Ловец, все дни отдавший лесу…»)]], 1885
* [[Севастопольское братское кладбище (Фет)|Севастопольское братское кладбище («Какой тут дышит мир! Какая славы тризна…»)]], 1887
* [[Смерти (Когда, измучен жаждой счастья — Фет)|Смерти («Когда, измучен жаждой счастья…»)]], 1856 или 1857
* [[Смерти (Я в жизни обмирал и чувство это знаю — Фет)|Смерти («Я в жизни обмирал и чувство это знаю…»)]], 1884
* [[Смерть (Фет)|Смерть («Я жить хочу! — кричит он, дерзновенный…»)]]
* [[Солнце садится, и ветер утихнул летучий (Фет)|«Солнце садится, и ветер утихнул летучий…»]]
* [[Среди звёзд (Фет)|Среди звёзд («Пусть мчитесь вы, как я покорны мигу…»)]]
* [[Старые письма (Фет)|Старые письма («Давно забытые, под лёгким слоем пыли…»)]]
* [[Страницы милые опять персты раскрыли (Фет)|«Страницы милые опять персты раскрыли…»]]
* [[Странное чувство какое-то в несколько дней овладело (Фет)|«Странное чувство какое-то в несколько дней овладело…»]]
* [[Тебе в молчании я простираю руку (Фет)|«Тебе в молчании я простираю руку…»]]
* [[Теперь (Фет)|Теперь («Мой прах уснёт забытый и холодный…»)]]
* [[Томительно-призывно и напрасно (Фет)|«Томительно-призывно и напрасно…»]]
* [[Ты отстрадала, я ещё страдаю (Фет)|«Ты отстрадала, я ещё страдаю…»]]
* [[Тяжело в ночной тиши (Фет)|«Тяжело в ночной тиши…»]], 1892
* [[Угасшим звёздам (Фет)|Угасшим звёздам («Долго ль впивать мне мерцание ваше…»)]], 1890
* [[Устало всё кругом: устал и цвет небес (Фет)|«Устало всё кругом: устал и цвет небес…»]]
* [[Учись у них — у дуба, у берёзы (Фет)|«Учись у них&amp;nbsp;— у дуба, у берёзы…»]], 1883
* [[Хоть счастие судьбой даровано не мне (Фет)|«Хоть счастие судьбой даровано не мне…»]]
* [[Целый заставила день меня промечтать ты сегодня (Фет)|«Целый заставила день меня промечтать ты сегодня…»]]
* [[Эх, шутка-молодость! Как новый, ранний снег (Фет)|«Эх, шутка-молодость! Как новый, ранний снег…»]]
* [[Я знаю, гордая, ты любишь самовластье (Фет)|«Я знаю, гордая, ты любишь самовластье…»]], 1847
* {{2O|Я потрясён, когда кругом (Фет)|«Я потрясён, когда кругом…»}}, 1885

=== Послания, посвящения и стихотворения на случай ===
* {{2О|Ответ Тургеневу (Фет)|Ответ Тургеневу («Поэт! ты хочешь знать, за что такой любовью…»)}} ''1856''
* {{2О|Тургеневу (Фет)|Тургеневу («Из мачт и паруса, — как честно он служил…»)}}
* {{2О|А. П. Боткиной при получении апельсинов (Фет)|А.&amp;nbsp;П.&amp;nbsp;Боткиной при получении апельсинов («Вот спасибо, мой дружок…»)}} ''1880''
* {{2О|А. П. Боткиной. Невесте (Фет)|А.&amp;nbsp;П.&amp;nbsp;Боткиной. Невесте («Хотя любовь препобедила…»)}} ''1880''
* {{2О|Т. А. Кузминской (Фет)|Т.&amp;nbsp;А.&amp;nbsp;Кузминской при посылке портрета («Пускай мой старческий портрет…»)}} ''1886''
* {{2O|Я. П. Полонскому (Певец мой дорогой, поэт мой знаменитый — Фет)|Я.&amp;nbsp;П.&amp;nbsp;Полонскому при посылке 3-го выпуска «Вечерних огней» («Певец мой дорогой, поэт мой знаменитый…»)}}, 1888
* [[Я. П. Полонскому (В минувшем жизнь твоя богата — Фет)|Я.&amp;nbsp;П.&amp;nbsp;Полонскому («В минувшем жизнь твоя богата…»)]], 1890
* [[Шиллеру (Фет)|Шиллеру («Орёл могучих, светлых песен!..»)]], 1857
* [[Графу Л. Н. Толстому (Фет)|Графу Л.&amp;nbsp;Н.&amp;nbsp;Толстому («Как ястребу, который просидел…»)]], 1875
* [[А. Л. Бржеской (Я вам пророчил поклоненье — Фет)|А.&amp;nbsp;Л.&amp;nbsp;Бржеской («Я вам пророчил поклоненье…»)]], 1847
* [[А. Л. Бржеской (Далёкий друг, пойми мои рыданья — Фет)|А.&amp;nbsp;Л.&amp;nbsp;Бржеской («Далёкий друг, пойми мои рыданья…»)]], 1879
* [[А. Л. Бржеской (Опять весна! опять дрожат листы — Фет)|А.&amp;nbsp;Л.&amp;nbsp;Бржеской («Опять весна! опять дрожат листы…»)]], 1879
* [[А. Л. Бржеской (Нет, лучше голосом ласкательно обычным — Фет)|А.&amp;nbsp;Л.&amp;nbsp;Бржеской («Нет, лучше голосом ласкательно обычным…»)]], 1886
* [[На книжке стихотворений Тютчева (Фет)|На книжке стихотворений Тютчева («Вот наш патент на благородство…»)]], 1883
* [[Ф. Е. Коршу (Фет)|Ф.&amp;nbsp;Е.&amp;nbsp;Коршу в ответ на эпическое послание («Больному классику чтоб дать ответ российский…»)]], 1884
* [[Е. Д. Дункер (Фет)|Е.&amp;nbsp;Д.&amp;nbsp;Дункер («Их вместе видя и, к тому же…»)]], 1891
* [[К памятнику Маркевича (Фет)|К памятнику Маркевича («Любил он истину, любил он красоту…»)]], 1885
* [[Послание П. Н. Каратееву (Фет)|Послание П.&amp;nbsp;Н.&amp;nbsp;Каратееву («На петербургских плюнь злодеев…»)]], 1880

=== Другие стихотворения ===

==== [[Снега (Фет)|Снега]] ====

{{lst|Снега (Фет)|main}}

==== [[Мелодии (Фет)|Мелодии]] ====

{{lst|Мелодии (Фет)|main}}

==== [[Вечера и ночи (Фет)|Вечера и ночи]] ====

{{lst|Вечера и ночи (Фет)|main}}

==== Другие стихотворения в алфавитном порядке ====
* [[Амимона (Фет)|Амимона («Это у вас, на севере, всё нипочем! Посмотри-ка…»)]]
* {{2О|Беда с негромкими чинами (Фет)|«Беда с негромкими чинами…»}}
* [[Безмолвные поля оделись темнотою (Фет)|«Безмолвные поля оделись темнотою…»]] ''1842''
* [[Блудница (Фет)|Блудница («Но Он на крик не отвечал…»)]] ''1843''
* [[Был чудный майский день в Москве (Фет)|«Был чудный майский день в Москве…»]] ''1857''
* [[В вечер такой золотистый и ясный (Фет)|«В вечер такой золотистый и ясный…»]] ''1886''
* {{2О|В долгие ночи, как вежды на сон не сомкнуты (Фет)|«В долгие ночи, как вежды на сон не сомкнуты…»}} ''1851''
* [[В дымке-невидимке (Фет)|«В дымке-невидимке…»]] ''1873''
* [[В златом сиянии лампады полусонной (Фет)|«В златом сиянии лампады полусонной…»]] ''1843''
* [[В небесах летают тучи (Фет)|«В небесах летают тучи…»]] ''1843''
* [[В руке с тамбурином, в глазах с упоеньем (Фет)|«В руке с тамбурином, в глазах с упоеньем…»]] ''1842''
* [[В те дни, как божествам для происков влюбленных (Фет)|«В те дни, как божествам для происков влюбленных…»]] ''1886''
* [[В темноте, на треножнике ярком (Фет)|«В темноте, на треножнике ярком…»]] ''1856''
* [[Вакханка (Фет)|Вакханка («Под тенью сладостной полуденного сада…»)]] ''1843''
* {{2O|Весенний дождь (Фет)|Весенний дождь («Ещё светло перед окном…»)}} ''1857''
* [[Весна на дворе (Фет)|Весна на дворе («Как дышит грудь свежо и ёмко…»)]] ''1855''
* [[Вечер (Фет)|Вечер («Прозвучало над ясной рекою…»)]] ''1855''
* [[Вечерний сад (Фет)|Вечерний сад («Не бойся вечернего сада…»)]] ''1842''
* [[Вижу, снова небо тмится (Фет)|«Вижу, снова небо тмится…»]] ''1845''
* [[Виноват ли я, что долго месяц (Фет)|«Виноват ли я, что долго месяц…»]] ''1847''
* [[Влажное ложе покинувши, Феб златокудрый направил (Фет)|«Влажное ложе покинувши, Феб златокудрый направил…»]] ''1847''
* [[Всю ночь гремел овраг соседний (Фет)|«Всю ночь гремел овраг соседний…»]] ''1872''
* [[Вчера и сегодня (Фет)|Вчера и сегодня («Вчера, при блеске свеч, в двенадцатом часу…»)]] ''1854''
* [[Вчера расстались мы с тобой (Фет)|«Вчера расстались мы с тобой…»]] ''1864''
* [[Вчера, увенчана душистыми цветами (Фет)|«Вчера, увенчана душистыми цветами…»]] ''1855''
* [[Где север — я знаю! (Фет)|«Где север — я знаю!..»]], 1849, опубл. в 1853
* [[Горный ключ (Фет)|Горный ключ («С камня на камень висящий…»)]] ''1842''
* [[Диана (Фет)|Диана («Богини девственной округлые черты…»)]] ''1847''
* [[Долго снились мне вопли рыданий твоих (Фет)|«Долго снились мне вопли рыданий твоих…»]] ''1886''
* [[Друг мой, бессильны слова, — одни поцелуи всесильны (Фет)|«Друг мой, бессильны слова, — одни поцелуи всесильны…»]] ''1842''
* [[Ещё весна, — как будто неземной (Фет)|«Ещё весна, — как будто неземной…»]] ''1847''
* [[Ещё весны душистой нега (Фет)|«Ещё весны душистой нега…»]] ''1854''
* [[Ночь весенней негой дышит (Фет)|«Ночь весенней негой дышит…»]] ''1854''
* [[Ещё майская ночь (Фет)|Ещё майская ночь («Какая ночь! На всём какая нега!..»)]] ''1857''
* [[Жди ясного на завтра дня (Фет)|«Жди ясного на завтра дня…»]], 1854, опубл. в 1854
* [[За красавицу-соседку (Фет)|«За красавицу-соседку…»]] ''1842''
* [[Заревая вьюга (Фет)|«Заревая вьюга…»]] ''1855''
* [[Знакомке с юга (Фет)|Знакомке с юга («На север грустный с пламенного юга…»)]] ''1854''
* [[Зреет рожь над жаркой нивой (Фет)|«Зреет рожь над жаркой нивой…»]] ''1850-е гг.''
* [[И вот письмо. Он в нём не пишет (Фет)|«И вот письмо. Он в нём не пишет…»]] ''1891''
* [[Ивы и берёзы (Фет)|Ивы и берёзы («Берёзы севера мне милы…»)]] ''1856''
* [[Из дебрей туманы несмело (Фет)|«Из дебрей туманы несмело…»]] ''1886''
* {{2О|К жаворонку (Фет)|К жаворонку («Днём ли или вечером…»)}} ''1842''
* [[К лешему (Фет)|К лешему («На мшистом старом пне, скрестив кривые ноги…»)]] ''1840''
* [[К Морфею (Фет)|К Морфею («На ложе, свежими цветами испещрённом…»)]] ''1842''
* [[К нашим ослам (Фет)|К нашим ослам («Нам повторяли все в речах картинных…»)]] ''1878''
* {{2O|К Офелии (Фет)|К Офелии}}
** [[Не здесь ли ты лёгкою тенью (Фет)|«Не здесь ли ты лёгкою тенью…»]] ''1842''
** {{2O|Сосна так темна, хоть и месяц (Фет)|«Сосна так темна, хоть и месяц…»}} ''1842''
** {{2O|Как майский голубоокий (Фет)|«Как майский голубоокий…»}} ''1842''
** {{2O|Сонет (С тех пор, как бог в тебе осуществил — Фет)|Сонет («С тех пор, как бог в тебе осуществил…»)}} ''1842''
** {{2O|Стихом моим незвучным и упорным (Фет)|«Стихом моим незвучным и упорным…»}} ''1842''
** {{2O|Горный ключ (Фет)|Горный ключ («С камня на камень висящий…»)}} ''1842''
** [[Как ангел неба безмятежный (Фет)|«Как ангел неба безмятежный…»]] ''1847''
** {{2O|Офелия гибла и пела (Фет)|«Офелия гибла и пела…»}} ''1846''
** {{2O|Как идёт к вам чепчик новый (Фет)|«Как идёт к вам чепчик новый…»}} ''1847''
** [[Я болен, Офелия, милый мой друг (Фет)|«Я болен, Офелия, милый мой друг»]] ''1847''
* [[К юноше (Фет)|К юноше («Друзья, как он хорош за чашею вина!..»)]] ''1847''
* [[Как ангел неба безмятежный (Фет)|«Как ангел неба безмятежный…»]] ''1847''
* [[Как беден наш язык! — Хочу и не могу (Фет)|«Как беден наш язык! — Хочу и не могу…»]] ''1887''
* [[Как гений, ты нежданный, стройный (Фет)|«Как гений, ты нежданный, стройный…»]] ''1850''
* [[Как здесь свежо под липою густою (Фет)|«Как здесь свежо под липою густою…»]] ''1854''
* {{2O|Как майский голубоокий (Фет)|«Как майский голубоокий…»}} ''1842''
* [[Как много, боже мой, за то б я отдал дней (Фет)|«Как много, боже мой, за то б я отдал дней…»]] ''1842''
* [[Как на черте полночной дали (Фет)|«Как на черте полночной дали…»]], 1842
* {{2O|Как идёт к вам чепчик новый (Фет)|«Как идёт к вам чепчик новый…»}} ''1847''
* [[Как ум к ней идёт, как к ней чувство идёт (Фет)|«Как ум к ней идёт, как к ней чувство идёт…»]] ''1842''
* [[Как ясность безоблачной ночи (Фет)|«Как ясность безоблачной ночи…»]] ''1862''
* [[Какая ночь! Как воздух чист (Фет)|«Какая ночь! Как воздух чист…»]] ''1857''
* {{2О|Какая холодная осень (Фет)|«Какая холодная осень…»}} ''1854''
* [[Какое счастие: и ночь, и мы одни! (Фет)|«Какое счастие: и ночь, и мы одни!..»]] ''1854''
* {{2О|Какой горючий пламень (Фет)|«Какой горючий пламень…»}} ''1867''
* [[Когда кичливый ум, измученный борьбою (Фет)|«Когда кичливый ум, измученный борьбою…»]] ''1842''
* [[Кому венец: богине ль красоты (Фет)|«Кому венец: богине ль красоты…»]] ''1865''
* [[Крысы (Фет)|Крысы («К хозяину в день стачки…»)]] ''1879''
* [[Купальщица (Фет)|Купальщица («Игривый плеск в реке меня остановил…»)]] ''1865''
* [[Кусок мрамора (Фет)|Кусок мрамора («Тщетно блуждает мой взор, измеряя твой мрамор начатый…»)]] ''1847''
* {{2О|Ласточки пропали (Фет)|«Ласточки пропали…»}} ''1854''
* [[Люди спят; мой друг, пойдём в тенистый сад (Фет)|«Люди спят; мой друг, пойдём в тенистый сад…»]] ''1853''
* [[Майская ночь (Фет)|Майская ночь («Отсталых туч над нами пролетает…»)]] ''1870''
* [[Между счастием вечным твоим и моим (Фет)|«Между счастием вечным твоим и моим…»]] ''1847''
* [[Многим богам в тишине я фимиам воскуряю (Фет)|«Многим богам в тишине я фимиам воскуряю…»]] ''1847''
* [[Молчали листья, звезды рдели (Фет)|«Молчали листья, звезды рдели…»]] ''1959''
* [[Морской залив (Фет)|Морской залив («Третью уж ночь вот на этом холме за оврагом…»)]] ''1855''
* [[Мудрым нужно слово света (Фет)|«Мудрым нужно слово света…»]] ''1847''
* [[Муза (Фет)|Муза («Не в сумрачный чертог наяды говорливой…»)]] ''1854''
* [[Музе (Фет)|Музе («Надолго ли опять мой угол посетила…»)]] ''1857''
* [[Мы ехали двое. Под нею (Фет)|«Мы ехали двое. Под нею…»]] ''1842''
* [[Мы с тобой не просим чуда (Фет)|«Мы с тобой не просим чуда…»]] ''1843''
* [[На заре ты её не буди (Фет)|«На заре ты её не буди…»]] ''1842''
* {{2О|На озере (Фет)|На озере («Над озером лебедь в тростник протянул…»)}} ''1855''
* [[На стоге сена ночью южной (Фет)|«На стоге сена ночью южной…»]] 1857
* [[Не здесь ли ты лёгкою тенью (Фет)|«Не здесь ли ты лёгкою тенью…»]] ''1842''
* [[Не могу я слышать этой птички (Фет)|«Не могу я слышать этой птички…»]] ''1892''
* [[Недвижные очи, безумные очи (Фет)|«Недвижные очи, безумные очи…»]] ''1846''
* [[Непогода — осень — куришь (Фет)|«Непогода — осень — куришь…»]] ''1847''
* [[О друг, не мучь меня жестоким приговором! (Фет)|«О друг, не мучь меня жестоким приговором!..»]] ''1855''
* [[О, не вверяйся ты шумному (Фет)|«О, не вверяйся ты шумному…»]] ''между 1874 и 1886''
* [[Облаком волнистым (Фет)|«Облаком волнистым…»]] ''1843''
* [[Опять незримые усилья (Фет)|«Опять незримые усилья…»]] ''1859''
* [[Отвергнув гордое сомненье (Фет)|«Отвергнув гордое сомненье…»]] ''1848''
* {{2О|Офелия гибла и пела (Фет)|«Офелия гибла и пела…»}} ''1846''
* [[Ошибка (Фет)|Ошибка («Не ведал жизни он и не растратил сил…»)]] ''1857''
* [[Первый ландыш (Фет)|Первый ландыш («О первый ландыш! Из-под снега…»)]] ''1854''
* [[Перекресток, где ракитка (Фет)|«Перекресток, где ракитка…»]] ''1842''
* [[Печальная берёза (Фет)|«Печальная берёза…»]] ''1842''
* [[Погляди мне в глаза хоть на миг (Фет)|«Погляди мне в глаза хоть на миг…»]] ''1890''
* [[Право, от полной души я благодарен соседу (Фет)|«Право, от полной души я благодарен соседу…»]] ''1842''
* {{2О|Превращения (Фет)|Превращения («Давно, в поре ребяческой твоей…»)}}, опубл. в 1859
* [[Приметы (Фет)|Приметы («И тихо и светло — до сумерек далеко…»)]] ''середина 1850-х''
* [[Пчёлы (Фет)|Пчёлы («Пропаду от тоски я и лени…»)]] ''1854''
* {{2О|Расстались мы; ты странствуешь далече (Фет)|«Расстались мы; ты странствуешь далече…»}}, опубл. в 1858
* [[Ручка (Фет)|Ручка («Прозрачную канву цветами убирая…»)]] ''1842''
* [[Свеж и душист твой роскошный венок (Фет)|«Свеж и душист твой роскошный венок…»]] ''1847''
* [[Сентябрьская роза (Фет)|Сентябрьская роза («За вздохом утренним мороза…»)]] ''1890''
* [[Сияла ночь. Луной был полон сад. Лежали (Фет)|«Сияла ночь. Луной был полон сад. Лежали…»]] ''1877''
* [[С корзиной, полною цветов, на голове (Фет)|«С корзиной, полною цветов, на голове…»]] ''1847''
* [[Скучно мне вечно болтать о том, что высоко, прекрасно (Фет)|«Скучно мне вечно болтать о том, что высоко, прекрасно…»]] ''1842''
* [[Солнца луч промеж лип был и жгуч и высок (Фет)|«Солнца луч промеж лип был и жгуч и высок…»]] ''1885''
* {{2О|Сон (Снился берег мне скалистый — Фет)|Сон («Снился берег мне скалистый…»}} ''1857''
* {{2O|Сонет (С тех пор, как бог в тебе осуществил — Фет)|Сонет («С тех пор, как бог в тебе осуществил…»)}} ''1842''
* [[Сонет (Угрюм и празден часто я брожу — Фет)|Сонет («Угрюм и празден часто я брожу…»)]] ''1857''
* [[Сон и Пазифая (Фет)|Сон и Пазифая («Ярко блестящая пряжка над белою полною грудью…»)]], 1842, опубл. в 1851
* {{2O|Сосна так темна, хоть и месяц (Фет)|«Сосна так темна, хоть и месяц…»}} ''1842''
* {{2О|Сосны (Фет)|Сосны («Средь клёнов девственных и плачущих берёз…»)}} ''1854''
* [[Спор (Фет)|Спор («Где нимфа резвая, покинув горный ток…»)]] ''1856''
* [[Так, он безумствует; то бред воображенья (Фет)|«Так, он безумствует; то бред воображенья…»]] ''начало 1880-х''
* {{2О|Телемак у Калипсы (Фет)|Телемак у Калипсы («Солнце низко. Лёгкой мглою…»)}} ''1857''
* [[Только в мире и есть, что тенистый (Фет)|«Только в мире и есть, что тенистый…»]] ''1883''
* [[Только встречу улыбку твою (Фет)|«Только встречу улыбку твою…»]] ''1873?''
* [[Тополь (Фет)|Тополь («Сады молчат. Унылыми глазами…»)]] ''1859''
* [[Ты вся в огнях. Твоих зарниц (Фет)|«Ты вся в огнях. Твоих зарниц…»]] ''1886''
* [[Ты расточительна на милые слова (Фет)|«Ты расточительна на милые слова…»]] ''1854''
* [[Узник (Фет)|Узник («Густая крапива…»)]] ''1843''
* [[У камина (Фет)|У камина («Тускнеют угли. В полумраке…»)]] ''1856''
* [[Фет-Али-Шаха (Фет)|Фет-Али-Шаха («Любовь и знанье вертопрахов…»)]] ''1880''
* [[Хижина в лесу (Фет)|Хижина в лесу («На лес насунулися тучи…»)]] ''1855''
* [[Целый мир от красоты (Фет)|«Целый мир от красоты…»]] ''между 1874 и 1886''
* {{2О|Чем доле я живу, чем больше пережил (Фет)|«Чем доле я живу, чем больше пережил…»}} ''между 1874 и 1886''
* [[Что за звук в полумраке вечернем? Бог весть (Фет)|«Что за звук в полумраке вечернем? Бог весть…»]] ''1887''
* [[Что за ночь! Прозрачный воздух скован (Фет)|«Что за ночь! Прозрачный воздух скован…»]] ''1854''
* [[Что ты, голубчик, задумчив сидишь (Фет)|«Что ты, голубчик, задумчив сидишь…»]] ''1875''
* [[Чудная картина (Фет)|«Чудная картина…»]] ''1842''
* [[Шёпот, робкое дыханье (Фет)|«Шёпот, робкое дыханье…»]] ''1850''
* [[Шумела полночная вьюга (Фет)|«Шумела полночная вьюга…»]] ''1842''
* [[Элегия (Фет)|Элегия («Мечту младенчества в меня вдохнула ты…»]] ''1842''
* [[Это утро, радость эта (Фет)|«Это утро, радость эта…»]] ''1881''
* [[Я болен, Офелия, милый мой друг (Фет)|«Я болен, Офелия, милый мой друг»]] ''1847''
* [[Я видел твой млечный, младенческий волос (Фет)|«Я видел твой млечный, младенческий волос…»]] ''1884''
* [[Я долго стоял неподвижно (Фет)|«Я долго стоял неподвижно…»]] ''1843''
* [[Я знал её малюткою кудрявой (Фет)|«Я знал её малюткою кудрявой…»]] ''1844''
* [[Я пришёл к тебе с приветом (Фет)|«Я пришёл к тебе с приветом…»]] ''1843''
* [[Я рад, когда с земного лона (Фет)|«Я рад, когда с земного лона…»]] ''1879''
* [[Я тебе ничего не скажу (Фет)|«Я тебе ничего не скажу…»]] ''1885''
* {{2О|Язык цветов (Фет)|Язык цветов («Мой пучок блестит росой…»)}} ''1847''
* [[Ярким солнцем в лесу пламенеет костёр (Фет)|«Ярким солнцем в лесу пламенеет костёр…»]] ''1859''
* [[Anruf an die Geliebte Бетховена (Фет)|Anruf an die Geliebte Бетховена («Пойми хоть раз тоскливое признанье…»)]] ''1857''
* [[Ave Maria (Фет)|Ave Maria («Ave Maria — лампада тиха…»)]] ''1842''
* [[Romanzero (Фет)|Romanzero]] ''1882''
** 1. [[Знаю, зачем ты, ребёнок больной (Фет)|«Знаю, зачем ты, ребёнок больной…»]]
** 2. [[Встречу ль яркую в небе зарю (Фет)|«Встречу ль яркую в небе зарю…»]]
** 3. [[В страданьи блаженства стою пред тобою (Фет)|«В страданьи блаженства стою пред тобою…»]]
** 4. [[Вчерашний вечер помню живо (Фет)|«Вчерашний вечер помню живо…»]]
* [[Veille sur ce que j'aime (Фет)|Veille sur ce que j’aime («Бди над тем, что седцу мило…»)]], 1847

=== Переводы ===
:''См. также [[:Категория:Переводы, выполненные Афанасием Афанасьевичем Фетом]]''
====[[Из Катулла (Фет)|Из Катулла]]====
* &amp;nbsp;&amp;nbsp;&amp;nbsp;&amp;nbsp;5. [[К Лезбии (Катулл; Фет)|К Лезбии («Жить и любить давай, о Лезбия, со мной!..»)]]  ({{lang|la|[[:la:Carmina (Catullus)/5|«Viuamus, mea Lesbia, atque amemus…»]]}})
* &amp;nbsp;&amp;nbsp;27. [[К мальчику-прислужнику (Катулл; Фет)|К мальчику-прислужнику («Фалерна старого, служитель-мальчик, нам…»)]]  ({{lang|la|[[:la:Carmina (Catullus)/27|«Minister vetuli puer Falerni…»]]}})
* &amp;nbsp;&amp;nbsp;29. [[Кто это видеть может, кто перенесёт (Катулл; Фет)|«Кто это видеть может, кто перенесёт…»]] ({{lang|la|[[:la:Carmina (Catullus)/29|«Quis hoc potest uidere, quis potest pati…»]]}})
* &amp;nbsp;&amp;nbsp;51. [[Тот богоравный был избран судьбою (Катулл; Фет)|«Тот богоравный был избран судьбою…»]] ({{lang|la|[[:la:Carmina (Catullus)/51|«Ille mi par esse deo uidetur…»]]}})
* &amp;nbsp;&amp;nbsp;52. [[Что ж ты, Катулл? Почему умирать ещё медлишь? (Катулл; Фет)|«Что ж ты, Катулл? Почему умирать ещё медлишь?..»]] ({{lang|la|[[:la:Carmina (Catullus)/52|«Quid est, Catulle? quid moraris emori?..»]]}})
* &amp;nbsp;&amp;nbsp;85. [[Хоть ненавижу, люблю. Зачем же? — пожалуй, ты спросишь (Катулл; Фет)|«Хоть ненавижу, люблю. Зачем же? — пожалуй, ты спросишь…»]] ({{lang|la|[[:la:Carmina (Catullus)/85|«Odi et amo. Quare id faciam fortasse requiris…»]]}})
* 105. [[Хлыщ, говорят, захотел на Пимплейскую гору подняться (Катулл; Фет)|«Хлыщ, говорят, захотел на Пимплейскую гору подняться…»]] ({{lang|la|[[:la:Carmina (Catullus)/105|«Mentula conatur Pipleum scandere montem…»]]}})

==== Из [[Иоганн Вольфганг фон Гёте|Гёте]] ====
* {{2О|Ночная песня путника I (Гёте; Фет)|Ночная песня путника I}} ({{langi|de|[[:de:Wandrers Nachtlied|Wandrers Nachtlied]]}}, 1780), 1878
* {{2О|Лесной царь (Гёте; Фет)|Лесной царь}} ({{langi|de|[[:de:Erlkönig|Erlkönig]]}}, не позднее 1782)
* Прекрасная ночь ({{langi|de|[[:de:Die schöne Nacht|Die schöne Nacht]]}}, 1768):
** {{2О|Прекрасная ночь (Оставляю домик милой — Гёте; Фет)|Прекрасная ночь («Оставляю домик милой…»)}} — первоначальная редакция из сборника «Лирический пантеон» 1840 года
** {{2О|Прекрасная ночь (Вот с избушкой я прощаюсь — Гёте; Фет)|Прекрасная ночь («Вот с избушкой я прощаюсь…»)}} — редакция 1878 года
* {{2О|Границы человечества (Гёте; Фет)|Границы человечества}} ({{langi|de|[[:de:Gränzen der Menschheit (1789)|Gränzen der Menschheit]]}}, 1779), 1877
* {{2О|Зимняя поездка на Гарц (Гёте; Фет)|Зимняя поездка на Гарц}} ({{langi|de|[[:de:Harzreise im Winter|Harzreise im Winter]]}}), 1885
* {{2О|На озере (Гёте; Фет)|На озере}} ({{langi|de|[[:de:Auf dem See|Auf dem See]]}}, 1775), 1859
* {{2О|Паж и мельничиха (Гёте; Фет)|Паж и мельничиха}} ({{langi|de|[[:de:Der Edelknabe und die Müllerin|Der Edelknabe und die Müllerin]]}})
* {{2О|Юноша и мельничный ручей (Гёте; Фет)|Юноша и мельничный ручей}} ({{langi|de|[[:de:Der Junggesell und der Mühlbach|Der Junggesell und der Mühlbach]]}})
* {{2О|Рыбак (Гёте; Фет)|Рыбак}} ({{langi|de|[[:de:Der Fischer|Der Fischer]]}}, 1778), 1885
* {{2О|Новая любовь — новая жизнь (Гёте; Фет)|Новая любовь — новая жизнь}} ({{langi|de|[[:de:Neue Liebe, Neues Leben (1775)|Neue Liebe, neues Leben]]}}, 1775), 1862
* {{2О|Самообольщение (Гёте; Фет)|Самообольщение}} ({{langi|de|[[:de:Selbstbetrug|Selbstbetrug]]}}), 1857
* [[Герман и Доротея (Гёте; Фет)|Герман и Доротея]] ({{langi|de|Hermann und Dorothea}})
* {{2О|Майская песня (Гёте; Фет)|Майская песня}} ({{langi|de|[[:de:Mayfest (Johann Wolfgang von Goethe)|Mayfest / Mailied]]}}, 1771)
* {{2О|Ночные думы (Гёте; Фет)|Ночные думы}} ({{langi|de|[[:de:Nachtgedanken (Goethe)|Nachtgedanken]]}}, 1781)
* {{2О|Первая потеря (Гёте; Фет)|Первая потеря}} ({{langi|de|[[:de:Erster Verlust|Erster Verlust]]}}, 1788)
* {{2О|Певец (Гёте; Фет)|Певец}} ({{langi|de|[[:de:Der Sänger (Goethe 1827)|Der Sänger]]}})
* {{2О|Утренняя жалоба (Гёте; Фет)|Утренняя жалоба}} ({{langi|de|[[:de:Morgenklagen|Morgenklagen]]}}, 1789)

==== [[Из Гейне (Фет)|Из Гейне]] ====
Из цикла '''«Страдания юности»''' ({{langi|de|«Junge Leiden»}}):
* Романсы ({{langi|de|Romanzen}})
** &amp;nbsp;&amp;nbsp;6. {{2О|Два гренадера (Гейне; Фет)|Два гренадера}} ({{langi|de|[[:de:Die Grenadiere|Die Grenadiere]]}})

Из цикла '''«Лирическое интермеццо»''' ({{langi|de|«Lyrisches Intermezzo»}}):
* &amp;nbsp;&amp;nbsp;2. [[Из слёз моих много родится (Гейне; Фет)|«Из слёз моих много родится…»]] ''1822-23, пер. 1841'' ({{langi|de|[[:de:Aus meinen Thränen sprießen|«Aus meinen Thränen sprießen…»]]}})
* &amp;nbsp;&amp;nbsp;3. [[Лилеею, розой, голубкой, денницей (Гейне; Фет)|«Лилеею, розой, голубкой, денницей…»]] ({{langi|de|[[:de:Die Rose, die Lilie, die Taube, die Sonne|«Die Rose, die Lilie, die Taube, die Sonne…»]]}})
* &amp;nbsp;&amp;nbsp;6. [[Ланитой к ланите моей прикоснись (Гейне; Фет)|«Ланитой к ланите моей прикоснись…»]] ''1822-23, пер. 1842'' ({{langi|de|[[:de:Lehn’ deine Wang’ an meine Wang’|«Lehn’ deine Wang’ an meine Wang’…»]]}})
* &amp;nbsp;&amp;nbsp;9. [[Дитя, мои песни далёко (Гейне; Фет)|«Дитя, мои песни далёко…»]] ({{langi|de|[[:de:Auf Flügeln des Gesanges|«Auf Flügeln des Gesanges…»]]}})
* 17. [[Как из пены вод рождённая (Гейне; Фет)|«Как из пены вод рождённая…»]] ({{langi|de|[[:de:Wie die Wellenschaumgeborene|«Wie die Wellenschaumgeborene…»]]}})
* 18. [[Я не ропщу, — пусть сердце и в огне (Гейне; Фет)|«Я не ропщу, — пусть сердце и в огне…»]] ({{langi|de|[[:de:Ich grolle nicht, und wenn das Herz auch bricht|«Ich grolle nicht, und wenn das Herz auch bricht…»]]}})
* 19. [[Да, ты несчастна, — и мой гнев угас (Гейне; Фет)|«Да, ты несчастна, — и мой гнев угас…»]] ({{langi|de|[[:de:Ja, du bist elend, und ich grolle nicht|«Ja, du bist elend, und ich grolle nicht…»]]}})
* 33. [[На севере кедр одинокий (Гейне; Фет)|«На севере кедр одинокий…»]] ''1822-23, пер. 1841'' ({{langi|de|[[:de:Ein Fichtenbaum steht einsam|«Ein Fichtenbaum steht einsam…»]]}})
* 41. [[Слышу ли песенки звуки (Гейне; Фет)|«Слышу ли песенки звуки…»]] ({{langi|de|[[:de:Hör’ ich das Liedchen klingen|«Hör’ ich das Liedchen klingen…»]]}})
* 43. [[Мой друг, мы с тобою сидели (Гейне; Фет)|«Мой друг, мы с тобою сидели…»]] ({{langi|de|[[:de:Mein Liebchen, wir saßen beisammen|«Mein Liebchen, wir saßen beisammen…»]]}})
* 49. [[Твои пылают щёчки (Гейне; Фет)|«Твои пылают щёчки…»]] ({{langi|de|[[:de:Es liegt der heiße Sommer|«Es liegt der heiße Sommer…»]]}})
* 56. [[Я плакал во сне. Мне приснилось (Гейне; Фет)|«Я плакал во сне. Мне приснилось…»]] ({{langi|de|[[:de:Ich hab’ im Traum’ geweinet|«Ich hab’ im Traum’ geweinet…»]]}})

Из цикла '''«Возвращение домой»''' ({{langi|de|«Die Heimkehr»}}):
* &amp;nbsp;&amp;nbsp;6. [[Когда на дороге, случайно (Гейне; Фет)|«Когда на дороге, случайно…»]] ({{langi|de|[[:de:Als ich, auf der Reise, zufällig|«Als ich, auf der Reise, zufällig…»]]}})
* &amp;nbsp;&amp;nbsp;7. [[С порога рыбачей избушки (Гейне; Фет)|«С порога рыбачей избушки…»]] ({{langi|de|[[:de:Wir saßen am Fischerhause|«Wir saßen am Fischerhause…»]]}})
* &amp;nbsp;&amp;nbsp;8. [[Красавица-рыбачка (Гейне; Фет)|«Красавица-рыбачка…»]] ({{langi|de|[[:de:Du schönes Fischermädchen|«Du schönes Fischermädchen…»]]}})
* 12. [[Уж вечер надвинуться хочет (Гейне; Фет)|«Уж вечер надвинуться хочет…»]] ({{langi|de|[[:de:Der Abend kommt gezogen|«Der Abend kommt gezogen…»]]}})
* 25. [[Нисходят во гроб поколенья (Гейне; Фет)|«Нисходят во гроб поколенья…»]] ({{langi|de|[[:de:Die Jahre kommen und gehen|«Die Jahre kommen und gehen…»]]}})
* 33. [[Они любили друг друга (Гейне; Фет)|«Они любили друг друга…»]] ({{langi|de|[[:de:Sie liebten sich beide, doch keiner|«Sie liebten sich beide, doch keiner…»]]}})
* 34. {{2О|Когда я про горе своё говорил (Гейне; Фет)|«Когда я про горе своё говорил…»}} ({{langi|de|[[:de:Und als ich Euch meine Schmerzen geklagt|«Und als ich Euch meine Schmerzen geklagt…»]]}})
* 36. {{2О|Не глумись над чёртом, смертный (Гейне; Фет)|«Не глумись над чёртом, смертный…»}} ({{langi|de|[[:de:Mensch, verspotte nicht den Teufel|«Mensch, verspotte nicht den Teufel…»]]}})
* 38. [[Дитя, мы детьми ещё были (Гейне; Фет)|«Дитя, мы детьми ещё были…»]] ({{langi|de|[[:de:Mein Kind, wir waren Kinder (1827)|«Mein Kind, wir waren Kinder…»]]}})
* 40. [[Как луна, светя во мраке (Гейне; Фет)|«Как луна, светя во мраке…»]] ({{langi|de|[[:de:Wie der Mond sich leuchtend dränget|«Wie der Mond sich leuchtend dränget…»]]}})
* 41. [[Во сне я милую видел (Гейне; Фет)|«Во сне я милую видел…»]] ({{langi|de|[[:de:Im Traum sah ich die Geliebte|«Im Traum sah ich die Geliebte…»]]}})
* 47. [[Как цвет, ты чиста и прекрасна (Гейне; Фет)|«Как цвет, ты чиста и прекрасна…»]] ({{langi|de|[[:de:Du bist wie eine Blume|«Du bist wie eine Blume…»]]}})
* 53. {{2О|На бледном ты лице моём (Гейне; Фет)|«На бледном ты лице моём…»}} ({{langi|de|[[:de:Verrieth mein blasses Angesicht|«Verrieth mein blasses Angesicht…»]]}})
* 55. {{2О|Хотел я с тобою остаться (Гейне; Фет)|«Хотел я с тобою остаться…»}} ({{langi|de|[[:de:Ich wollte bei dir weilen|«Ich wollte bei dir weilen…»]]}})
* 62. {{2О|Ты вся в жемчугах и в алмазах (Гейне; Фет)|«Ты вся в жемчугах и в алмазах…»}} ({{langi|de|[[:de:Du hast Diamanten und Perlen|«Du hast Diamanten und Perlen…»]]}})
* 72. [[И если ты будешь моею женой (Гейне; Фет)|«И если ты будешь моею женой…»]], 1859, опубл. в 1912 ({{langi|de|[[:de:Und bist du erst mein eh’lich Weib|«Und bist du erst mein eh’lich Weib…»]]}})
* 74. {{2О|Трубят голубые гусары (Гейне; Фет)|«Трубят голубые гусары…»}} ({{langi|de|[[:de:Es blasen die blauen Husaren|«Es blasen die blauen Husaren…»]]}})
* 75. [[В молодые тоже годы (Гейне; Фет)|«В молодые тоже годы…»]] ({{langi|de|[[:de:Habe auch, in jungen Jahren|«Habe auch, in jungen Jahren…»]]}})
* 77. [[Ах, опять всё те же глазки (Гейне; Фет)|«Ах, опять всё те же глазки…»]] ({{langi|de|[[:de:Ach, die Augen sind es wieder|«Ach, die Augen sind es wieder…»]]}})
* 80. {{2О|По бульварам Саламанки (Гейне; Фет)|«По бульварам Саламанки…»}} ({{langi|de|[[:de:Auf den Wällen Salamankas|«Auf den Wällen Salamankas…»]]}})

Из '''«Путешествия по Гарцу»''' ({{langi|de|«Aus der Harzreise»}}):
* {{2О|Горная идиллия (Гейне; Фет)|Горная идиллия}} ({{langi|de|[[:de:Bergidylle|Bergidylle]]}})

Из цикла '''«Северное море»''' ({{langi|de|«Die Nordsee»}}):
* {{2О|Посейдон (Гейне; Фет)|Посейдон}} ({{langi|de|[[:de:Poseidon|Poseidon]]}})
* {{2О|Эпилог (Гейне; Фет)|Эпилог}} ({{langi|de|[[:de:Epilog (Die Nordsee 1827)|Epilog]]}})

Из цикла '''«Новая весна»''' ({{langi|de|Neuer Frühling}}):
* 6. {{2О|Томный звон в груди моей (Гейне; Фет)|«Томный звон в груди моей…»}} ({{langi|de|«Leise zieht durch mein Gemüt…»}})

Из цикла '''«Разные»''' ({{langi|de|«Verschiedene»}}):
* Катарина ({{langi|de|Katharina}})
** 6. {{2О|Цветов подбавила весна (Гейне; Фет)|«Цветов подбавила весна…»}} ({{langi|de|[[:de:Der Frühling schien schon an dem Tor|«Der Frühling schien schon an dem Tor…»]]}})
* Китти ({{langi|de|Kitty}})
** 7. [[Желтеет древесная зелень (Гейне; Фет)|«Желтеет древесная зелень…»]] ({{langi|de|[[:de:Der scheidende Sommer|Der scheidende Sommer]]}})

Другие стихотворения:
* {{2О|Я целый день изнемогаю (Гейне; Фет)|«Я целый день изнемогаю…»}} ''1859'' ({{langi|de|?}})

==== [[Из Гафиза (Фет)|Из Гафиза]] (с немецкого перевода [[Георг Фридрих Даумер|Даумера]], ''1859-60)''====
* {{2О|Звезда полуночи дугой золотою скатилась (Фет)|«Звезда полуночи дугой золотою скатилась...»}}, 1859
* {{2О|О, если бы озером был я ночным  (Фет)|«О, если бы озером был я ночным...»}}, 1859
* {{2О|Мы, Шемзеддин, со чадами своими (Фет)|«Мы, Шемзеддин, со чадами своими…»}}, 1859
* {{2О|Если вдруг, без видимых причин (Фет)|«Если вдруг, без видимых причин…»}}, 1859
* {{2О|Я был пустынною страной (Фет)|«Я был пустынною страной…»}}, 1859
* {{2О|О, как подобен я — смотри (Фет)|«О, как подобен я — смотри…»}}, 1859
* {{2О|Дано тебе и мне (Фет)|«Дано тебе и мне…»}}, 1859
* {{2О|Десять языков лилеи (Фет)|«Десять языков лилеи…»}}, 1859
* {{2О|Ветер нежный, окрыленный  (Фет)|«Ветер нежный, окрыленный…»}}, 1859
* {{2О|Падёт ли взор твой гордый (Фет)|«Падёт ли взор твой гордый...»}}, 1859
* {{2О|Книгу мудрую берёшь ты (Фет)|«Книгу мудрую берёшь ты…»}}, 1859
* {{2О|Ты в мозгу моём убогом (Фет)|«Ты в мозгу моём убогом…»}}, 1859
* {{2О|Пусть, насколько хватит сил (Фет)|«Пусть, насколько хватит сил…»}}, 1859
* {{2О|В царство розы и вина приди (Фет)|«В царство розы и вина приди…»}}, 1859
* {{2О|Веселись, о, сердце-птичка (Фет)|«Веселись, о, сердце-птичка…»}}, 1859
* {{2О|Предав себя судьбам на произвол (Фет)|«Предав себя судьбам на произвол…»}}, 1859
* {{2О|Грозные тени ночей (Фет)|«Грозные тени ночей…»}}, 1859
* {{2О|Ах, как сладко, сладко дышит (Фет)|«Ах, как сладко, сладко дышит…»}}, 1859
* {{2О|В доброй вести, нежный друг, не откажи (Фет)|«В доброй вести, нежный друг, не откажи…»}}, 1859
* {{2О|Ежели осень наносит (Фет)|«Ежели осень наносит…»}}, 1859
* {{2О|Гиацинт своих кудрей (Фет)|«Гиацинт своих кудрей…»}}, 1859
* {{2О|Твой вечно, неизменно (Фет)|«Твой вечно, неизменно…»}}, 1859
* {{2О|О помыслах Гафиза (Фет)|«О помыслах Гафиза…»}}, 1859
* {{2О|Сошло дыханье свыше (Фет)|«Сошло дыханье свыше…»}}, 1859
* {{2О|Уж если всё от века решено (Фет)|«Уж если всё от века решено…»}}, 1860?
* {{2О|Не будь, о богослов, так строг! (Фет)|«Не будь, о богослов, так строг!..»}}, 1859
* {{2О|Гафиз убит. А что его убило (Фет)|«Гафиз убит. А что его убило…»}}, 1860?
* [[В наш век избрал я только двух (Хафиз; Фет)|«В наш век избрал я только двух…»]], 1860

====Из [[Фридрих Шиллер|Шиллера]]====
* [[Семела (Шиллер; Фет)|Семела («Прочь, вы, с колесницей крылатой …»)]], 1844
* [[Боги Греции (Шиллер; Фет)|Боги Греции («Как ещё вы правили вселенной…»)]]
* [[Вечер (Шиллер; Фет)|Вечер («Бог лучезарный, спустись! Жаждут долины…»)]]
* [[Дифирамб (Шиллер; Фет)|Дифирамб («Боги всегда к нам на землю приходят…»)]]
* [[Дитя в колыбели (Шиллер; Фет)|Дитя в колыбели («Крошка-счастливец, теперь для тебя колыбель безгранична…»)]]
* [[К цветам (Шиллер; Фет)|К цветам («Дети солнечного света…»)]]
* [[Надежда (Шиллер; Фет)|Надежда («Надеются люди, мечтают свой век…»)]]

====Из [[Эдуард Мёрике|Эдуарда Мёрике]]====
* [[Феокрит (Мёрике; Фет)|Феокрит («Будь, Феокрит, о, прелеснейший, мной упомянут с хвалою…»)]]
* [[Песнь охотника (Мёрике; Фет)|Песнь охотника («Как красив на утренней заре…»)]]
* [[Покинутая девушка (Мёрике; Фет)|Покинутая девушка («Чуть петухи кричат…»)]]

====Из [[Томас Мур|Томаса Мура]]====
* [[Прощай, Тереза! (Мур; Фет)|Прощай, Тереза!]] ({{langi|en|Farewell, Theresa!}})

====Из [[Альфред де Мюссе|Альфреда де Мюссе]]====
* [[Дюпон и Дюран (Мюссе; Фет)|Дюпон и Дюран («О, тени праотцов, как я тоской томим!..»)]]
* [[Эллегия (Мюссе; Фет)|Эллегия («Когда я умру, надо мной…»)]]

====Из [[Овидий|Овидия]]====
{{Якорь|Овидий Любовные элегии}}
* [[Любовные элегии (Овидий)/1|Любовные элегии]]:
** [[Любовные элегии (Овидий)/1|Книга 1]]
*** 1. [[Славить доспехи и войны сбирался я строгим размером (Овидий; Фет)|«Славить доспехи и войны сбирался я строгим размером…»]]
*** 2. [[Что б это значило? Всё как будто жестка мне постеля (Овидий; Фет)|«Что б это значило? Всё как будто жестка мне постеля…»]]
*** 5. [[Солнце палило и только полуденный час миновало (Овидий; Фет)|«Солнце палило и только полуденный час миновало…»]]
{{Якорь|Овидий Скорбные элегии}}
* [[Скорбные элегии (Овидий)/1|Скорбные элегии]]&lt;ref&gt;Скорби Овидия. (Tristia). / Пер. А. Фета. М., 1893. 146 стр.&lt;/ref&gt;
** [[Скорбные элегии (Овидий)/1|Книга 1]]
*** Книга 1. Фрагмент стиха 9 &quot;[[Скорбные элегии (Овидий; Фет)/1/9/фрагмент|В счастье покуда живёшь, ты много друзей сосчитаешь]]&quot;
** [[Печальные элегии (Овидий; Фет)/3|Книга 3]]
*** Стих 2. &quot;[[Скорбные элегии (Овидий; Фет)/3/2|Так в моей то судьбе было Скифию видеть и также]]&quot;
*** Стих 3. &quot;[[Скорбные элегии (Овидий; Фет)/3/3|Если случайно тебя удивит, что чужими перстами]]&quot;
*** Стих 7. &quot;[[Скорбные элегии (Овидий; Фет)/3/7|Начерченное вдруг, ступай поклониться Перилле]]&quot;
** [[Печальные элегии (Овидий; Фет)/4|Книга 4]]
*** Стих 1. &quot;[[Скорбные элегии (Овидий; Фет)/4/1|Если случится изъян в моей книжке, как это и будет]]&quot;
{{Якорь|Овидий Метаморфозы}}
* Метаморфозы&lt;ref&gt;XV книг Превращений. / Пер. А. Фета. М., 1887. XXIV, 793 стр. (на рус. и лат. яз.)&lt;/ref&gt;
* [[На смерть попугая (Овидий; Фет)|На смерть попугая («Попка, восточный индиец, всему подражатель крылатый…»)]]

====Из [[Гораций|Горация]]====
* [[Песнь столетию (Гораций; Фет)|Песнь столетию («Феб и Диана владычица-дева лесная…»)]]
* '''Оды, книга 1:'''
** {{lineup|I.|8|right}} [[К Меценату (О, Меценат, царей древнейших порожденье — Гораций; Фет)|К Меценату («О, Меценат, царей древнейших порожденье…»)]], опубл. в 1844
** {{lineup|II.|8|right}} [[К Цезарю Августу (Гораций; Фет)|К Цезарю Августу («Довольно уж Отец и градом и снегами…»)]], опубл. в 1844
** {{lineup|IV.|8|right}} [[К Луцию Секстию (Гораций; Фет)|К Луцию Секстию («Суровая зима от вешних уст слетела…»)]], опубл. в 1844
** {{lineup|V.|8|right}} [[К Пирре (Гораций; Фет)|К Пирре («Кто этот красавец, скажи мне, о, Пирра…»)]], опубл. в 1844
** {{lineup|VIII.|8|right}} [[К Лидии (Скажи, о Лидия, во имя всех богов — Гораций; Фет)|К Лидии («Скажи, о Лидия, во имя всех богов…»)]], опубл. в 1844
** {{lineup|IX.|8|right}} [[К Талиарху (Гораций; Фет)|К Талиарху («Ты видишь как Соракт от снега побелел…»)]], опубл. в 1844
** {{lineup|XI.|8|right}} [[К Левконое (Гораций; Фет)|К Левконое («Не спрашивай; грешно, о Левконоя, знать…»)]], 1856
** {{lineup|XIII.|8|right}} [[К Лидии (Когда у Телефа ты розовую шею — Гораций; Фет)|К Лидии («Когда у Телефа ты розовую шею…»)]], опубл. в 1844
** {{lineup|XIV.|8|right}} [[К республике (Гораций; Фет)|К республике («Корабль! морской волной влечёт тебя опять!..»)]], опубл. в 1844
** {{lineup|XVII.|8|right}} [[К Тиндариде (Гораций; Фет)|К Тиндариде («Проворному Фавну милее Лукретил…»)]], опубл. в 1844
** {{lineup|XXII.|8|right}} [[К Аристию Фуску (Гораций; Фет)|К Аристию Фуску («О Фуск, поверь: тому, кто сердцем уцелел…»)]], опубл. в 1844
** {{lineup|XXIII.|8|right}} [[К Хлое (Гораций; Фет)|К Хлое («О Хлоя, ты бежишь меня, как лань младая…»)]], опубл. в 1844
** {{lineup|XXV.|8|right}} [[К Лидии (Юноши буйные в ставни закрытые — Гораций; Фет)|К Лидии («Юноши буйные в ставни закрытые…»)]], опубл. в 1844
** {{lineup|XXXVIII.|8|right}} [[К мальчику прислужнику (Гораций; Фет)|К мальчику прислужнику («Персидской роскоши я, мальчик, не терплю…»)]], опубл. в 1844
* '''Оды, книга 2:'''
** {{lineup|I.|4|right}} [[К Азинию Поллиону (Гораций; Фет)|К Азинию Поллиону («Гражданску войну при консуле Метеле…»)]]
** {{lineup|II.|4|right}} [[К К. Криспу Саллюстию (Гораций; Фет)|К К. Криспу Саллюстию («К блеску сребра, что скупой зарывает…»)]]
** {{lineup|III.|4|right}} [[К Деллию (Гораций; Фет)|К Деллию («Покой не зыбывай душевный сохранять…»)]]
** {{lineup|IV.|4|right}} [[К Ксантию Фокею (Гораций; Фет)|К Ксантию Фокею («Ты не стыдись, что увлекся рабою…»)]]
** {{lineup|V.|4|right}} [[К Лалаге (Гораций; Фет)|К Лалаге («Ей выю преклонять в ярмо еще не время…»)]]
** {{lineup|VI.|4|right}} [[К Септимию (Гораций; Фет)|К Септимию («В Гадес, Септимий, ты рад бы за мною…»)]]
** {{lineup|VII.|4|right}} [[К Помпею Вару (Гораций; Фет)|К Помпею Вару («О ты, что смерти страх не раз со мной делил…»)]], 1856
** {{lineup|VIII.|4|right}} [[К Барине (Гораций; Фет)|К Барине («Если б ты хоть раз наказанье злое…»)]]
** {{lineup|IX.|4|right}} [[К Вальгию (Гораций; Фет)|К Вальгию («Не вечно дождик крупный льётся…»)]]
** {{lineup|X.|4|right}} [[К Лицинию Мурене (Гораций; Фет)|К Лицинию Мурене («Счастливей проживешь, Лицин, когда спесиво…»)]], опубл. в 1849
** {{lineup|XI.|4|right}} [[К Квинту Гирпину (Гораций; Фет)|К Квинту Гирпину («Что скифы и Кантабр отвыжный замышляют…»)]]
** {{lineup|XII.|4|right}} [[К Меценату (Не требуй, чтобы войны жестокость нумантийской — Гораций; Фет)|К Меценату («Не требуй, чтобы войны жестокость нумантийской…»)]]
** {{lineup|XIII.|4|right}} [[К дереву (Гораций; Фет)|К дереву («Тот, кто бы ни был он, недобрый день избрал…»)]]
** {{lineup|XIV.|4|right}} [[К Постумию (Гораций; Фет)|К Постумию («Увы! мимолетно, Постумий, Постумий…»)]], опубл. в 1849
** {{lineup|XV.|4|right}} [[К роскоши своего века (Гораций; Фет)|К роскоши своего века («За десятиной десятину…»)]]
** {{lineup|XVI.|4|right}} [[К Гросфу (Гораций; Фет)|К Гросфу («Просит покоя с небес, кто трепещет…»)]]
** {{lineup|XVII.|4|right}} [[К больному Меценату (Гораций; Фет)|К больному Меценату («К чему плачевный стон меня терзает твой?»)]]
** {{lineup|XVIII.|4|right}} [[К скупцам (Гораций; Фет)|К скупцам («Слоновой костью не блистает…»)]]
** {{lineup|XIX.|4|right}} [[Гимн к Вакху (Гораций; Фет)|Гимн к Вакху («Вакха в горах я учащим подслушал…»)]]
** {{lineup|XX.|4|right}} [[К Меценату (Необычайными и мощными крылами — Гораций; Фет)|К Меценату («Необычайными и мощными крылами…»)]]
* '''Оды, книга 3:'''
* {{lineup|IX.|4|right}} [[К Лидии (Гораций; Фет)|К Лидии]], &lt;1854&gt;
* {{lineup|XXX.|4|right}} [[Воздвиг я памятник вечнее меди прочной (Гораций; Фет)|«Воздвиг я памятник вечнее меди прочной…»]], 1854
* '''Оды, книга 4:'''
* {{lineup|I.|4|right}} [[К Венере (Гораций; Фет)|К Венере («Киприда, не воюй! О, пощади меня…»)]], опубл. в 1856
* {{lineup|II.|4|right}} [[К Юлию Антонию (Гораций; Фет)|К Юлию Антонию («С Пиндаром кто состязаться дерзает…»)]], опубл. в 1856
* {{lineup|III.|4|right}} [[К Мельпомене (Гораций; Фет)|К Мельпомене («О, Мельпомена! кто встречает…»)]], опубл. в 1856
* {{lineup|IV.|4|right}} [[К городу Риму (Гораций; Фет)|К городу Риму («Как окрылённого блюстителя громов…»)]], опубл. в 1856
* {{lineup|V.|4|right}} [[К цезарю Августу (Гораций; Фет)|К цезарю Августу («Любимый сын богов и Рима лучший страж…»)]], опубл. в 1856
* {{lineup|VI.|4|right}} [[К Аполлону (Гораций; Фет)|К Аполлону («О бог! ты отомстить хотел и пред тобою…»)]], опубл. в 1856
* {{lineup|VII.|4|right}} [[К Манлию Торквату (Гораций; Фет)|К Манлию Торквату («Снег расстаял, уже покрываются зеленью нивы…»)]], опубл. в 1856
* {{lineup|VIII.|4|right}} [[К Цензорину (Гораций; Фет)|К Цензорину («Дарить и чашами и медью дорогой…»)]], опубл. в 1856
* {{lineup|IX.|4|right}} [[К Лоллию (Гораций; Фет)|К Лоллию («Не думай&amp;nbsp;— эта мысль обида…»)]], опубл. в 1856
* {{lineup|X.|4|right}} [[К Лигурию (Гораций; Фет)|К Лигурию («О несговорчивый Киприды баловник…»)]], опубл. в 1856
* {{lineup|XI.|4|right}} [[К Филлиде (Гораций; Фет)|К Филлиде («Есть полный у меня бочёнок превеликой…»)]], опубл. в 1856
* {{lineup|XII.|4|right}} [[К Вергилию (Гораций; Фет)|К Вергилию («Уж спутники весны, смиряющие море…»)]], опубл. в 1856
* {{lineup|XIII.|4|right}} [[К Лике (Гораций; Фет)|К Лике («Лика! услышали боги меня…»)]], опубл. в 1856
* {{lineup|XIV.|4|right}} [[К Августу (Гораций; Фет)|К Августу («Какие заботы отцов иль Квирит…»)]], опубл. в 1856
* {{lineup|XV.|4|right}} [[Похвала Августу (Гораций; Фет)|Похвала Августу («Уже я воспеть хотел кровавый бой…»)]], опубл. в 1856

====Из [[Марк Валерий Марциал|Марциала]]====
=====Эпиграммы=====
* [[Мне говорят, будто ты, Фидентин, мои сочиненья (Марциал; Фет)|«Мне говорят, будто ты, Фидентин, мои сочиненья…»]]
* [[В золото бедное ты облегчаешь желудок, бесстыдник (Марциал; Фет)|«В золото бедное ты облегчаешь желудок, бесстыдник…»]]
* [[Был недавно Диавл врачом, он могильщиком ныне (Марциал; Фет)|«Был недавно Диавл врачом, он могильщиком ныне…»]]
* [[Если сограждан толпа столь усердно кричит тебе &quot;браво&quot; (Марциал; Фет)|«Если сограждан толпа столь усердно кричит тебе „браво“…»]]
* [[Кто тебе, Гавр, старику богачу, присылает подарки (Марциал; Фет)|«Кто тебе, Гавр, старику богачу, присылает подарки…»]]
* [[И предатель ты, и привиратель (Марциал; Фет)|«И предатель ты, и привиратель…»]]
* [[Я бы, Флакк, не желал такой сухопарой подруги (Марциал; Фет)|«Я бы, Флакк, не желал такой сухопарой подруги…»]]
* [[О, отвратительные Календы июля! (Марциал; Фет)|«О, отвратительные Календы июля!..»]]

====Из [[Фридрих Рюккерт|Фридриха Рюккерта]]====
* [[Если ты меня разлюбишь (Рюккерт; Фет)|I. «Если ты меня разлюбишь…»]] ''1865''
* [[Пусть бы люди про меня забыли (Рюккерт; Фет)|II. «Пусть бы люди про меня забыли…»]] ''1865''
* [[Как мне решить, о друг прелестный (Рюккерт; Фет)|III. «Как мне решить, о друг прелестный…»]] ''1865''
* [[У моей возлюбленной есть украшенье (Рюккерт; Фет)|IV. «У моей возлюбленной есть украшенье…»]] ''1865''
* [[И улыбки и угрозы (Рюккерт; Фет)|V. «И улыбки и угрозы…»]] ''1865''
* [[Не хочу морозной я (Рюккерт; Фет)|VI. «Не хочу морозной я…»]]  ''1865''

====Из [[Адам Мицкевич|Адама Мицкевича]]====
* [[Дозор (Мицкевич; Фет)|Дозор («От садового входа впопыхах воевода…»)]], опубл. в 1846
* [[Всплываю на простор сухого океана (Мицкевич; Фет)|«Всплываю на простор сухого океана…»]], опубл. в 1854
* [[О, милая дева, к чему нам, к чему говорить? (Мицкевич; Фет)|«О, милая дева, к чему нам, к чему говорить?..»]], 1840, опубл. в 1853
* [[Свидание в лесу (Мицкевич; Фет)|Свидание в лесу («Ты ль это? Так поздно?&amp;nbsp;— Я сбился в потёмках с дороги…»)]]
* [[Свитезянка (Мицкевич; Фет)|Свитезянка («Кто этот юноша, скромный, прекрасный?..»)]], опубл. в 1854

====Из [[Альфонс де Ламартин|Альфонса де Ламартина]]====
* [[Озеро (Ламартин; Фет)|Озеро («Итак, всему конец! К таинственному брегу…»)]]
* [[Призывание (Ламартин; Фет)|Призывание («О, ты, которая мне в душу заглянула…»)]]

====Из [[Андре Шенье]]====
* [[Лида (Шенье; Фет)|Лида («Ланиты у меня на солнце загорели…»)]]
* [[Супруг надменный коз, лоснящийся от жиру (Шенье; Фет)|«Супруг надменный коз, лоснящийся от жиру…»]]

====Другие переводы и подражания====
* [[Анакреон]], {{2О|Сядь, Вафилл, в тени отрадной (Анакреон; Фет)|«Сядь, Вафилл, в тени отрадной…»}} ''1847''
* [[Джордж Гордон Байрон]], {{2О|О, солнце глаз бессонных, — звёздный луч (Байрон; Фет)|«О, солнце глаз бессонных, — звёздный луч…»}} ''1815 пер. 1844'' 
* [[Пьер Жан Беранже]], {{2О|Последняя песня (Беранже; Фет)|Последняя песня («О, Франция, мой час настал: я умираю…»)}}
* [[Каролина фон Гелль]], [[Забыть, — ах, в миг забыть бы (Гелль; Фет)|«Забыть, — ах, в миг забыть бы…»]]
* [[Юстинус Кернер]]&lt;!-- маловероятно, но возможно Теобальд Кернер? --&gt;, [[Москва (Кернер; Фет)|Москва («Как высоки церквей златые главы…»)]]
* [[Генри Уодсворт Лонгфелло]], [[В час вечерний, лишь стихает (Лонгфелло; Фет)|«В час вечерний, лишь стихает…»]]
* [[Мур]]&lt;!-- Какой: Томас или Эдвард? --&gt;, [[Прощай, Тереза! печальные тучи (Мур; Фет)|«Прощай, Тереза! печальные тучи…»]]
* [[Уильям Шекспир]], [[Антоний и Клеопатра (Шекспир; Фет)|Антоний и Клеопатра]], опубл. 1859
* [[Людвиг Уланд]], [[Бертран де Борн (Уланд; Фет)|Бертран де Борн («На утёсе том дымится…»)]]
* [[Обременённый славой мира (Фет)|«Обременённый славой мира…»]] (Из [[Саади]])
* [[Я с лучшей стороны смореть на всё готов (Фет)|«Я с лучшей стороны смореть на всё готов…»]] (перевод с немецкого)
* {{2О|Тень (Фет)|Тень («Башня лежит…»)}} (с немецкого перевода [[Су Ши]])
* {{2О|Архилох (Фет)|Архилох («Здесь Архилох опочил. Его в беспощадные ямбы…»)}}
* [[Песни кавказских горцев (Фет)|Песни кавказских горцев]]:
** [[Станет насыпь могилы моей просыхать (Фет)|«Станет насыпь могилы моей просыхать…»]]
** [[Ты, горячая пуля, смерть носишь с собой (Фет)|«Ты, горячая пуля, смерть носишь с собой…»]]
** [[Выйди, мать, наружу, посмотри на диво (Фет)|«Выйди, мать, наружу, посмотри на диво…»]]
* [[Подражание восточным стихотворцам (Фет)|Подражание восточным стихотворцам («Вселенной целой потеряв владенье…»)]]

==Проза==
:''См. также [[:Категория:Проза Афанасия Афанасьевича Фета]]''

===Рассказы===
* [[Кактус (Фет)|Кактус]], 1881
* [[Каленик (Фет)|Каленик]]
* [[Дядюшка и двоюродный братец (Фет)|Дядюшка и двоюродный братец]]
* [[Семейство Гольц (Фет)|Семейство Гольц]]
* [[Первый заяц (Фет)|Первый заяц]]
* [[Не те (Фет)|Не те]]
* [[Вне моды (Фет)|Вне моды]]

===Критика===
* [[О стихотворениях Ф. Тютчева (Фет)|О стихотворениях Ф.&amp;nbsp;Тютчева]], 1859

===Мемуары===
* [[Мои воспоминания (Фет)|Мои воспоминания]]
* [[Ранние годы моей жизни (Фет)|Ранние годы моей жизни]]

===Публицистика===
* [[Заметки о вольнонаемном труде (Фет)|Заметки о вольнонаемном труде]], 1862
* [[Из деревни (Фет)|Из деревни]], 1863-1971

== Критика произведений Фета ==
* [[Варфоломей Александрович Зайцев|В.&amp;nbsp;А.&amp;nbsp;Зайцев]], Библиографический листок // {{Русское слово|год=1863|номер=8|отд=II|страницы={{GBS|fPlIAAAAcAAJ|RA3-PA62|62—67}}}}

== О Фете ==
* Д.&amp;nbsp;Дарский, О Фете // Русская мысль. — 1915. — № 8
* Г.&amp;nbsp;П.&amp;nbsp;Блок, Летопись жизни А.&amp;nbsp;А.&amp;nbsp;Фета
* [[Борис Яковлевич Бухштаб|Б.&amp;nbsp;Я.&amp;nbsp;Бухштаб]], А.&amp;nbsp;А.&amp;nbsp;Фет. Очерк жизни и творчества.— Л., 1974

==См. также==
* [[А8/Афанасий Афанасьевич Фет|Афанасий Афанасьевич Фет в «Антологии восьмистиший»]]
=== Пародии ===
* [[Иван Сергеевич Тургенев|И.&amp;nbsp;С.&amp;nbsp;Тургенев]], [[Пародия на стихотворение А. А. Фета (Тургенев)|Пародия на стихотворение А. А. Фета]]
* [[Дмитрий Дмитриевич Минаев|Д.&amp;nbsp;Д.&amp;nbsp;Минаев]]:
** [[Мотив ясно-лирический (Минаев)|Мотив ясно-лирический («Тихий вечер навевает…»)]], 1865
** [[Давно ли, безумный и праздный (Минаев)|«Давно ли, безумный и праздный…»]], опубл. в 1965
* [[Козьма Прутков]]:
** [[Блестки во тьме (Прутков)|Блестки во тьме («Над плакучей ивой…»)]]
** [[Осень (Прутков)|Осень («Осень. Скучно. Ветер воет…»)]]

=== Посвящения ===
* [[Фёдор Иванович Тютчев|Ф.&amp;nbsp;И.&amp;nbsp;Тютчев]], [[А. А. Фету (Тютчев)|А. А. Фету («Тебе сердечный мой поклон…»)]], 1862
* [[К. Р.]], [[А. А. Фету (К. Р.)/1|А. А. Фету («Отважно пройдена дорога…»)]], 1887
* [[К. Р.]], [[А. А. Фету (К. Р.)/2|А. А. Фету («Есть помыслы, желанья и стремленья…»)]], 1889
* [[Алексей Михайлович Жемчужников|А.&amp;nbsp;М.&amp;nbsp;Жемчужников]], [[Памяти Шеншина-Фета (Алексей Жемчужников)|Памяти Шеншина-Фета («Он пел, как в сумраке ночей…»)]], 1892
* [[Александр Александрович Блок|А.&amp;nbsp;А.&amp;nbsp;Блок]], [[Памяти А. А. Фета (Блок)|Памяти А. А. Фета («Шепчутся тихие волны…»)]], 1898

== Библиография ==
Собрания сочинений:
* {{книга|заглавие=Лирический пантеон. А.&amp;nbsp;Ф.|место=М.|издательство=Тип. С. Селивановского|год=1840|страниц=109}} ({{РГБ/Каталог|003560291}})
* {{Стихотворения А. Фета, 1850|страницы=}} ({{РГБ|01003570240|5}}; [[:d:Q108837411|Q108837411]])&lt;!-- http://primo.nlr.ru/07NLR_VU1:07NLR_LMS004476689 --&gt;
* {{Стихотворения А. А. Фета, 1856|страницы=}} ({{РГБ|01003573117|7}}; {{GBS|vxReAAAAcAAJ|PP9}}; [[:d:Q110097405|Q110097405]])
* {{книга|заглавие=Оды [[Гораций|Квинта Горация Флакка]] в четырёх книгах.|ответственный=Перевод с латинского А. Фета|место=СПб.|издательство=Типография Королева и Комп|год=1856|страниц=130}} ({{РГБ|01003563531}}; {{GBS|Uz5WAAAAcAAJ|PP9}}; [https://archive.org/details/odykvintagoratsi00hora archive.org]; {{HT|loc.ark:/13960/t7qn7cn3z|9}})
* {{Стихотворения А. А. Фета, 1863|часть=1|страницы=}} ({{РГБ|01005413247|9}}; {{GBS|ZfczAQAAIAAJ|PP9}}; {{GBS|H7g4AQAAMAAJ|PP5}}; [[:d:Q110300009|Q110300009]])
* {{Стихотворения А. А. Фета, 1863|часть=2|страницы=}} ({{РГБ|01005413252|9}}; {{GBS|ZfczAQAAIAAJ|PA273}}; {{GBS|H7g4AQAAMAAJ|PA273}}; [[:d:Q110300039|Q110300039]])
&lt;!-- https://search.rsl.ru/ru/record/01005413132 --&gt;
* {{Фет:Вечерние огни|выпуск=1|страницы=}} ({{РГБ|01005413132|9}}; {{GBS|4lEEAAAAYAAJ|PA1}}; {{HT|hvd.32044079284824|7}}; {{GBS|l3wrAAAAYAAJ|PA1}}; {{HT|hvd.hndl4k|7}})
* {{книга|заглавие=Сатиры [[Ювенал]]а. В пер. и с объяснениями А.&amp;nbsp;Фета|место=М.|издательство=Типография М. Г. Волчанинова|год=1885}} ({{РГБ|01003617856}})
* {{Фет:Вечерние огни|выпуск=2|страницы=}} ({{РГБ|01005413148|1}}; {{GBS|l3wrAAAAYAAJ|RA1-PA1}}; {{HT|hvd.hndl4k|235}})
* {{Фет:Вечерние огни|выпуск=3|страницы=}} ({{РГБ|01005413165|1}})
* {{Фет:Вечерние огни|выпуск=4|страницы=}} ({{РГБ|01010552338|1}}; {{GBS|l3wrAAAAYAAJ|RA2-PA1}}; {{HT|hvd.hndl4k|293}})
* {{книга|заглавие=[[Марк Валерий Марциал|М.&amp;nbsp;В.&amp;nbsp;Марциала]] эпиграммы в переводе и с объяснениями А.&amp;nbsp;Фета. Часть I|место=М.|издательство=Типография А.&amp;nbsp;И.&amp;nbsp;Мамонтова и {{Ко}}|год=1891|страниц=465}} ({{РГБ|01003927448|9}}; {{GBS|LyUuAAAAYAAJ|PR5}}; {{HT|hvd.hnpmi9|9}})
* {{книга|заглавие=[[Марк Валерий Марциал|М.&amp;nbsp;В.&amp;nbsp;Марциала]] эпиграммы в переводе и с объяснениями А.&amp;nbsp;Фета. Часть II|место=М.|издательство=Типография А.&amp;nbsp;И.&amp;nbsp;Мамонтова и {{Ко}}|год=1891|страниц=467-933}} ({{РГБ|01003927447|7}}; {{GBS|yScuAAAAYAAJ|PA465}}; {{HT|hvd.hnpmiy|7}})
* {{книга|заглавие=Скорби [[Овидий|Овидия]] (Tristia). Перевод А.&amp;nbsp;Фета|место=М.|издательство=Товарищество типографии А.&amp;nbsp;И.&amp;nbsp;Мамонтова|год=1893|страниц=}} ({{РГБ|01003665576|5}}; {{GBS|fExqFUi8mdsC|PP11}}; {{HT|hvd.32044014172456|11}})
* {{книга|автор=|заглавие=Лирические стихотворения А.&amp;nbsp;Фета в двух частях. Часть I|ответственный=|место=СПб.|издательство=|год=1894|страниц=}} ({{GBS|7FEBAAAAMAAJ|PP7}}; {{HT|mdp.39015062923100|7}})
* {{книга|автор=|заглавие=Лирические стихотворения А.&amp;nbsp;Фета в двух частях. Часть II|ответственный=|место=СПб.|издательство=|год=1894|страниц=}} ({{GBS|GFIBAAAAMAAJ|PP5}}; {{HT|mdp.39015062923092|5}}; {{GBS|tpbFqarKsCYC|PP7}})
* {{книга|заглавие=Фауст. Трагедия [[Гёте]].|ответственный=Перевод А. Фета|место=СПб.|издательство=А. Ф. Маркс|год=1899}} ({{РГБ|01004917116|2|РГБ 1}}, {{РГБ|01003624803|4|РГБ 2}})
* {{книга|заглавие={{Источник|Стихотворения Катулла (пер. Фета, 1899).djvu|Стихотворения Катулла}}|ответственный=В переводе и с объяснениями А. А. Фета|место=СПб.|издательство=Издание А. Ф. Маркса|год=1899}} ({{РГБ|01003645232}})
* {{Полное собрание стихотворений Фета, 1901|до=1|том=1|страницы=}} ({{РГБ|01003960788}}, [[:commons:File:Полное собрание стихотворений А. А. Фета. Т. 1 (1901).djvu|commons]], [[Индекс:Полное собрание стихотворений А. А. Фета. Т. 1 (1901).djvu|индекс]]; {{HT|uiug.30112093393822}}; {{HT|coo.31924088427194}})
* {{Полное собрание стихотворений Фета, 1901|до=1|том=2|страницы=}} ({{РГБ|01003960787}}, [[:commons:File:Полное собрание стихотворений А. А. Фета. Т. 2 (1901).djvu|commons]], [[Индекс:Полное собрание стихотворений А. А. Фета. Т. 2 (1901).djvu|индекс]]; {{HT|uiug.30112093393848}}; {{HT|coo.31924088427202}})
* {{Полное собрание стихотворений Фета, 1901|до=1|том=3|страницы=}} ({{РГБ|01003960786}}, [[:commons:File:Полное собрание стихотворений А. А. Фета. Т. 3 (1901).djvu|commons]], [[Индекс:Полное собрание стихотворений А. А. Фета. Т. 3 (1901).djvu|индекс]]; {{HT|uiug.30112093393830}}; {{HT|uc1.ax0002167872}})
* {{книга|заглавие=Энеида [[Вергилий|Вергилия]]|ответственный=Перевод А. Фета|издание=2-е издание|место=СПб.|издательство=Издание А. Ф. Маркса|год=1902}}
: Том 1 ({{РГБ|01005414096}})
: Том 2 ({{РГБ|01005414176}})
* Полное собрание стихотворений А. А. Фета под ред. Б. В. Никольского, 2-е изд.
: Том 1. — СПб.: Издание А. Ф. Маркса, 1910 ({{РГБ|01004000847}})
: Том 2. — СПб.: Издание А. Ф. Маркса, 1910 ({{РГБ|01004000846}})
: Том 3. — СПб.: Издание А. Ф. Маркса, 1910 ({{РГБ|01004000845}})
* {{Полное собрание стихотворений Фета, 1912|до=0|том=}} ({{РГБ/Каталог|003535829}}; {{РГБ/Каталог|004012583}}&lt;!--  Q28771562 --&gt;)
* {{книга|автор=Фет А. А.|заглавие=Полное собрание стихотворений|место=|издательство=|год=1937}}
* {{Полное собрание стихотворений А. А. Фета, 1959|страницы=}} ({{РГБ/Каталог|006284502}}, [https://imwerden.de/pdf/fet_polnoe_sobranie_stikhotvoreny_1959__ocr.pdf imwerden.de])
* {{книга|автор=А.&amp;nbsp;А.&amp;nbsp;Фет|заглавие=Вечерние огни|ответственный=Подг. Д. Д. Благой, М. А. Соколова|место=М.|издательство=Наука|год=1971}} ({{РГБ|01005414309|9}})

Публикации в периодических изданиях:
* {{Москвитянин|год=1841|номер=12|страницы={{commons-inline|Москвитянин 1841 ч 6 № 12.pdf|с=11|295—296}}}}
:*[[Красавица-рыбачка (Гейне; Фет)|«Красавица-рыбачка…»]]
:*[[На севере дуб одинокий (Гейне; Фет)|«На севере дуб одинокий…»]]
:*[[Из слёз моих много родится (Гейне; Фет)|«Из слёз моих много родится…»]]
* {{Москвитянин|год=1842|номер=2|страницы={{РГБ|000199_000009_013480525|380|76—78}}}}
* [[Офелии (Фет)|Офелии]]:
*# [[Не здесь ли ты лёгкою тенью (Фет)|«Не здесь ли ты лёгкою тенью…»]] (стр. {{commons-inline|Москвитянин 1842 ч 1 № 2.pdf|с=380|76}})
*# [[Стихом моим незвучным и упорным (Фет)|«Стихом моим незвучным и упорным…»]] (стр. {{commons-inline|Москвитянин 1842 ч 1 № 2.pdf|с=380|76—77}})
*# [[Как майский голубоокий (Фет)|«Как майский голубоокий…»]] (стр. {{commons-inline|Москвитянин 1842 ч 1 № 2.pdf|с=381|77}})
*# [[Сосна так темна, хоть и месяц (Фет)|«Сосна так темна, хоть и месяц…»]] (стр. {{commons-inline|Москвитянин 1842 ч 1 № 2.pdf|с=381|77}})
* А.&amp;nbsp;Ф. ([[Афанасий Афанасьевич Фет|А.&amp;nbsp;А.&amp;nbsp;Фет]]):
*# [[Звёзды (Фет)|Звёзды («От чего все звёзды стали…»)]] (стр. {{commons-inline|Москвитянин 1842 ч 1 № 2.pdf|с=382|78}})
*# [[К жаворонку (Фет)|К жаворонку («Днём ли или вечером…»)]] (стр. {{commons-inline|Москвитянин 1842 ч 1 № 2.pdf|с=382|78}})
*# [[Ручка (Фет)|Ручка («Прозрачную канву цветами убирая…»)]] (стр. {{commons-inline|Москвитянин 1842 ч 1 № 2.pdf|с=382|78}})
* {{Москвитянин|год=1842|номер=3|страницы={{commons-inline|Москвитянин 1842 ч 2 № 3.pdf|с=24|18}}}} [[Гадания (Фет)|Гадания («Зеркало в зеркало, с трепетным лепетом…»)]] 

* {{Москвитянин|год=1842|номер=8|страницы={{РГБ|000199_000009_013480561|1|233—239}}}} [[Мелодии (Фет)|Мелодии]]:
*# [[Перлы восточные — зубы у ней (Фет)|«Перлы восточные — зубы у ней…»]] (стр. {{commons-inline|Москвитянин 1842 ч 4 № 8.pdf|с=1|233}})
*# [[Как ум к ней идёт, как к ней чувство идёт (Фет)|«Как ум к ней идёт, как к ней чувство идёт…»]] (стр. {{commons-inline|Москвитянин 1842 ч 4 № 8.pdf|с=2|234}})
*# [[Не отходи от меня (Фет)|«Не отходи от меня…»]] (стр. {{commons-inline|Москвитянин 1842 ч 4 № 8.pdf|с=2|234}})
*# [[Утром курится поляна (Фет)|«Утром курится поляна…»]] (стр. {{commons-inline|Москвитянин 1842 ч 4 № 8.pdf|с=2|234}})
*# [[Тихая, звёздная ночь (Фет)|«Тихая, звёздная ночь…»]] (стр. {{commons-inline|Москвитянин 1842 ч 4 № 8.pdf|с=3|235}})
*# [[Я полон дум, когда, закрывши вежды (Фет)|«Я полон дум, когда, закрывши вежды…»]] {{commons-inline|Москвитянин 1842 ч 4 № 8.pdf|с=3|235}})
*# [[Буря на небе вечернем (Фет)|«Буря на небе вечернем…»]] (стр. {{commons-inline|Москвитянин 1842 ч 4 № 8.pdf|с=3|235}})
*# [[Давно ль под волшебные звуки (Фет)|«Давно ль под волшебные звуки…»]] (стр. {{commons-inline|Москвитянин 1842 ч 4 № 8.pdf|с=4|236}})
*# [[Notturno (Фет)|Notturno («Ты спишь один, забыт на месте диком…»)]] (стр. {{commons-inline|Москвитянин 1842 ч 4 № 8.pdf|с=4|236}})
*# [[Когда я блестящий твой локон целую (Фет)|«Когда я блестящий твой локон целую…»]] {{commons-inline|Москвитянин 1842 ч 4 № 8.pdf|с=5|237}})
*# [[В руке с тамбурином, в глазах с упоеньем (Фет)|«В руке с тамбурином, в глазах с упоеньем…»]] (стр. {{commons-inline|Москвитянин 1842 ч 4 № 8.pdf|с=5|237}})
*# [[Я узнаю тебя и твой белый вуаль (Фет)|«Я узнаю тебя и твой белый вуаль…»]] (стр. {{commons-inline|Москвитянин 1842 ч 4 № 8.pdf|с=5|237}})
*# [[Мы ехали двое... Под нею (Фет)|«Мы ехали двое… Под нею…»]] (стр. {{commons-inline|Москвитянин 1842 ч 4 № 8.pdf|с=5|237—238}})
*# [[За красавицу соседку (Фет)|«За красавицу соседку…»]] (стр. {{commons-inline|Москвитянин 1842 ч 4 № 8.pdf|с=6|238}})
*# [[Тёплым ветром потянуло (Фет)|«Тёплым ветром потянуло…»]] (стр. {{commons-inline|Москвитянин 1842 ч 4 № 8.pdf|с=6|238—239}})

* {{Москвитянин|год=1843|номер=12|страницы={{commons-inline|Москвитянин 1843 ч 6 № 12.pdf|с=13|285}}}} «Смотри, красавица&amp;nbsp;— на матовом фарфоре…» и Даль («Облаком волнистым…»)

* {{Москвитянин|год=1844|номер=1|страницы={{commons-inline|Москвитянин 1844 ч 1 № 1.pdf|с=36|28—38}}}} Переводы из [[Гораций|Горация]]:
*# [[К Меценату (О, Меценат, царей древнейших порожденье — Гораций; Фет)|К Меценату («О Меценат, царей древнейших порожденье…»)]]
*# [[К Цезарю Августу (Гораций; Фет)|К Цезарю Августу («Довольно уж Отец и градом и снегами…»)]]
*# [[К Луцию Секстию (Гораций; Фет)|К А. Секстию («Уж строгая зима от вешних уст слетела…»)]]
*# [[К Пирре (Гораций; Фет)|К Пирре («Кто этот красавец, скажи мне, о, Пирра…»)]]
*# [[К Лидии (Скажи, о Лидия, во имя всех богов — Гораций; Фет)|К Лидии («Скажи, о Лидия, во имя всех богов…»)]]
*# [[К Талиарху (Гораций; Фет)|К Талиарху («Ты видишь как Соракт от снега побелел…»)]]
*# [[К Лидии (Когда у Телефа ты розовую шею — Гораций; Фет)|К Лидии («Когда у Телефа ты розовую шею…»)]]
*# [[К республике (Гораций; Фет)|К республике («Корабль! морской волной влечёт тебя опять!..»)]]
*# [[К Тиндариде (Гораций; Фет)|К Тиндариде («Проворному Фавну милее Лукретил…»)]]
*# [[К Аристию Фуску (Гораций; Фет)|К Аристию Фуску («О Фуск, поверь: тому, кто сердцем уцелел…»)]]
*# [[К Хлое (Гораций; Фет)|К Хлое («О Хлоя, ты бежишь меня, как лань младая…»)]]
*# [[К Лидии (Юноши буйные в ставни закрытые — Гораций; Фет)|К Лидии («Юноши буйные в ставни закрытые…»)]]
*# [[К мальчику прислужнику (Гораций; Фет)|К мальчику прислужнику («Персидской роскоши я, мальчик, не терплю…»)]]

* {{Отечественные записки|год=1844|том=XXXII|номер=1|отд=I|страницы={{GBS|jFQFAAAAQAAJ|PP9|1—2}}, {{GBS|jFQFAAAAQAAJ|PA196|196}}}}
* {{Отечественные записки|год=1844|том=XXXV|номер=7|отд=I|страницы={{GBS|91cFAAAAQAAJ|PA1|1—16}}}}&lt;!-- Семела --&gt;
* {{Отечественные записки|год=1844|том=XXXVII|номер=11|отд=I|страницы={{GBS|w1QFAAAAQAAJ|PR2|1}}}}&lt;!-- Элегия («О, долго буду я, в молчаньи ночи тайной…») --&gt;
* {{Отечественные записки|год=1846|том=XLV|номер=3|отд=I|страницы={{GBS|lwsYAAAAYAAJ|PA44|44—46}}}}
* {{Отечественные записки|год=1847|том=LII|номер=5||отд=I|страницы={{GBS|BIQ4AQAAIAAJ|PA196|196}}}}

* {{Москвитянин|год=1849|часть=I|номер=1|отд=II|страницы={{commons-inline|Москвитянин 1849 ч 1 № 1.pdf|с=143|37}}}} [[К Лицину (Гораций; Фет)|К Лицину («Счастливей проживаешь, Лицин, когда спесиво…»)]] Из [[Гораций|Горация]]
* {{Москвитянин|год=1849|часть=VI|номер=24|страницы={{commons-inline|Москвитянин 1849 ч 6 № 24.pdf|с=101|331—332}}}} [[К Постумию (Гораций; Фет)|К Постумию («Увы! мимолётны, Постумий, Постумий!..»)]]

* {{Москвитянин|год=1850|часть=I|номер=2|отд=I|страницы={{commons-inline|Москвитянин 1850 ч 1 № 2.pdf|с=79|79-80}}}} [[Как гений, ты нежданный, стройный (Фет)|«Как гений, ты нежданный, стройный…»]], [[Шёпот сердца, уст дыханье (Фет)|«Шёпот сердца, уст дыханье…»]]
* {{Москвитянин|год=1851|часть=IV|номер=13|отд=I|страницы={{commons-inline|Москвитянин 1851 ч 4 № 13.pdf|с=15|7}}}} [[Сон и Пазифая (Фет)|Сон и Пазифая («Ярко блестящая пряжка над белою полную грудью…»)]]
* {{Москвитянин|год=1852|том=II|номер=6|страницы={{commons-inline|Москвитянин 1852 ч 2 № 6.pdf|с=54|94—95}}}} [[Мне грустно! (Фет)|«Мне грустно!..»]], [[Снова птицы летят издалека (Фет)|«Снова птицы летят издалека…»]]
* {{Москвитянин|год=1853|том=IV|номер=14|отд=I|страницы={{commons-inline|Москвитянин 1853 ч 4 № 14.pdf|с=29|75}}}} [[Мелодия (Какие-то носятся звуки — Фет)|Мелодия («Какие-то носятся звуки…»)]]
* {{Москвитянин|год=1853|том=IV|номер=15|отд=I|страницы={{commons-inline|Москвитянин 1853 ч 4 № 15.pdf|с=36|112—113}}}} [[О, милая дева, к чему нам, к чему говорить? (Мицкевич; Фет)|С польского («О, милая дева, к чему нам, к чему говорить?..»)]], [[Мелодия (Где север — я знаю! — Фет)|Мелодия («Где север — я знаю!..»)]]
* {{Современник|год=1854|том=XLVII|номер=9|страницы={{GBS|ECkYAAAAYAAJ|PA832|12}}}}&lt;!-- «Жди ясного на завтра дня…» --&gt;
* {{Русский вестник|год=1857|том=10|месяц=июль|книга=1|страницы={{РГБ|60000287107|87|174|deadlink=1}}}}&lt;!-- Anruf an die Geliebte Бетховена --&gt;
* {{Русский вестник|год=1857|том=10|месяц=август|книга=1|страницы={{РГБ|60000287107|240|581|deadlink=1}}}}&lt;!-- «Всё вокруг и пёстро так, и шумно…» --&gt;
* {{Русский вестник|год=1857|том=10|месяц=август|книга=2|страницы={{РГБ|60000287107|334|769—770|deadlink=1}}}}&lt;!-- «Был чудный майский день в Москве…» --&gt;
* {{Русский вестник|год=1857|том=11|месяц=октябрь|книга=2|страницы={{РГБ|60000287109|458|916|deadlink=1}}}}&lt;!-- Певице («Уноси мое сердце в звенящую даль…») --&gt;
* {{Русский вестник|год=1857|том=12|месяц=ноябрь|книга=2|страницы={{РГБ|60000287114|222|443—444|deadlink=1}}}}&lt;!-- Ещё майская ночь («Какая ночь! На всём какая нега…») и «На стоге сена ночью южной…» --&gt;
* {{Русский вестник|год=1857|том=12|месяц=декабрь|книга=2|страницы={{РГБ|60000287114|409|814|deadlink=1}}}}&lt;!-- Бал --&gt;
* {{Русское слово|год=1859|номер=1|отд=I|страницы={{GBS|aSwVAAAAYAAJ|PA81|81—83}}, {{GBS|aSwVAAAAYAAJ|PA168|168—174}}}}
* {{Русское слово|год=1859|номер=2|отд=I|страницы={{GBS|aSwVAAAAYAAJ|RA3-PA54|54—208}}}}; отд.&amp;nbsp;II, стр.&amp;nbsp;63—84
* {{Русский вестник|год=1859|том=19|месяц=февраль|книга=1|страницы={{РГБ|60000287946|278|554|deadlink=1}}}}&lt;!-- Георгины («Вчера — уж солнце рдело низко…») --&gt;
* {{Русский вестник|год=1859|том=19|месяц=февраль|книга=2|страницы={{РГБ|60000287946|369|737—738|deadlink=1}}}}&lt;!-- «Ярким солнцем в лесу пламенеет костёр…» и «В леса безлюдной стороны…» --&gt;
* {{Русское слово|год=1859|номер=3|отд=I|страницы={{GBS|9SsVAAAAYAAJ|PA173|173}}}}
* {{Русский вестник|год=1863|том=43|номер=1|страницы=[[Страница:Russkii vestnik volume 43.pdf/211|204]]}}&lt;!-- Романс («Прежние звуки, с былым обаяньем…») --&gt;
* {{Русский вестник|год=1863|том=48|номер=11|страницы={{РГБ|60000288179|130|260|deadlink=1}}}}&lt;!-- «Солнце нижет лучами в отвес…» --&gt;
* {{Русский вестник|год=1865|том=56|номер=3|страницы={{РГБ|60000289229|138|277—278|deadlink=1}}}}&lt;!-- «У пурпурной колыбели…» и «Жизнь пронеслась без явного следа…» --&gt;
* {{Русский вестник|год=1865|том=56|номер=4|страницы={{РГБ|60000289229|293|585|deadlink=1}}}}&lt;!-- «Ещё вчера, на солнце млея…» --&gt;
* {{Русский вестник|год=1865|том=60|номер=11|страницы={{РГБ|60000289233|35|70|deadlink=1}}}}&lt;!-- «Кому венец: богине ль красоты…» --&gt;
* {{Русский вестник|год=1873|том=103|номер=1|страницы={{РГБ|60000289550|47|94|deadlink=1}}}}&lt;!-- «Всю ночь гремел овраг соседний…» --&gt;
* {{Русский вестник|год=1887|том=193|номер=11|страницы={{GBS|hrpCflFaG_8C|PA157|157—158}}, {{GBS|hrpCflFaG_8C|PA248|248}}}}&lt;!-- Осенняя роза, «Есть ночи зимней блеск и сила…» и «Если радует утро тебя…» --&gt;

== Ссылки ==
* [http://az.lib.ru/f/fet_a_a/ Произведения А. А. Фета в разделе «Классика» библиотеке Максима Мошкова]
* [http://www.world-art.ru/people_bio.php?id=31127 Афанасий Фет. Статья на сайте «World Art»]
* [http://www.stihi-rus.ru/1/Fet/ Стихотворения А. А. Фета на сайте «Стихи о любви и стихи про любовь (Anthologia)»]
* [https://poetry-land.com/authors/a384-fet/ Афанасий Фет на Poetry Land] — собрание стихотворений с аннотациями и тематической классификацией

{{Импорт текстов/az.lib.ru/Список неразобранных страниц автора|подкатегория=Афанасий Афанасьевич Фет}}

== Примечания ==
{{примечания}}

{{АП|ГОД=1892}}

[[Категория:Писатели России]]
[[Категория:Поэты]]
[[Категория:Переводчики]]
[[Категория:Писатели на русском языке]]</text>
      <sha1>refgh9qgmlyxjkp3xiysdd7w19jazeb</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Нос (Гоголь)/Глава I</title>
    <ns>0</ns>
    <id>8774</id>
    <revision>
      <id>5755946</id>
      <parentid>3418325</parentid>
      <timestamp>2026-10-08T13:02:48Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Mcorbin524</username>
        <id>135248</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>пунктуация</comment>
      <origin>5755946</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="12087" sha1="f4me6orttsskc3nttpi6apzshkpspzn" xml:space="preserve">{{Отексте
|АВТОР=[[Николай Васильевич Гоголь]] (1809—1852)
|ЧАСТЬ=Глава&amp;nbsp;I
|НАЗВАНИЕ=[[Нос (Гоголь)|Нос]]
|ИЗСБОРНИКА=[[Петербургские повести (Гоголь)|Петербургские повести]]
|ДАТАСОЗДАНИЯ=между 1832 и 1834
|ДАТАПУБЛИКАЦИИ=1835
|ДРУГОЕ= 
|ПРЕДЫДУЩИЙ=[[Нос (Гоголь)|Нос]]
|СЛЕДУЮЩИЙ=[[../Глава II|Глава&amp;nbsp;II]]
}}

== I ==
&lt;div class=&quot;indent&quot;&gt;
Марта 25 числа случилось в Петербурге необыкновенно странное происшествие. Цирюльник Иван Яковлевич, живущий на Вознесенском проспекте (фамилия его утрачена, и даже на вывеске его — где изображен господин с запыленною щекою и надписью: «И кровь отворяют» — не выставлено ничего более), цирюльник Иван Яковлевич проснулся довольно рано и услышал запах горячего хлеба. Приподнявшись немного на кровати, он увидел, что супруга его, довольно почтенная дама, очень любившая пить кофей, вынимала из печи только что испеченные хлебы.

— Сегодня я, Прасковья Осиповна, не буду пить кофию, — сказал Иван Яковлевич, — а вместо того хочется мне съесть горячего хлебца с луком.

(То есть Иван Яковлевич хотел бы и того и другого, но знал, что было совершенно невозможно требовать двух вещей разом, ибо Прасковья Осиповна очень не любила таких прихотей.) «Пусть дурак ест хлеб; мне же лучше, — подумала про себя супруга, — останется кофию лишняя порция». И бросила один хлеб на стол.

Иван Яковлевич для приличия надел сверх рубашки фрак и, усевшись перед столом, насыпал соль, приготовил две головки луку, взял в руки нож и, сделавши значительную мину, принялся резать хлеб. Разрезавши хлеб на две половины, он поглядел в середину и, к удивлению своему, увидел что-то белевшееся. Иван Яковлевич ковырнул осторожно ножом и пощупал пальцем.

«Плотное! — сказал он сам про себя, — что бы это такое было?»

Он засунул пальцы и вытащил — нос!.. Иван Яковлевич и руки опустил; стал протирать глаза и щупать: нос, точно нос! и еще казалось, как будто чей-то знакомый. Ужас изобразился в лице Ивана Яковлевича. Но этот ужас был ничто против негодования, которое овладело его супругою.
    
— Где это ты, зверь, отрезал нос? — закричала она с гневом. — Мошенник! пьяница! Я сама на тебя донесу полиции. Разбойник какой! Вот уж я от трех человек слышала, что ты во время бритья так теребишь за носы, что еле держатся.
     
Но Иван Яковлевич был ни жив ни мертв. Он узнал, что этот нос был не чей другой, как коллежского асессора Ковалева, которого он брил каждую середу и воскресенье.
     
— Стой, Прасковья Осиповна! Я положу его, завернувши в тряпку, в уголок: пусть там маленечко полежит, а после его вынесу.
     
— И слушать не хочу! Чтобы я позволила у себя в комнате лежать отрезанному носу?.. Сухарь поджаристый! Знай умеет только бритвой возить по ремню, а долга своего скоро совсем не в состоянии будет исполнять, потаскушка, негодяй! Чтобы я стала за тебя отвечать полиции?.. Ах ты, пачкун, бревно глупое! Вон его! вон! неси куда хочешь! чтобы я духу его не слыхала!

Иван Яковлевич стоял совершенно как убитый. Он думал, думал — и не знал, что подумать.

— Черт его знает, как это сделалось, — сказал он наконец, почесав рукою за ухом. — Пьян ли я вчера возвратился или нет, уж наверное сказать не могу. А по всем приметам должно быть происшествие несбыточное: ибо хлеб — дело печеное, а нос совсем не то. Ничего не разберу!..
    
Иван Яковлевич замолчал. Мысль о том, что полицейские отыщут у него нос и обвинят его, привела его в совершенное беспамятство. Уже ему мерещился алый воротник, красиво вышитый серебром, шпага… и он дрожал всем телом. Наконец достал он свое исподнее платье и сапоги, натащил на себя всю эту дрянь и, сопровождаемый нелегкими увещаниями Прасковьи Осиповны, завернул нос в тряпку и вышел на улицу.
     
Он хотел его куда-нибудь подсунуть: или в тумбу под воротами, или так как-нибудь нечаянно выронить, да и повернуть в переулок. Но, на беду, ему попадался какой-нибудь знакомый человек, который начинал тотчас запросом: «Куда идешь?», или «Кого так рано собрался брить?» — так что Иван Яковлевич никак не мог улучить минуты. В другой раз он уже совсем уронил его, но будочник еще издали указал ему алебардою, примолвив: «Подыми! вон ты что-то уронил!» И Иван Яковлевич должен был поднять нос и спрятать его в карман. Отчаяние овладело им, тем более что народ беспрестанно умножался на улице, по мере того как начали отпираться магазины и лавочки.

Он решился идти к Исакиевскому мосту: не удастся ли как-нибудь швырнуть его в Неву?.. Но я несколько виноват, что до сих пор не сказал ничего об Иване Яковлевиче, человеке почтенном во многих отношениях.
     
Иван Яковлевич, как всякий порядочный русский мастеровой, был пьяница страшный. И хотя каждый день брил чужие подбородки, но его собственный был у него вечно небрит. Фрак у Ивана Яковлевича (Иван Яковлевич никогда не ходил в сюртуке) был пегий; то есть он был черный, но весь в коричнево-желтых и серых яблоках; воротник лоснился, а вместо трех пуговиц висели одни только ниточки. Иван Яковлевич был большой циник, и когда коллежский асессор Ковалев обыкновенно говорил ему во время бритья: «У тебя, Иван Яковлевич, вечно воняют руки!» — то Иван Яковлевич отвечал на это вопросом: «Отчего ж бы им вонять?» — «Не знаю, братец, только воняют», — говорил коллежский асессор, и Иван Яковлевич, понюхавши табаку, мылил ему за это и на щеке, и под носом, и за ухом, и под бородою — одним словом, где только ему была охота.
     
Этот почтенный гражданин находился уже на Исакиевском мосту. Он прежде всего осмотрелся; потом нагнулся на перила, будто бы посмотреть под мост: много ли рыбы бегает, и швырнул потихоньку тряпку с носом. Он почувствовал, как будто бы с него разом свалилось десять пуд; Иван Яковлевич даже усмехнулся. Вместо того чтобы идти брить чиновничьи подбородки, он отправился в заведение с надписью «Кушанье и чай» спросить стакан пуншу, как вдруг заметил в конце моста квартального надзирателя благородной наружности, с широкими бакенбардами, в треугольной шляпе, со шпагою. Он обмер; а между тем квартальный кивал ему пальцем и говорил:
     
— А подойди сюда, любезный!
     
Иван Яковлевич, зная форму, снял издали еще картуз и, подошевши проворно, сказал:
     
— Желаю здравия вашему благородию!
     
— Нет, нет, братец, не благородию; скажи-ка, что ты там делал, стоя на мосту?

— Ей-богу, сударь, ходил брить, да посмотрел только, шибко ли река идет.

— Врешь, врешь! Этим не отделаешься. Изволь-ка отвечать!
   
— Я вашу милость два раза в неделю, или даже три, готов брить без всякого прекословия, — отвечал Иван Яковлевич.

— Нет, приятель, это пустяки! Меня три цирюльника бреют, да еще и за большую честь почитают. А вот изволь-ка рассказать, что ты там делал?

Иван Яковлевич побледнел… Но здесь происшествие совершенно закрывается туманом, и что далее произошло, решительно ничего не известно.

[[Категория:Нос (Гоголь)|*1]]</text>
      <sha1>f4me6orttsskc3nttpi6apzshkpspzn</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Нос (Гоголь)/Глава III</title>
    <ns>0</ns>
    <id>8778</id>
    <revision>
      <id>5755969</id>
      <parentid>443265</parentid>
      <timestamp>2026-10-08T17:11:14Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Mcorbin524</username>
        <id>135248</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>орфография</comment>
      <origin>5755969</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="10363" sha1="eru48wyz9z2hmhflqo5av40hefa3qor" xml:space="preserve">{{Отексте
|АВТОР=[[Николай Васильевич Гоголь]] (1809—1852)
|ЧАСТЬ=Глава&amp;nbsp;III
|НАЗВАНИЕ=[[Нос (Гоголь)|Нос]]
|ИЗСБОРНИКА=[[Петербургские повести (Гоголь)|Петербургские повести]]
|ДАТАСОЗДАНИЯ=между 1832 и 1834
|ДАТАПУБЛИКАЦИИ=1835
|ДРУГОЕ= 
|ПРЕДЫДУЩИЙ=[[../Глава II|Глава&amp;nbsp;II]]
|СЛЕДУЮЩИЙ=
}}

== III ==
&lt;div class=&quot;indent&quot;&gt;
Чепуха совершенная делается на свете. Иногда вовсе нет никакого правдоподобия: вдруг тот самый нос, который разъезжал в чине статского советника и наделал столько шуму в городе, очутился как ни в чем не бывало вновь на своем месте, то есть именно между двух щек майора Ковалева. Это случилось уже апреля седьмого числа. Проснувшись и нечаянно взглянув в зеркало, видит он: нос! — хвать рукою — точно нос! «Эге!» — сказал Ковалев и в радости чуть не дернул по всей комнате босиком тропака, но вошедший Иван помешал. Он приказал тот же час дать себе умыться и, умываясь, взглянул еще раз в зеркало: нос! Вытираясь утиральником, он опять взглянул в зеркало:
нос!
     
— А посмотри, Иван, кажется, у меня на носу как будто прыщик, — сказал он и между тем думал: «Вот беда, как Иван скажет: да нет, сударь, не только прыщика, и самого носа нет!»
     
Но Иван сказал:
     
— Ничего-с, никакого прыщика: нос чистый!
     
«Хорошо, черт побери!» — сказал сам себе майор и щелкнул пальцами. В это время выглянул в дверь цирюльник Иван Яковлевич, но так боязливо, как кошка, которую только что высекли за кражу сала.
     
— Говори вперед: чисты руки? — кричал еще издали ему Ковалев.
     
— Чисты.
     
— Врешь!
     
— Ей-богу-с, чисты, судырь.
     
— Ну, смотри же.
     
Ковалев сел. Иван Яковлевич закрыл его салфеткою и в одно мгновенье с помощью кисточки превратил всю бороду его и часть щеки в крем, какой подают на купеческих именинах.
     
«Вишь ты! — сказал сам себе Иван Яковлевич, взглянувши на нос, и потом перегнул голову на другую сторону и посмотрел на него сбоку. — Вона! эк его, право, как подумаешь», — продолжал он и долго смотрел на нос. Наконец легонько, с бережливостью, какую только можно себе вообразить, он приподнял два пальца, с тем чтобы поймать его за кончик. Такова уж была система Ивана Яковлевича.
     
— Ну, ну, ну, смотри! — закричал Ковалев.
     
Иван Яковлевич и руки опустил, оторопел и смутился, как никогда не смущался. Наконец осторожно стал он щекотать бритвой у него под бородою; и хотя ему было совсем несподручно и трудно брить без придержки за нюхательную часть тела, однако же, кое-как упираясь своим шероховатым большим пальцем ему в щеку и в нижнюю десну, наконец одолел все препятствия и выбрил.
     
Когда все было готово, Ковалев поспешил тот же час одеться, взял извозчика и поехал прямо в кондитерскую. Входя, закричал он еще издали: «Мальчик, чашку шоколаду!» — а сам в ту же минуту к зеркалу: есть нос! Он весело оборотился назад и с сатирическим видом посмотрел, несколько прищуря глаз, на двух военных, у одного из которых был нос никак не больше жилетной пуговицы. После того отправился он в канцелярию того департамента, где хлопотал об вице-губернаторском месте, а в случае неудачи об экзекуторском. Проходя чрез приемную, он взглянул в зеркало: есть нос! Потом поехал он к другому коллежскому асессору, или майору, большому насмешнику, которому он часто говорил в ответ на разные занозистые заметки: «Ну, уж ты, я тебя знаю, ты шпилька!» Дорогою он подумал: «Если и майор не треснет со смеху, увидевши меня, тогда уж верный знак, что все, что ни есть, сидит на своем месте». Но коллежский асессор ничего. «Хорошо, хорошо, черт побери!» — подумал про себя Ковалев. На дороге встретил он штаб-офицершу Подточину вместе с дочерью, раскланялся с ними и был встречен с радостными восклицаньями: стало быть, ничего, в нем нет никакого ущерба. Он разговаривал с ними очень долго и, нарочно вынувши табакерку, набивал пред ними весьма долго свой нос с обоих подъездов, приговаривая про себя: «Вот, мол, вам, бабье, куриный народ! а на дочке все-таки не женюсь. Так просто, {{lang|fr|рar amour}}&lt;ref&gt;{{lang-fr|рar amour}} — по любви&lt;/ref&gt;, — изволь!» И майор Ковалев с тех пор прогуливался как ни в чем не бывало и на Невском проспекте, и в театрах, и везде. И нос тоже как ни в чем не бывало сидел на его лице, не показывая даже вида, чтобы отлучался по сторонам. И после того майора Ковалева видели вечно в хорошем юморе, улыбающегося, преследующего решительно всех хорошеньких дам и даже остановившегося один раз перед лавочкой в Гостином дворе и покупавшего какую-то орденскую ленточку, неизвестно для каких причин, потому что он сам не был кавалером никакого ордена.

Вот какая история случилась в северной столице нашего обширного государства! Теперь только, по соображении всего, видим, что в ней есть много неправдоподобного. Не говоря уже о том, что точно странно сверхъестественное отделение носа и появленье его в разных местах в виде статского советника, — как Ковалев не смекнул, что нельзя чрез газетную экспедицию объявлять о носе? Я здесь не в том смысле говорю, чтобы мне казалось дорого заплатить за объявление: это вздор, и я совсем не из числа корыстолюбивых людей. Но неприлично, неловко, нехорошо! И опять тоже — как нос очутился в печеном хлебе и как сам Иван Яковлевич?.. нет, этого я никак не понимаю, решительно не понимаю! Но что страннее, что непонятнее всего, — это то, как авторы могут брать подобные сюжеты. Признаюсь, это уж совсем непостижимо, это точно… нет, нет, совсем не понимаю. Во-первых, пользы отечеству решительно никакой; во-вторых… но и во-вторых тоже нет пользы. Просто я не знаю, что это…

А, однако же, при всем том, хотя, конечно, можно допустить и то, и другое, и третье, может даже… ну да и где ж не бывает несообразностей?.. А все, однако же, как поразмыслишь, во всем этом, право, есть что-то. Кто что ни говори, а подобные происшествия бывают на свете, — редко, но бывают.
&lt;/div&gt;

----
&lt;references/&gt;

[[Категория:Нос (Гоголь)|*3]]</text>
      <sha1>eru48wyz9z2hmhflqo5av40hefa3qor</sha1>
    </revision>
    <revision>
      <id>5755975</id>
      <parentid>5755969</parentid>
      <timestamp>2026-10-08T17:45:46Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Mcorbin524</username>
        <id>135248</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>орфография</comment>
      <origin>5755975</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="10363" sha1="hezr6jffaky1czzbgq43u6es95etlfd" xml:space="preserve">{{Отексте
|АВТОР=[[Николай Васильевич Гоголь]] (1809—1852)
|ЧАСТЬ=Глава&amp;nbsp;III
|НАЗВАНИЕ=[[Нос (Гоголь)|Нос]]
|ИЗСБОРНИКА=[[Петербургские повести (Гоголь)|Петербургские повести]]
|ДАТАСОЗДАНИЯ=между 1832 и 1834
|ДАТАПУБЛИКАЦИИ=1835
|ДРУГОЕ= 
|ПРЕДЫДУЩИЙ=[[../Глава II|Глава&amp;nbsp;II]]
|СЛЕДУЮЩИЙ=
}}

== III ==
&lt;div class=&quot;indent&quot;&gt;
Чепуха совершенная делается на свете. Иногда вовсе нет никакого правдоподобия: вдруг тот самый нос, который разъезжал в чине статского советника и наделал столько шуму в городе, очутился как ни в чем не бывало вновь на своем месте, то есть именно между двух щек майора Ковалева. Это случилось уже апреля седьмого числа. Проснувшись и нечаянно взглянув в зеркало, видит он: нос! — хвать рукою — точно нос! «Эге!» — сказал Ковалев и в радости чуть не дернул по всей комнате босиком тропака, но вошедший Иван помешал. Он приказал тот же час дать себе умыться и, умываясь, взглянул еще раз в зеркало: нос! Вытираясь утиральником, он опять взглянул в зеркало:
нос!
     
— А посмотри, Иван, кажется, у меня на носу как будто прыщик, — сказал он и между тем думал: «Вот беда, как Иван скажет: да нет, сударь, не только прыщика, и самого носа нет!»
     
Но Иван сказал:
     
— Ничего-с, никакого прыщика: нос чистый!
     
«Хорошо, черт побери!» — сказал сам себе майор и щелкнул пальцами. В это время выглянул в дверь цирюльник Иван Яковлевич, но так боязливо, как кошка, которую только что высекли за кражу сала.
     
— Говори вперед: чисты руки? — кричал еще издали ему Ковалев.
     
— Чисты.
     
— Врешь!
     
— Ей-богу-с, чисты, сударь.
     
— Ну, смотри же.
     
Ковалев сел. Иван Яковлевич закрыл его салфеткою и в одно мгновенье с помощью кисточки превратил всю бороду его и часть щеки в крем, какой подают на купеческих именинах.
     
«Вишь ты! — сказал сам себе Иван Яковлевич, взглянувши на нос, и потом перегнул голову на другую сторону и посмотрел на него сбоку. — Вона! эк его, право, как подумаешь», — продолжал он и долго смотрел на нос. Наконец легонько, с бережливостью, какую только можно себе вообразить, он приподнял два пальца, с тем чтобы поймать его за кончик. Такова уж была система Ивана Яковлевича.
     
— Ну, ну, ну, смотри! — закричал Ковалев.
     
Иван Яковлевич и руки опустил, оторопел и смутился, как никогда не смущался. Наконец осторожно стал он щекотать бритвой у него под бородою; и хотя ему было совсем несподручно и трудно брить без придержки за нюхательную часть тела, однако же, кое-как упираясь своим шероховатым большим пальцем ему в щеку и в нижнюю десну, наконец одолел все препятствия и выбрил.
     
Когда все было готово, Ковалев поспешил тот же час одеться, взял извозчика и поехал прямо в кондитерскую. Входя, закричал он еще издали: «Мальчик, чашку шоколаду!» — а сам в ту же минуту к зеркалу: есть нос! Он весело оборотился назад и с сатирическим видом посмотрел, несколько прищуря глаз, на двух военных, у одного из которых был нос никак не больше жилетной пуговицы. После того отправился он в канцелярию того департамента, где хлопотал об вице-губернаторском месте, а в случае неудачи об экзекуторском. Проходя чрез приемную, он взглянул в зеркало: есть нос! Потом поехал он к другому коллежскому асессору, или майору, большому насмешнику, которому он часто говорил в ответ на разные занозистые заметки: «Ну, уж ты, я тебя знаю, ты шпилька!» Дорогою он подумал: «Если и майор не треснет со смеху, увидевши меня, тогда уж верный знак, что все, что ни есть, сидит на своем месте». Но коллежский асессор ничего. «Хорошо, хорошо, черт побери!» — подумал про себя Ковалев. На дороге встретил он штаб-офицершу Подточину вместе с дочерью, раскланялся с ними и был встречен с радостными восклицаньями: стало быть, ничего, в нем нет никакого ущерба. Он разговаривал с ними очень долго и, нарочно вынувши табакерку, набивал пред ними весьма долго свой нос с обоих подъездов, приговаривая про себя: «Вот, мол, вам, бабье, куриный народ! а на дочке все-таки не женюсь. Так просто, {{lang|fr|рar amour}}&lt;ref&gt;{{lang-fr|рar amour}} — по любви&lt;/ref&gt;, — изволь!» И майор Ковалев с тех пор прогуливался как ни в чем не бывало и на Невском проспекте, и в театрах, и везде. И нос тоже как ни в чем не бывало сидел на его лице, не показывая даже вида, чтобы отлучался по сторонам. И после того майора Ковалева видели вечно в хорошем юморе, улыбающегося, преследующего решительно всех хорошеньких дам и даже остановившегося один раз перед лавочкой в Гостином дворе и покупавшего какую-то орденскую ленточку, неизвестно для каких причин, потому что он сам не был кавалером никакого ордена.

Вот какая история случилась в северной столице нашего обширного государства! Теперь только, по соображении всего, видим, что в ней есть много неправдоподобного. Не говоря уже о том, что точно странно сверхъестественное отделение носа и появленье его в разных местах в виде статского советника, — как Ковалев не смекнул, что нельзя чрез газетную экспедицию объявлять о носе? Я здесь не в том смысле говорю, чтобы мне казалось дорого заплатить за объявление: это вздор, и я совсем не из числа корыстолюбивых людей. Но неприлично, неловко, нехорошо! И опять тоже — как нос очутился в печеном хлебе и как сам Иван Яковлевич?.. нет, этого я никак не понимаю, решительно не понимаю! Но что страннее, что непонятнее всего, — это то, как авторы могут брать подобные сюжеты. Признаюсь, это уж совсем непостижимо, это точно… нет, нет, совсем не понимаю. Во-первых, пользы отечеству решительно никакой; во-вторых… но и во-вторых тоже нет пользы. Просто я не знаю, что это…

А, однако же, при всем том, хотя, конечно, можно допустить и то, и другое, и третье, может даже… ну да и где ж не бывает несообразностей?.. А все, однако же, как поразмыслишь, во всем этом, право, есть что-то. Кто что ни говори, а подобные происшествия бывают на свете, — редко, но бывают.
&lt;/div&gt;

----
&lt;references/&gt;

[[Категория:Нос (Гоголь)|*3]]</text>
      <sha1>hezr6jffaky1czzbgq43u6es95etlfd</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Мотив ясно-лирический (Минаев)</title>
    <ns>0</ns>
    <id>56343</id>
    <revision>
      <id>5756058</id>
      <parentid>5620607</parentid>
      <timestamp>2026-10-09T04:22:54Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Sergey kudryavtsev</username>
        <id>265</id>
      </contributor>
      <origin>5756058</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="2650" sha1="rj5azsq41pia0vvdrb2ynly9jplyi6m" xml:space="preserve">{{Отексте
|КАЧЕСТВО=75%
|АВТОР=[[Дмитрий Дмитриевич Минаев]] (1835—1889)
|НАЗВАНИЕ=Мотив ясно-лирический
|ПОДЗАГОЛОВОК=
|ИЗЦИКЛА=[[Мотивы русских поэтов (Минаев)|Мотивы русских поэтов]]
|ИЗСБОРНИКА=
|ДАТАСОЗДАНИЯ=
|ДАТАПУБЛИКАЦИИ=1865&lt;ref&gt;Впервые&amp;nbsp;— в&amp;nbsp;журнале {{Искра|год=1865|номер=35|страницы=}}.&lt;/ref&gt;
|ИСТОЧНИК=[http://az.lib.ru/m/minaew_d_d/text_0050.shtml Библиотека Максима Мошкова]
|ДРУГОЕ=
|ВИКИПЕДИЯ=
| ЛИЦЕНЗИЯ = PD-old-70
|ИЗОБРАЖЕНИЕ=
|ПРЕДЫДУЩИЙ=[[Мотив слёзно-гражданский (Минаев)|Мотив слёзно-гражданский]]
|СЛЕДУЮЩИЙ=[[Юбилейный мотив (Минаев)|Юбилейный мотив]]
}}

{{poem-on|Мотив ясно-лирический}}
&lt;section begin=text /&gt;&lt;poem&gt;
Тихий вечер навевает
{{indent|2|Грёзы наяву,}}
Соловей не умолкает…
{{indent|2|Вот я чем живу.}}
Месяц льёт потоки света…
{{indent|2|Сел я на траву, —}}
Огоньки сверкают где-то…
{{indent|2|Вот я чем живу.}}
В летний день, в затишьи сада,
{{indent|2|Милую зову,}}
Поджидаю в поле стадо…
{{indent|2|Вот я чем живу.}}
Лаской девы ненаглядной,
{{indent|2|{{lang|fr|Rendez-vous}}&lt;ref&gt;свиданием (''фр.'' рандеву).&lt;/ref&gt; во рву,}}
Видом бабочки нарядной —
{{indent|2|Вот я чем живу.}}
Я срываю шишки с ели,
{{indent|2|Незабудки рву}}
И пою, пою без цели…
{{indent|2|Вот я чем живу.}}
&lt;/poem&gt;&lt;section end=text /&gt;
{{poem-off|&amp;lt;1865&amp;gt;}}

== Примечания ==
Пародия на лирику [[Афанасий Афанасьевич Фет|Фета]], скорее всего — на его [[Серенада (Фет)|«Серенаду» («Тихо вечер догорает…»)]].
{{примечания}}


[[Категория:Поэзия Дмитрия Дмитриевича Минаева]]
[[Категория:Русская поэзия]]
[[Категория:Стихотворения]]
[[Категория:Поэзия 1865 года]]
[[Категория:Пародии на произведения Афанасия Афанасьевича Фета]]</text>
      <sha1>rj5azsq41pia0vvdrb2ynly9jplyi6m</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Автор:Николай Фёдорович Щербина</title>
    <ns>102</ns>
    <id>159969</id>
    <revision>
      <id>5756075</id>
      <parentid>5572819</parentid>
      <timestamp>2026-10-09T05:41:57Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Sergey kudryavtsev</username>
        <id>265</id>
      </contributor>
      <comment>/* См. также */</comment>
      <origin>5756075</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="5316" sha1="8yltaag8rxmfcpw9uaeo2goq4y5cv1u" xml:space="preserve">{{Обавторе
|НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ=Щербина
|ФАМИЛИЯ=Щербина
|ИМЕНА=Николай Фёдорович
|ВАРИАНТЫИМЁН=
|ОПИСАНИЕ=русский поэт
|ДРУГОЕ=
|МЕСТОРОЖДЕНИЯ=деревня Грузко-Еланчинская близ Таганрога
|МЕСТОСМЕРТИ=[[:w:Санкт-Петербург|Санкт-Петербург]]
|ИЗОБРАЖЕНИЕ=
}}

== Поэзия ==
* [[Поэт (Щербина)|Поэт («На служение мысли высокой…»]]
* {{2O|Notturno (На меня из цветущего сада — Щербина)|Notturno («На меня из цветущего сада…»)}}, ''1851''
&lt;!--* [[Я не приду на праздник шумный (Щербина)|«Я не приду на праздник шумный…»]] ''1842'' авторство, вероятно, принадлежит Дурову--&gt;
* [[Йово и Мара (Щербина)/ДО|Йово и Мара]], опубл. в 1871
* [[Темно уж на улице стало (Щербина)|«Темно уж на улице стало…»]], опубл. в 1872

;Из цикла «Греческие мелодии»
* [[Моряк (Щербина)|Моряк («Не слышно на палубе песен…»)]] ''1843''

;Из книги «Греческие стихотворения», Одесса 1850
* [[Туча  (Щербина)|XXIII. Туча («Туча весною проходит по ясному небу…»]] ''1846''
* [[Стих  (Щербина)|XXXVI. Стих («Пусть будет стих его понятен и высок…»]] ''1845''

;Эпиграммы
* [[В альбом ребёнка (Щербина)|В альбом ребёнка («Будь в жизни прям и непритворен…»)]] ''1857''
* [[Бергу и другим немцам-славянофилам (Щербина)|Бергу и другим немцам-славянофилам («Тепленько немцам у славян…»)]] ''1858''
* [[Кто он (Щербина)|Кто он («Друг мошны буржуазии…»)]] ''1858''
* [[Московским красным (Щербина)|Московским красным («Монтаньяры Вшивой Горки…»)]] ''1858''
* [[Ответ грека Плещееву, Северцову и Техменёву (Щербина)|Ответ грека Плещееву, Северцову и Техменёву («Хоть эллин я из Таганрога…»)]] ''1859''
* [[Пред памятником Петру I в Петербурге (Щербина)|Пред памятником Петру I в Петербурге («Нет, не змия Всадник медный…»)]] ''1859''
* [[Шутовства немудрый бес (Щербина)|«Шутовства немудрый бес…»]] ''1862''
* [[Вопросы спиритов (Щербина)|Вопросы спиритов («Возвести нам, дух Фаддея…»)]] ''1865''
* [[Головнину (Щербина)|Головнину («Он доказал, при возвышеньи быстром…»}]], ''1865'' 
* [[Мадригал Головнину (Щербина)|Мадригал Головнину («Идеи с формой сочетанье…»}]], ''1865'' 
* [[После чтения истории (Щербина)|После чтения истории («Вникая в мир и в жизнь людей…»)]] ''1867''
* [[Ещё о Валентине (Щербина)|Ещё о Валентине («Я из мира сего многошумного…»)]] ''1867?''
* [[Две ектении (Щербина)|Две ектении («Когда-то Бога мы просили…»)]] ''1868''
* [[Петербургская журналистика (Щербина)|Петербургская журналистика («По высочайшему указу…»)]] ''1868''

== См. также ==
* [[Фёдор Иванович Тютчев|Ф.&amp;nbsp;И.&amp;nbsp;Тютчев]], [[Н. Ф. Щербине (Тютчев)|Н. Ф. Щербине]], 1857
* [[Дмитрий Дмитриевич Минаев|Д.&amp;nbsp;Д.&amp;nbsp;Минаев]], [[Итальянских певцов-теноров (Минаев)|«Итальянских певцов-теноров…»]], опубл. в 1865

==Ссылки==
* [http://az.lib.ru/s/sherbina_n_f/ Собрание классики Библиотеки М. Мошкова]
* [http://litena.ru/books/item/f00/s00/z0000035/st065.shtml Эпиграммы Н. Ф. Щербины на сайте litena.ru]
* [http://leb.nlr.ru/fullpage/331061 «Греческие стихотворения», Одесса 1850]
* [http://leb.nlr.ru/fullpage/331183 «Новые греческие стихотворения», Москва 1851]


{{Импорт текстов/az.lib.ru/Список неразобранных страниц автора|подкатегория=Николай Федорович Щербина}}

{{АП|ГОД=1869}}

[[Категория:Писатели России]]
[[Категория:Поэты]]
[[Категория:Писатели на русском языке]]</text>
      <sha1>8yltaag8rxmfcpw9uaeo2goq4y5cv1u</sha1>
    </revision>
    <revision>
      <id>5756076</id>
      <parentid>5756075</parentid>
      <timestamp>2026-10-09T05:44:00Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Sergey kudryavtsev</username>
        <id>265</id>
      </contributor>
      <origin>5756076</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="5370" sha1="j31u1heghbbwd0nou6wbjyh3gji6kzk" xml:space="preserve">{{Обавторе
|НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ=Щербина
|ФАМИЛИЯ=Щербина
|ИМЕНА=Николай Фёдорович
|ВАРИАНТЫИМЁН=псевдоним — ''Николаки Омега''
|ОПИСАНИЕ=русский поэт
|ДРУГОЕ=
|МЕСТОРОЖДЕНИЯ=деревня Грузко-Еланчинская близ Таганрога
|МЕСТОСМЕРТИ=[[:w:Санкт-Петербург|Санкт-Петербург]]
|ИЗОБРАЖЕНИЕ=
}}

== Поэзия ==
* [[Поэт (Щербина)|Поэт («На служение мысли высокой…»]]
* {{2O|Notturno (На меня из цветущего сада — Щербина)|Notturno («На меня из цветущего сада…»)}}, ''1851''
&lt;!--* [[Я не приду на праздник шумный (Щербина)|«Я не приду на праздник шумный…»]] ''1842'' авторство, вероятно, принадлежит Дурову--&gt;
* [[Йово и Мара (Щербина)/ДО|Йово и Мара]], опубл. в 1871
* [[Темно уж на улице стало (Щербина)|«Темно уж на улице стало…»]], опубл. в 1872

;Из цикла «Греческие мелодии»
* [[Моряк (Щербина)|Моряк («Не слышно на палубе песен…»)]] ''1843''

;Из книги «Греческие стихотворения», Одесса 1850
* [[Туча  (Щербина)|XXIII. Туча («Туча весною проходит по ясному небу…»]] ''1846''
* [[Стих  (Щербина)|XXXVI. Стих («Пусть будет стих его понятен и высок…»]] ''1845''

;Эпиграммы
* [[В альбом ребёнка (Щербина)|В альбом ребёнка («Будь в жизни прям и непритворен…»)]] ''1857''
* [[Бергу и другим немцам-славянофилам (Щербина)|Бергу и другим немцам-славянофилам («Тепленько немцам у славян…»)]] ''1858''
* [[Кто он (Щербина)|Кто он («Друг мошны буржуазии…»)]] ''1858''
* [[Московским красным (Щербина)|Московским красным («Монтаньяры Вшивой Горки…»)]] ''1858''
* [[Ответ грека Плещееву, Северцову и Техменёву (Щербина)|Ответ грека Плещееву, Северцову и Техменёву («Хоть эллин я из Таганрога…»)]] ''1859''
* [[Пред памятником Петру I в Петербурге (Щербина)|Пред памятником Петру I в Петербурге («Нет, не змия Всадник медный…»)]] ''1859''
* [[Шутовства немудрый бес (Щербина)|«Шутовства немудрый бес…»]] ''1862''
* [[Вопросы спиритов (Щербина)|Вопросы спиритов («Возвести нам, дух Фаддея…»)]] ''1865''
* [[Головнину (Щербина)|Головнину («Он доказал, при возвышеньи быстром…»}]], ''1865'' 
* [[Мадригал Головнину (Щербина)|Мадригал Головнину («Идеи с формой сочетанье…»}]], ''1865'' 
* [[После чтения истории (Щербина)|После чтения истории («Вникая в мир и в жизнь людей…»)]] ''1867''
* [[Ещё о Валентине (Щербина)|Ещё о Валентине («Я из мира сего многошумного…»)]] ''1867?''
* [[Две ектении (Щербина)|Две ектении («Когда-то Бога мы просили…»)]] ''1868''
* [[Петербургская журналистика (Щербина)|Петербургская журналистика («По высочайшему указу…»)]] ''1868''

== См. также ==
* [[Фёдор Иванович Тютчев|Ф.&amp;nbsp;И.&amp;nbsp;Тютчев]], [[Н. Ф. Щербине (Тютчев)|Н. Ф. Щербине]], 1857
* [[Дмитрий Дмитриевич Минаев|Д.&amp;nbsp;Д.&amp;nbsp;Минаев]], [[Итальянских певцов-теноров (Минаев)|«Итальянских певцов-теноров…»]], опубл. в 1865

==Ссылки==
* [http://az.lib.ru/s/sherbina_n_f/ Собрание классики Библиотеки М. Мошкова]
* [http://litena.ru/books/item/f00/s00/z0000035/st065.shtml Эпиграммы Н. Ф. Щербины на сайте litena.ru]
* [http://leb.nlr.ru/fullpage/331061 «Греческие стихотворения», Одесса 1850]
* [http://leb.nlr.ru/fullpage/331183 «Новые греческие стихотворения», Москва 1851]


{{Импорт текстов/az.lib.ru/Список неразобранных страниц автора|подкатегория=Николай Федорович Щербина}}

{{АП|ГОД=1869}}

[[Категория:Писатели России]]
[[Категория:Поэты]]
[[Категория:Писатели на русском языке]]</text>
      <sha1>j31u1heghbbwd0nou6wbjyh3gji6kzk</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Давно ль под волшебные звуки (Фет)</title>
    <ns>0</ns>
    <id>160857</id>
    <revision>
      <id>5756053</id>
      <parentid>5691006</parentid>
      <timestamp>2026-10-09T04:17:24Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Sergey kudryavtsev</username>
        <id>265</id>
      </contributor>
      <origin>5756053</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="2081" sha1="ebxcgnnmj0oymv6oay2f0884mpshlxz" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР          = [[Афанасий Афанасьевич Фет]] (1820—1892)
| НАЗВАНИЕ       = «Давно ль под волшебные звуки…»
| ИЗЦИКЛА        = 
| ИЗСБОРНИКА     = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ   = 1842
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ = 1842&lt;ref&gt;Впервые&amp;nbsp;— в&amp;nbsp;журнале {{Москвитянин|год=1842|номер=8|страницы={{commons-inline|Москвитянин 1842 ч 4 № 8.pdf|с=4|236}}}}.&lt;/ref&gt;
| ИСТОЧНИК       = [http://www.litera.ru/stixiya/authors/fet/kogda-skvoznaya-pautina.html сайт «Стихия»]
| СОДЕРЖАНИЕ=[[Мелодии (Фет)|Мелодии]]
| ДРУГОЕ         =
| ВИКИПЕДИЯ      =
| ПРЕДЫДУЩИЙ     = 
| СЛЕДУЮЩИЙ      = 
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ =
}}

{{poemx|Давно ль под волшебные звуки|
Давно ль под волшебные звуки
Носились по зале мы с ней?
Теплы были нежные руки,
Теплы были звезды очей.

Вчера пели песнь погребенья,
Без крыши гробница была;
Закрывши глаза, без движенья,
Она под парчою спала.

Я спал... над постелью моею
Стояла луна мертвецом.
Под чудные звуки мы с нею
Носились по зале вдвоем.
|1842}}

== Примечания ==
См. также пародию на это стихотворение [[Дмитрий Дмитриевич Минаев|Д.&amp;nbsp;Д.&amp;nbsp;Минаева]] — [[Давно ли, безумный и праздный (Минаев)|«Давно ли, безумный и праздный…»]] 
{{примечания}}

[[Категория:Поэзия Афанасия Афанасьевича Фета]]
[[Категория:Русская поэзия]]
[[Категория:Стихотворения]]
[[Категория:Поэзия 1842 года]]</text>
      <sha1>ebxcgnnmj0oymv6oay2f0884mpshlxz</sha1>
    </revision>
    <revision>
      <id>5756054</id>
      <parentid>5756053</parentid>
      <timestamp>2026-10-09T04:18:42Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Sergey kudryavtsev</username>
        <id>265</id>
      </contributor>
      <origin>5756054</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="2118" sha1="4owpyj2hy2m3cysr65gx1d4ecjtyiw2" xml:space="preserve">{{Отексте
| КАЧЕСТВО       = 75%
| АВТОР          = [[Афанасий Афанасьевич Фет]] (1820—1892)
| НАЗВАНИЕ       = «Давно ль под волшебные звуки…»
| ИЗЦИКЛА        = 
| ИЗСБОРНИКА     = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ   = 1842
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ = 1842&lt;ref&gt;Впервые&amp;nbsp;— в&amp;nbsp;журнале {{Москвитянин|год=1842|номер=8|страницы={{commons-inline|Москвитянин 1842 ч 4 № 8.pdf|с=4|236}}}}.&lt;/ref&gt;
| ИСТОЧНИК       = [http://www.litera.ru/stixiya/authors/fet/kogda-skvoznaya-pautina.html сайт «Стихия»]
| СОДЕРЖАНИЕ=[[Мелодии (Фет)|Мелодии]]
| ДРУГОЕ         =
| ЛИЦЕНЗИЯ       = PD-old
| ПРЕДЫДУЩИЙ     = 
| СЛЕДУЮЩИЙ      = 
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ =
}}

{{poemx|Давно ль под волшебные звуки|
Давно ль под волшебные звуки
Носились по зале мы с ней?
Теплы были нежные руки,
Теплы были звезды очей.

Вчера пели песнь погребенья,
Без крыши гробница была;
Закрывши глаза, без движенья,
Она под парчою спала.

Я спал... над постелью моею
Стояла луна мертвецом.
Под чудные звуки мы с нею
Носились по зале вдвоем.
|1842}}

== Примечания ==
См. также пародию на это стихотворение [[Дмитрий Дмитриевич Минаев|Д.&amp;nbsp;Д.&amp;nbsp;Минаева]] — [[Давно ли, безумный и праздный (Минаев)|«Давно ли, безумный и праздный…»]] 
{{примечания}}

[[Категория:Поэзия Афанасия Афанасьевича Фета]]
[[Категория:Русская поэзия]]
[[Категория:Стихотворения]]
[[Категория:Поэзия 1842 года]]</text>
      <sha1>4owpyj2hy2m3cysr65gx1d4ecjtyiw2</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Автор:Вадим Данилович Николаев</title>
    <ns>102</ns>
    <id>200469</id>
    <revision>
      <id>5755942</id>
      <parentid>5755597</parentid>
      <timestamp>2026-10-08T12:57:26Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Вадим Д. Николаев</username>
        <id>134778</id>
      </contributor>
      <comment>/* Из Уильяма Шекспира */</comment>
      <origin>5755942</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="8889" sha1="0ubd3jerzju75dziwe8xz5wack7u5n1" xml:space="preserve">{{Обавторе
| ФАМИЛИЯ = Николаев
| ИМЕНА = Вадим Данилович
| ВАРИАНТЫИМЁН =
| ОПИСАНИЕ = переводчик
| ДРУГОЕ =
}}

== Переводы ==
=== Из [[Джордж Гордон Байрон|лорда Байрона]] ===
*  [[Фрагмент, написанный вскоре после замужества мисс Чаворт (Байрон; Николаев)|Фрагмент, написанный вскоре после замужества мисс Чаворт]]
* «[[Прощай! Коль за других моленье... (Байрон; Николаев)|Прощай! Коль за других моленье…]]»
* «[[Да, помнить, помнить о тебе!..(Байрон; Николаев)|Да, помнить, помнить о тебе!..]]»
* «[[Она идет во всей красе... (Байрон; Николаев)|Она идет во всей красе...]]»
* «[[Бессонниц солнце! Грустная звезда!.. (Байрон; Николаев)|Бессонниц солнце! Грустная звезда!..]]»
* [[Тьма (Байрон; Николаев)|Тьма]]
* [[Из «Кефалонского дневника»]]

=== Из [[Роберт Бёрнс|Роберта Бёрнса]] ===
* «[[Через рожь идя, бедняжка (Бёрнс; Николаев)|Через рожь идя, бедняжка…]]»
* «[[Джон Андерсон, о друг мой (Бёрнс; Николаев)|Джон Андерсон, о друг мой…]]»
* «[[Под ветром если встала б ты (Бёрнс; Николаев)|Когда б на ледяном ветру…]]»

=== Из [[Уильям Блейк|Уильяма Блейка]] ===
* [[Тигр (Блейк; Николаев)|Тигр]]
* [[К Тирзе (Блейк; Николаев)|К Тирзе]]

=== Из [[Иоганн Вольфганг фон Гёте|Иоганна Вольфганга фон Гёте]] ===
* [[Лесной царь (Гёте; Николаев)|Лесной царь]]
* [[Ночная песня странника II (Гёте; Николаев)|Ночная песня странника II («Всюду над горами...»)]]

=== Из [[Редьярд Киплинг|Редьярда Киплинга]] ===
* [[Прелюдия к &quot;Департаментским песенкам&quot; (Киплинг; Николаев)|Прелюдия к &quot;Департаментским песенкам&quot;]]
* [[Цыганская тропа (Киплинг; Николаев)|Цыганская тропа]]
* [[Сестина короля бродяг (Киплинг; Николаев)|Сестина короля бродяг]]
* [[Гефсиманский сад (Киплинг; Николаев)|Гефсиманский сад]]
* [[Ремесленник (Киплинг; Николаев)|Ремесленник]]
* [[Лизпет (Киплинг; Николаев)|Лизпет]]
* [[Садовник (Киплинг; Николаев)|Садовник]]

=== Из [[Джон Китс|Джона Китса]] ===
* [[Девонширская девушка (Китс; Николаев)|Девонширская девушка]]

=== Из [[:en:Author: Philip Sydney|Филипа Сидни]] ===
* [[Сонет 2 из цикла «Астрофил и Стелла»|Сонет 2 из цикла «Астрофил и Стелла»]]

=== Из [[Эдмунд Спенсер|Эдмунда Спенсера]] ===
* [[Сонет 1 (Спенсер; Николаев)|Сонет 1 из цикла «Видения о суетности мира»]]
* [[Сонет 19 (Спенсер; Николаев)|Сонет 19 из цикла Amoretti]]
* [[Сонет 54 (Спенсер; Николаев)|Сонет 54 из цикла Amoretti]]
* [[Сонет 75 (Спенсер; Николаев)|Сонет 75 из цикла Amoretti]]

=== Из [[Роберт Луис Стивенсон|Роберта Луиса Стивенсона]] ===
* [[В кровати летом (Стивенсон; Николаев)|В кровати летом]]
* [[Размышление (Стивенсон; Николаев)|Размышление]]
* [[Дождь (Стивенсон; Николаев)|Дождь]]
* [[Пиратская история (Стивенсон, Николаев)|Пиратская история]]
* [[Ветреные ночи (Стивенсон, Николаев)|Ветреные ночи]]
* [[Пение (Стивенсон; Николаев)|Пение]]
* [[Глядя вперёд (Стивенсон; Николаев)|Глядя вперёд]]
* [[Моя тень (Стивенсон; Николаев)|Моя тень]]
* [[Система (Стивенсон; Николаев)|Система]]
* [[Хороший мальчик (Стивенсон; Николаев)|Хороший мальчик]]
* [[Фонарщик (Стивенсон; Николаев)|Фонарщик]]
* [[Лодка-кровать (Стивенсон; Николаев)|Лодка-кровать]]
* [[Луна (Стивенсон; Николаев)|Луна]]
* [[Пора вставать (Стивенсон; Николаев)|Пора вставать]]
* [[Зеркальная река (Стивенсон; Николаев)|Зеркальная река]]
* [[Осенние огни (Стивенсон; Николаев)|Осенние огни]]

=== Из [[Оскар Уайльд|Оскара Уайльда]] ===
* [[Hélas! (Уайльд; Николаев)|Hélas!]]
* [[Сонет к свободе (Уайльд; Николаев)|Сонет к свободе]]
* [[Луи Наполеон (Уайльд; Николаев)|Луи Наполеон]]
* [[Пасха (Уайльд; Николаев)|Пасха]]
* [[Tædium Vitæ (Уайльд; Николаев)|Tædium Vitæ]]
* [[Симфония в жёлтых тонах (Уайльд; Николаев)|Симфония в жёлтых тонах]]
* [[Счастливый Принц]]
* [[Соловей и роза (Уайльд; Николаев)|Соловей и роза]]
* [[Себялюбивый Великан (Уайльд; Николаев)|Себялюбивый Великан]]
* [[Преданный друг (Уайльд; Николаев)|Преданный друг]]
* [[Рыбак и его Душа (Уайльд; Николаев)|Рыбак и его Душа]]
* [[Звездный Мальчик (Уайльд; Николаев)|Звездный Мальчик]]

=== [[:en:Author: Raphael Holinshed|Рафаэл Холиншед]] ===
* [[Хроники Англии, Шотландии и Ирландии (Холиншед; Николаев)/Глава V|Из «Хроник Англии, Шотландии и Ирландии»]]

=== Из [[Уильям Шекспир|Уильяма Шекспира]] ===
* [[Гамлет, принц Датский (Шекспир; Николаев)|Гамлет, принц Датский]]
* [[Макбет (Шекспир; Николаев)|Макбет]]
* [[Сонет 1 (Шекспир; Николаев)|Сонет 1]]
* [[Сонет 2 (Шекспир; Николаев)|Сонет 2]]
* [[Сонет 3 (Шекспир; Николаев)|Сонет 3]]
* [[Сонет 4 (Шекспир; Николаев)|Сонет 4]]
* [[Сонет 5 (Шекспир; Николаев)|Сонет 5]]
* [[Сонет 6 (Шекспир; Николаев)|Сонет 6]]
* [[Сонет 7 (Шекспир; Николаев)|Сонет 7]]
* [[Сонет 12 (Шекспир; Николаев)|Сонет 12]]
* [[Сонет 15 (Шекспир; Николаев)|Сонет 15]]
* [[Сонет 20 (Шекспир; Николаев)|Сонет 20]]
* [[Сонет 21 (Шекспир; Николаев)|Сонет 21]]
* [[Сонет 27 (Шекспир; Николаев)|Сонет 27]]
* [[Сонет 30 (Шекспир; Николаев)|Сонет 30]]
* [[Сонет 62 (Шекспир; Николаев)|Сонет 62]]
* [[Сонет 66 (Шекспир; Николаев)|Сонет 66]]
* [[Сонет 90 (Шекспир; Николаев)|Сонет 90]]
* [[Сонет 130 (Шекспир; Николаев)|Сонет 130]]
* [[Сонет 145 (Шекспир; Николаев)|Сонет 145]]

=== Из [[Перси Биши Шелли|Перси Биши Шелли]] ===
* [[Озимандиас (Шелли, Николаев)|Озимандиас]]
* [[Доброй ночи (Шелли, Николаев)|Доброй ночи]]
* [[К ... (Шелли, Николаев)|К ...]]

{{АП|ГОД=}}

[[Категория:Писатели России]]
[[Категория:Переводчики]]
[[Категория:Писатели на русском языке]]</text>
      <sha1>0ubd3jerzju75dziwe8xz5wack7u5n1</sha1>
    </revision>
    <revision>
      <id>5755954</id>
      <parentid>5755942</parentid>
      <timestamp>2026-10-08T14:35:20Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Вадим Д. Николаев</username>
        <id>134778</id>
      </contributor>
      <comment>/* Из Уильяма Шекспира */</comment>
      <origin>5755954</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="8958" sha1="jsl2qsrrpvif84ub8gqnofsrdj5ey2p" xml:space="preserve">{{Обавторе
| ФАМИЛИЯ = Николаев
| ИМЕНА = Вадим Данилович
| ВАРИАНТЫИМЁН =
| ОПИСАНИЕ = переводчик
| ДРУГОЕ =
}}

== Переводы ==
=== Из [[Джордж Гордон Байрон|лорда Байрона]] ===
*  [[Фрагмент, написанный вскоре после замужества мисс Чаворт (Байрон; Николаев)|Фрагмент, написанный вскоре после замужества мисс Чаворт]]
* «[[Прощай! Коль за других моленье... (Байрон; Николаев)|Прощай! Коль за других моленье…]]»
* «[[Да, помнить, помнить о тебе!..(Байрон; Николаев)|Да, помнить, помнить о тебе!..]]»
* «[[Она идет во всей красе... (Байрон; Николаев)|Она идет во всей красе...]]»
* «[[Бессонниц солнце! Грустная звезда!.. (Байрон; Николаев)|Бессонниц солнце! Грустная звезда!..]]»
* [[Тьма (Байрон; Николаев)|Тьма]]
* [[Из «Кефалонского дневника»]]

=== Из [[Роберт Бёрнс|Роберта Бёрнса]] ===
* «[[Через рожь идя, бедняжка (Бёрнс; Николаев)|Через рожь идя, бедняжка…]]»
* «[[Джон Андерсон, о друг мой (Бёрнс; Николаев)|Джон Андерсон, о друг мой…]]»
* «[[Под ветром если встала б ты (Бёрнс; Николаев)|Когда б на ледяном ветру…]]»

=== Из [[Уильям Блейк|Уильяма Блейка]] ===
* [[Тигр (Блейк; Николаев)|Тигр]]
* [[К Тирзе (Блейк; Николаев)|К Тирзе]]

=== Из [[Иоганн Вольфганг фон Гёте|Иоганна Вольфганга фон Гёте]] ===
* [[Лесной царь (Гёте; Николаев)|Лесной царь]]
* [[Ночная песня странника II (Гёте; Николаев)|Ночная песня странника II («Всюду над горами...»)]]

=== Из [[Редьярд Киплинг|Редьярда Киплинга]] ===
* [[Прелюдия к &quot;Департаментским песенкам&quot; (Киплинг; Николаев)|Прелюдия к &quot;Департаментским песенкам&quot;]]
* [[Цыганская тропа (Киплинг; Николаев)|Цыганская тропа]]
* [[Сестина короля бродяг (Киплинг; Николаев)|Сестина короля бродяг]]
* [[Гефсиманский сад (Киплинг; Николаев)|Гефсиманский сад]]
* [[Ремесленник (Киплинг; Николаев)|Ремесленник]]
* [[Лизпет (Киплинг; Николаев)|Лизпет]]
* [[Садовник (Киплинг; Николаев)|Садовник]]

=== Из [[Джон Китс|Джона Китса]] ===
* [[Девонширская девушка (Китс; Николаев)|Девонширская девушка]]

=== Из [[:en:Author: Philip Sydney|Филипа Сидни]] ===
* [[Сонет 2 из цикла «Астрофил и Стелла»|Сонет 2 из цикла «Астрофил и Стелла»]]

=== Из [[Эдмунд Спенсер|Эдмунда Спенсера]] ===
* [[Сонет 1 (Спенсер; Николаев)|Сонет 1 из цикла «Видения о суетности мира»]]
* [[Сонет 19 (Спенсер; Николаев)|Сонет 19 из цикла Amoretti]]
* [[Сонет 54 (Спенсер; Николаев)|Сонет 54 из цикла Amoretti]]
* [[Сонет 75 (Спенсер; Николаев)|Сонет 75 из цикла Amoretti]]

=== Из [[Роберт Луис Стивенсон|Роберта Луиса Стивенсона]] ===
* [[В кровати летом (Стивенсон; Николаев)|В кровати летом]]
* [[Размышление (Стивенсон; Николаев)|Размышление]]
* [[Дождь (Стивенсон; Николаев)|Дождь]]
* [[Пиратская история (Стивенсон, Николаев)|Пиратская история]]
* [[Ветреные ночи (Стивенсон, Николаев)|Ветреные ночи]]
* [[Пение (Стивенсон; Николаев)|Пение]]
* [[Глядя вперёд (Стивенсон; Николаев)|Глядя вперёд]]
* [[Моя тень (Стивенсон; Николаев)|Моя тень]]
* [[Система (Стивенсон; Николаев)|Система]]
* [[Хороший мальчик (Стивенсон; Николаев)|Хороший мальчик]]
* [[Фонарщик (Стивенсон; Николаев)|Фонарщик]]
* [[Лодка-кровать (Стивенсон; Николаев)|Лодка-кровать]]
* [[Луна (Стивенсон; Николаев)|Луна]]
* [[Пора вставать (Стивенсон; Николаев)|Пора вставать]]
* [[Зеркальная река (Стивенсон; Николаев)|Зеркальная река]]
* [[Осенние огни (Стивенсон; Николаев)|Осенние огни]]

=== Из [[Оскар Уайльд|Оскара Уайльда]] ===
* [[Hélas! (Уайльд; Николаев)|Hélas!]]
* [[Сонет к свободе (Уайльд; Николаев)|Сонет к свободе]]
* [[Луи Наполеон (Уайльд; Николаев)|Луи Наполеон]]
* [[Пасха (Уайльд; Николаев)|Пасха]]
* [[Tædium Vitæ (Уайльд; Николаев)|Tædium Vitæ]]
* [[Симфония в жёлтых тонах (Уайльд; Николаев)|Симфония в жёлтых тонах]]
* [[Счастливый Принц]]
* [[Соловей и роза (Уайльд; Николаев)|Соловей и роза]]
* [[Себялюбивый Великан (Уайльд; Николаев)|Себялюбивый Великан]]
* [[Преданный друг (Уайльд; Николаев)|Преданный друг]]
* [[Рыбак и его Душа (Уайльд; Николаев)|Рыбак и его Душа]]
* [[Звездный Мальчик (Уайльд; Николаев)|Звездный Мальчик]]

=== [[:en:Author: Raphael Holinshed|Рафаэл Холиншед]] ===
* [[Хроники Англии, Шотландии и Ирландии (Холиншед; Николаев)/Глава V|Из «Хроник Англии, Шотландии и Ирландии»]]

=== Из [[Уильям Шекспир|Уильяма Шекспира]] ===
* [[Гамлет, принц Датский (Шекспир; Николаев)|Гамлет, принц Датский]]
* [[Макбет (Шекспир; Николаев)|Макбет]]
* [[Сонет 1 (Шекспир; Николаев)|Сонет 1]]
* [[Сонет 2 (Шекспир; Николаев)|Сонет 2]]
* [[Сонет 3 (Шекспир; Николаев)|Сонет 3]]
* [[Сонет 4 (Шекспир; Николаев)|Сонет 4]]
* [[Сонет 5 (Шекспир; Николаев)|Сонет 5]]
* [[Сонет 6 (Шекспир; Николаев)|Сонет 6]]
* [[Сонет 7 (Шекспир; Николаев)|Сонет 7]]
* [[Сонет 12 (Шекспир; Николаев)|Сонет 12]]
* [[Сонет 15 (Шекспир; Николаев)|Сонет 15]]
* [[Сонет 17 (Шекспир; Николаев)|Сонет 17]]
* [[Сонет 20 (Шекспир; Николаев)|Сонет 20]]
* [[Сонет 21 (Шекспир; Николаев)|Сонет 21]]
* [[Сонет 27 (Шекспир; Николаев)|Сонет 27]]
* [[Сонет 30 (Шекспир; Николаев)|Сонет 30]]
* [[Сонет 62 (Шекспир; Николаев)|Сонет 62]]
* [[Сонет 66 (Шекспир; Николаев)|Сонет 66]]
* [[Сонет 90 (Шекспир; Николаев)|Сонет 90]]
* [[Сонет 130 (Шекспир; Николаев)|Сонет 130]]
* [[Сонет 145 (Шекспир; Николаев)|Сонет 145]]

=== Из [[Перси Биши Шелли|Перси Биши Шелли]] ===
* [[Озимандиас (Шелли, Николаев)|Озимандиас]]
* [[Доброй ночи (Шелли, Николаев)|Доброй ночи]]
* [[К ... (Шелли, Николаев)|К ...]]

{{АП|ГОД=}}

[[Категория:Писатели России]]
[[Категория:Переводчики]]
[[Категория:Писатели на русском языке]]</text>
      <sha1>jsl2qsrrpvif84ub8gqnofsrdj5ey2p</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Какой глухой слепой старик! (Д. Бурлюк)</title>
    <ns>0</ns>
    <id>227523</id>
    <revision>
      <id>5756100</id>
      <parentid>4795641</parentid>
      <timestamp>2026-10-09T09:47:56Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Cimumetupp</username>
        <id>122983</id>
      </contributor>
      <origin>5756100</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="2076" sha1="imf7nrwp0lxrbm6k8m6s56fvormz7eb" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = [[Давид Давидович Бурлюк]] (1882—1967) 
| НАЗВАНИЕ              = Op. № 34. «Какой глухой слепой старик!..»
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = [[Давид Давидович Бурлюк#Садок судей II (1913)|Садок судей II (1913)]] 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 1907
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 
| ИСТОЧНИК              = 
| ДРУГОЕ                = Ср. стих. [[Автор:Анна Андреевна Ахматова|Анны Ахматовой]] [[Чёрная вилась дорога (Ахматова)|Чёрная вилась дорога]] (1913)
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = [[Труба была зловеще прямой (Д. Бурлюк)|Op. № 33. «Труба была зловеще прямой…»]]
| СЛЕДУЮЩИЙ             = [[У радостных ворот (Д. Бурлюк)|Op. № 35. «У радостных ворот…»]]
| КАЧЕСТВО              = 3 
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
}}
{{poemx|Op. № 34.|
Какой глухой слепой старик!
Мы шли с ним долго косогором,
Мне надоел упорный крик,
Что называл он разговором,
Мне опротивели глаза,
В которых больше было гноя,
Чем зрения, ему стезя
Была доступна, — вел его я.
И вот пресекся жалкий день,
Но к старику нет больше злобы,
Его убить теперь мне лень,
Мне мертвой жаль его утробы.
|1907}}

[[Категория:Поэзия Давида Давидовича Бурлюка]]
[[Категория:Русская поэзия]]
[[Категория:Стихотворения]]
[[Категория:Поэзия 1907 года]]</text>
      <sha1>imf7nrwp0lxrbm6k8m6s56fvormz7eb</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Среди огней под черным небом (Д. Бурлюк)</title>
    <ns>0</ns>
    <id>227561</id>
    <revision>
      <id>5756107</id>
      <parentid>4805008</parentid>
      <timestamp>2026-10-09T11:49:45Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Cimumetupp</username>
        <id>122983</id>
      </contributor>
      <origin>5756107</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="2311" sha1="7kjti9laq8xurwfz6tovhtunvhtbtt1" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = [[Давид Давидович Бурлюк]] (1882—1967) 
| НАЗВАНИЕ              = Op. № 31. «Среди огней под черным небом…»
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = [[Давид Давидович Бурлюк#Садок судей II (1913)|Садок судей II (1913)]] 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 1909
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 
| ИСТОЧНИК              = 
| ДРУГОЕ                = Ср. стих. [[Автор:Анна Андреевна Ахматова|Анны Ахматовой]] [[Слаб голос мой, но воля не слабеет (Ахматова)|Слаб голос мой, но воля не слабеет…]] (опубл. 1914, «… И башенных часов кривая стрелка смертельной мне не кажется стрелой…»)
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = [[Внизу журчит источник светлый (Д. Бурлюк)|Op. № 30. «Внизу журчит источник светлый…»]]
| СЛЕДУЮЩИЙ             = [[Стальные, грузные чудовища (Д. Бурлюк)|Op. № 32. «Стальные, грузные чудовища…»]]
| КАЧЕСТВО              = 3 
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
}}
{{poemx|Op. № 31.|
Среди огней под чёрным небом,
Безликой прелестью жива,
Вознесена к суровым требам
Твоя поспешно голова.
За переулком переулок,
Сожравши потрясенный мост,
Промчишься мимо медных булок,
Всегда, сияющий и прост.
А там, на синей высоте
Кружит твоя прямая стрелка,
На каждой времени версте
Торчит услужливо горелка.
|1909}}

[[Категория:Поэзия Давида Давидовича Бурлюка]]
[[Категория:Русская поэзия]]
[[Категория:Стихотворения]]
[[Категория:Поэзия 1909 года]]</text>
      <sha1>7kjti9laq8xurwfz6tovhtunvhtbtt1</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>МЭСБЕ/Вольтаметр</title>
    <ns>0</ns>
    <id>255801</id>
    <revision>
      <id>5756046</id>
      <parentid>5755762</parentid>
      <timestamp>2026-10-09T03:15:31Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Schekinov Alexey Victorovich</username>
        <id>3291</id>
      </contributor>
      <minor />
      <origin>5756046</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="599" sha1="k8s8bzjnvsall0d3bhleuuek1mib9mr" xml:space="preserve">{{МЭСБЕ
| ВИКИПЕДИЯ = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ = Вольтаит
| СЛЕДУЮЩИЙ = Вольтер (фамилия)
| СПИСОК = 22
| КАЧЕСТВО = 3
|ЭСБЕ=Вольтаметр
|БСЭ1=Вольтаметр
}}

'''Вольтаметр,''' прибор, измеряющий силу тока по количеству выделяющихся продуктов [[../Электролиз|электролиза]] ([[../Водород|водорода]], [[../Серебро|серебра]], [[../Медь|меди]]).

[[Категория:МЭСБЕ:Приборы]]</text>
      <sha1>k8s8bzjnvsall0d3bhleuuek1mib9mr</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>МЭСБЕ/Вольтерра</title>
    <ns>0</ns>
    <id>255804</id>
    <revision>
      <id>5756001</id>
      <parentid>5441323</parentid>
      <timestamp>2026-10-08T18:59:46Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Schekinov Alexey Victorovich</username>
        <id>3291</id>
      </contributor>
      <minor />
      <origin>5756001</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="523" sha1="5mis2gcrucjzmygo4i0xyqii763r1xw" xml:space="preserve">{{МЭСБЕ
| ВИКИПЕДИЯ = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ = Вольтер (писатель и философ)
| СЛЕДУЮЩИЙ = Вольтерьянец
| СПИСОК = 22
| КАЧЕСТВО = 3
| ЭСБЕ = 
}}

'''Вольтерра,''' (Volterra), гор. [[../Италия|итальян.]] пров. [[../Пиза|Пиза]], 14 тыс. жителей, соляные источники; старин. Volaterrae.

[[Категория:МЭСБЕ:Города]]
[[Категория:МЭСБЕ:Италия]]</text>
      <sha1>5mis2gcrucjzmygo4i0xyqii763r1xw</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>МЭСБЕ/Италия</title>
    <ns>0</ns>
    <id>265237</id>
    <revision>
      <id>5756006</id>
      <parentid>5600184</parentid>
      <timestamp>2026-10-08T19:06:09Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Schekinov Alexey Victorovich</username>
        <id>3291</id>
      </contributor>
      <minor />
      <origin>5756006</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="35251" sha1="r2x2yjwtfbschob13n91xp2fv24ytnz" xml:space="preserve">{{МЭСБЕ|КАЧЕСТВО=3}}
[[Файл:MESBE-1-2-446-Italy-map.jpg|мини]]
'''Италия''' ({{lang|it|Italia)}}, королевство, занимающ. весь Апеннинский полуостров (искл. респ. Сан-Марино) вместе с [[МЭСБЕ/Сардиния|Сардинией]], Сицилией и др. островами 2861182 кв. км. с 33476 т. жит.

Устройство поверхности: с севера ограничена Альпами; у подножия их расположена Ломбардская низменность; во всю длину полуострова тянутся Апеннинские горы; острова все гористы, особенно Сицилия. Значительные реки только в сев. И.: По и Эч; Тибр, Арно, Гарильяно и Вольтурно маловодны в судоходны на короткие протяжения. Озёра: Лаго Маджиоре, Лугано, Комо, Изео, Гарда — в сев. И., Тразименское — в Умбрии, Больсена, Альбанское и Неми в провинции Рим. В сев. И. много каналов. Климат сев. И. умеренный, в восточной части Апеннинского полуострова более мягкий, средняя годовая температура: в сев. И. 13°, в средней {{nobr|14—15°,}} в южн. {{nobr|17—18°;}} запад. берег И. страдает от малярии и горячего ветра — сирокко. Растительный мир разделяется на 4 области: обл. олив (до 400 м в., с вечнозелеными лесами), область каштана и дуба (до 1 тыс. м. в.), область бука и хвойных деревьев (до 2 т. м. в.), область кустарников и альпийских растений.

Население состоит из итальянцев, потомков римлян, и др. древн. италийск. народов; кроме того, 370 тыс. фурланов (в Фриуле, пров. Удине), 45 т. славян (на сев-вост. границе), 20 т. немцев (в Ломбардии), 80 т. французов, 9 т. каталонцев (в Сардинии), 60 т. албанцев (Апулия и Сицилии), 31 т. греков. Эмиграция 1900—352 т. 1901—533 т., 1902—531 т., 1903—507 т. 1904—471 т., 1905—726 т. ч. Госп. религия католическая (97,1% католиков).

{{razr2|Народн. образование}}. Элементарное обучение обязательно, народн. шк. (1901) 53259 с 56½ т. учит. и 2½ милл. учен. (в том числе 1173 т. дев.). Бюджет нар. шк. 68 милл. франков., в том числе 64 милл. от общин, 4 м. от казны. Неграмотных в 1862 было мужч. 65%, женщ. 81%, 1901 мужч. 43%, женщ. 60%. Средн. уч. зав. (гимназии и лицеи) 434 с 37 тыс. учащ., норм. школ 149 с 20 тыс. учащ., 17 госуд. университ. и 4 вольн. унив. с 22600 студ., 308 промышл. и коммерч. шк. с 46 т. учащ., 73 технич. инстит. с 12 т. учащ., 295 профессион. и технич. шк. с 45 т. учащ., 34 сельскохоз. с 2000 учащ.

1901 население распределялось по занятиям так: сельское хоз. 9,6 милл. ч. (в том числе 3,2 милл. женщ.), рыболовство 55,3 т. ч., обрабатывающая промышленность 4,0 милл. ч. (в т. ч. 1,4 милл. женщ.), торговля и транспорт 575 т. ч. (171 т. ж.). Прислуга 172 т. муж. и 403 т. женщ., войско 204 т., госуд. служба 178 т., учительск. персон. 39 т. муж. и 64 т. ж., духовн. сосл. 89 т. м. и 40 т. ж., врачи, фельдшера и акушерки 70 т., друг. либер. проф. 96 т., рантье 301 т. муж. и 299 т. ж., членов семейств до 9 лет муж. 3,6 м, женщ. 3,4 м.

{{razr2|Сельское хозяйство}}. Из 28,6 милл. гект. всей площади И. пригодны для культуры 20,2 м. гек. (70,6%). За исключением Ломбардии, Эмилии, Тосканы и Сицилии, земледелие находится в запущенном состоянии. Шелководство в Пьемонте и Ломбардии. Апельсины и оливки в [[../Сицилия|Сицилии]] и Неаполе. Виноделие и рыболовство.

Минеральные богатства незначительны: цинк, свинец, железо и медь. Крупная добыча серы, ломки мрамора. Отсутствие каменн. угля задерживает развитие {{razr2|фабрично-заводской промышленности}}. Производство шёлковых, пеньков. и джутовых изделий, ювелирные, мозаичные изделия (Венеция, Мурано). Бумага, мебель, перчатки и соломен. изделия.

{{razr|Торговля}} (1905): вывоз 1707 милл. франков., ввоз 2078 м .фр. Гл. предм. вывоза — шёлк и шелков. изделия 537 м. фр., солом. и дерев. изд. 69 м., фрукты 91 м., сера 44 м., яйца 42 м., вино 34 м., кораллов. изд. 25 м., мрамор и алебастр 25 м., цинк 15 м. фр. Гл. предм. ввоза: хлопок, хлопчатобум. пряжа и ткани 252 милл., хлеб 212 милл., шёлк 175 м., каменн. уголь 150 м., машины 83 м., железо 73 м., лес 72 м., кожи 71 м., химич. товары 98 м., шерсть 60 м. Жел. дорог (1905) 1622 км, телеграфн. линий 47731. Торговый флот: пароходов 513 с вм. 462 т. тонн, парусн. судов 5083 с 570 т. тонн. Во все И. гавани (1904) вышло и ушло 41 т. пароходов с 35 милл. тонн вм. и 67 т. парусных судов с 38 м. тонн вмест. Гл. страны: Великобритания, Германия, Северо-Соед. Шт., Франция, Швейцария, Австро-Венгрия и Россия. Гл. гавани: Генуя, Неаполь, Мессина, Палермо, Ливорно, Бриндизи, Венеция. Монетная единица — лира = 1 франку = 100 чентезимам; система мер метрическая.

Финансы {{nobr|(1906—1907).}} Доходы 2000 милл. франков., расходы 1983 м. фр. Госуд. долг (к 1904) 12½ миллиардов франц., % ежегодно составляют 571½ милл. фр.

{{razr|Госуд. устройство}} И. основывается на сардинской конституции 1848 и избирательном законе 1882. И. — ограниченная монархия; верховная власть принадлежит королю, управляющему через посредство кабинета министров, ответственного перед парламентом; законодательную власть король делит с парламентом, состоящим из 2 палат: верхняя, сенат. состоит из 390 назначаемых короной членов; нижняя палата депутатов из 508 лиц, избираемых на 5 лет; условия избирательного права — возраст 21 г., грамотность, платёж прямых налогов не менее 20 лир в год. И. делится на 16 областей ({{lang|it|comportimenti}}) и 69 провинций. В городах и общинах местное самоуправление. Главный город Рим. {{razr|Колонии}} Эритрея и Итал. Сомали в Африке, 510 т. кв. к М. и 730 тыс. жителей. —

{{якорь|История}}{{razr2|История}}.

[[Файл:MESBE-1-2-448-Ancient-Italy-map.jpg|мини]]
I. {{razr|Древнее время}} (до 476 по Р. Хр.). Имя И. носила первоначально небольшая область на юге Апеннинского полуострова; в III в. до Р. Хр. под И. понимается весь полуостров до Рубикона; в следующем веке то же имя носит и область до Альп. Первоначально на С. в области По жили галлы и другие кельтские народы; южнее — этруски, вероятно, родственные иберийцам Пиренейского полуострова; ещё южнее — италийцы, принадлежавшие к греко-италийскому племени и делившиеся на три группы — умбры, латиняне и самнитяне или оски. Центром И. была долина р. Тибра, в которой в VIII в. до Р. Хр. возник г. Рим, постепенно всё усиливавшийся и, наконец, подчинивший себе всю И., а затем и большую часть известного тогда мира (см. [[../Рим|Рим]]). —

II. И. {{razr2|под властью остготов и лангобардов}}, {{nobr|476—774.}} 476 в И. вторгся Одоакр во главе герулов, ругиев и др. германских племен, провозгласил себя королем И. и низверг последнего императора запад. римской империи, Ромула-Августула. 493 он был свергнут королем остготов Теодорихом, который основал в И. Остготское королевство. 553 оно разрушено Нарзесом, полководцем восточной римской империи. Подпавшая под власть последней, И. управлялась экзархом из Равенны. 568 в И. вторглись лангобарды, завоевавшие значительную часть полуострова. Римские папы, с V в. приобретшие значительное влияние на христианский мир, подвергались большим притеснениям со стороны лангобардов и обратились к защите франкских королей. 755 Пипин Короткий подарил папе небольшую область, отвоеванную им от лангобардов, которая послужила ядром Папского или Церковного государства. —

III. И. {{razr2|под властью Каролингов}}, {{nobr|774—951.}} 774 всё Лангобардское королевство присоединено к королевству Франкскому. Внутреннее устройство государства осталось прежним; это был период расцвета феодализма; власть папы, во имя которого Карл В. вел свои войны, усилилась; но он попал в полную зависимость от Карла В. и 800 короновал его самого императорской короной. Нижняя И. по-прежнему принадлежала Византии, а Сицилия 828 была захвачена арабами (сарацинами). По Верденскому договору 843 И. вместе с императорским титулом досталась Лотарю I. Потом из-за И. происходила борьба между различными линиями Каролингского дома. 951 королем И. короновался германский король Оттон I, 962 ставший также императором. —

IV. И. {{razr2|как часть Священной римской империи}}, {{nobr|962—1254.}} В течение целых двух столетий (IX, X и половины XI) папы находились в полнейшей зависимости от императоров, но в середине XI в. они достигли значительно большого влияния, в особенности благодаря росту городов верхней И., которые оказывали поддержку папам в их борьбе с императорами. Борьба, которую начал с императорами папа Григорий VII, {{nobr|1075—1122,}} из-за инвеституры, окончилась полным торжеством последнего. Чрезвычайно выгодным для пап явилось завоевание 1061—91 Сицилии норманнами, получившими ее в лен от папы. 1130 норманны заняли нижнюю И. и основали королевство Обеих Сицилий. В XII в. германские короли сделали несколько походов на верхнюю И. с целью укрепления своей в ней власти. Фридрих I, разбитый 1176 при Леньяно, должен был заключить в Констанце мир 1183, по которому он ограничился призрачной властью над Ломбардией. Города в Ломбардии достигли к этому времени такого значения, что могли управляться почти самостоятельно. Генрих VI успел 1194 подчинить себе королевство Обеих Сицилий; но его смерть 1197 уничтожила плоды завоевания. Папа Иннокентий III, 1198—1216, придал Церковному государству значение господствующего государства средней и нижней И. Борьба Фридриха II с городами и папами осталась для него безрезультатной. Со смертью Конрада IV 1254 И. окончательно отделилась от Свящ. римской империи. —

V. И. {{razr2|в эпоху независимости}}, {{nobr|1254—1500.}} Папы в начале этого периода достигли апогея своего могущества; партия гвельфов была господствующей в большей части городских республик, образовавшихся в И. Королевство Обеих Сицилий папа ещё 1263 отдал в лен брату франц. короля Карлу I Анжуйскому. 1282 на острове Сицилии произошло народное восстание против французов (Сицилийская вечерня), после которого Карл I потерял остров Сицилию и сохранил власть только на материке. Сицилия же досталась Петру, королю арагонскому, и его потомству. Королевство Неаполитанское, бывшее под властью Анжуйской династии, 1435 было завоёвано (а через 7 лет это завоевание признано папой) королём арагонским Альфонсом V. Сицилия осталась под арагонским, потом испанским владычеством до 1713. Церковное государство было под властью папы, Тоскана с Флоренцией во главе, Милан, Венеция и Генуя были республиками. Во всех этих республиках шла ожесточённая борьба между знатью и народом, между гвельфами и гибеллинами. Борьба привела к гибели республиканского строя и к образованию различных монархий; во Флоренции правила династия Медичи, в Милане — Висконти, потом Сфорца, в Ферраре и Модене — Эсте, в Мантуе — Гонзага, в Вероне — Скала, в Савойе и Пьемонте — герц. Савойские; только Венеция и Генуя сохранили аристократически республиканский строй. Несмотря на политическую раздробленность И., именно в эту эпоху выработался общий национальный язык, создались промышленность и мировая торговля, скопились громадные богатства, преимущ. в приморских городах, как Венеция, Пиза и Генуя. Это был период расцвета науки, литературы и искусства. Поход на И. 1494 Карла VIII франц. вовлёк И. в войну между Францией и Испанией. —

VI. И. {{razr2|под владычеством иностранцев}}, {{nobr|1500—1792.}} Избрание Карла V германским императором зажгло борьбу в И. между ним, как королём Испании и нижней И., и Франциском I, королем Франции и обладателем Милана и Ломбардии. После отречения Карла V его сын и наследник в Испании, Филипп II получил Сицилию, Неаполь и Ломбардию. Двухвековое владычество Испании в И. остановило духовное развитие страны и подорвало её экономическое благосостояние. Война за испанское наследство {{nobr|1700—13}} сильно изменила распределение сил в И.: по Утрехтскому миру 1713 большую часть испанск. владений в И. получила Австрия, остров Сицилию получила Савойя. Через 7 лет Австрия и Савойя обменялись островами. Савойя обратилась в королевство Сардинское. 1731 прекратилась династия Фарнезе в Парме и Пиаченце, и герцогство перешло 1748 в руки младшей линии династии Бурбонов. Другая ветвь того же дома водворилась 1735 в королевстве Обеих Сицилий, которое вновь сделалось самостоятельным. —

VII. {{razr2|Период революционных войн}}, {{nobr|1792—1815.}} Великая французская революция очень скоро нашла отголосок в разных государствах И., где тяжёлые экономические условия вместе с крайним деспотизмом правительств создали почву для революционной пропаганды. Революционное движение было легко подавлено, но дало повод Франции к вмешательству. 1792 Франция заняла Савойю и Пьемонт. 1793 она объявила войну Неаполю, на сторону которого стала Австрия. 1796 ген. Бонапарт очень быстро завоевал всю верхнюю И. и основал в ней 1797 Цизальпинскую республику. Австрию вознаградил он Венецией. 3798 Церковное государство обращено в Римскую республику, Генуя обратилась в Лигурийскую республику, 1799 Неаполь — в Партенопейскую. Вторая европейская коалиция быстро разрушила 1799 эти эфемерные государства; но победа французов при Маренго 1800 так же быстро восстановила власть Наполеона. 1802 Пьемонт, позднее Лигурийская республика и Парма, ещё позднее Тоскана и Церковное государство присоединены к Франции; Цизальпинская республика расширена и обращена в «Итальянскую республику» (Ломбардия и Венеция); 1805 она обращена в королевство И.; позднее к нему присоединены Истрия и Далмация. Неаполь 1806 образовал особое королевство. Несмотря на высокие поборы и на деспотизм в управлении, эпоха Наполеона в И. оставила глубокие следы: феодальное право пало; введены конституционные учреждения; личная свобода увеличена; свобода печати расширена; уголовное и гражданское право реформированы; отправление правосудия упрощено и улучшено; промышленность и торговля избавлены от многих стеснительных условий и заметно оживились. В этот период возникла идея единства И. 1814 Наполеон пал, 1815 Венский конгресс и 2‑й Парижский мир пересмотрели и переделали карту И. Королевство Сардиния восстановлено в прежних границах и даже увеличено Генуей; восстановлены с различными изменениями королевство Обеих Сицилий, Церковное государство, Тоскана, Модена, Лукка, Сан-Марино, Парма, Австрия кроме Ломбардии получила ещё и Венецию. —

VIII. {{razr2|Период реакции, революции и объединения}}, {{nobr|1815—1861.}} Повсеместно в И. началась жестокая реакция, тон которой задавала Австрия. Все приобретения революционного периода были уничтожены, конституционные учреждения отменены. Однако, уничтожить идею объединения И. было невозможно, точно так же, как задавить развившуюся промышленность и торговлю. 1820 народное восстание в королевстве Обеих Сицилий вынудило у Фердинанда I конституцию; восстание 1821 в Сардинии заставило короля Виктора-Эммануила I {{nobr|(1802—21)}} отречься от престола в пользу своего брата Карла-Феликса, {{nobr|1821—31.}} Оба восстания были подавлены австрийскими войсками, и сицилийская конституция отменена. Не принесла непосредственных результатов и революция 1831. Однако, после неё повсеместно распространились по всей И. революционные общества карбонариев и др., реформированные и объединённые 1834 Мадзини в одно тайное общество «Молодая Италия». Брожение привело к революции 1848. Герцоги Пармы и Модены были изгнаны из своих владений, австрийцы принуждены очистить Милан и Венецию. Король сардинский Карл-Альберт в марте 1848 объявил войну Австрии, желая сыграть роль освободителя И.; в июле разбит при Кустоцце и принуждён заключить перемирие. Из Рима, между тем, изгнан папа, и там провозглашена республика, как и в Венеции. В марте 1849 Карл-Альберт снова начал войну против Австрии, но был разбит при Новаре и отрёкся от престола; сын его Виктор-Эммануил заключил мир. Венеция вновь подчинилась Австрии, Рим — папе, Модена и Парма — своим герцогам. Повсеместно восстановилась реакция в прежнем виде, кроме Сардинии, где Виктор-Эммануил сохранил конституцию 1848 года, и где министерство Азельо 1849—52 и Кавура {{nobr|1852—59—1860}} управляли конституционно, явно стремясь поставить Сардинию во главе объединительного движения И. 1859 Франция в союзе с Сардинией начала войну с Австрией; последняя была разбита при Сольферино и по Виллафранкскому миру 1859 отказалась от Ломбардии в пользу Сардинии, но сохранила Венецию. 1860 Кавур уступил Франции Ниццу и Савойю, за что получил содействие в присоединении Тосканы, Пармы и Модены. 1860 Гарибальди с небольшим отрядом совершил нападение на Сицилию и на Неаполь и присоединил их к Сардинии 1861. Виктор-Эммануил принял титул короля Италии. На И. распространена конституции 1848 г., и в Турине, ставшем столицей И., созван парламент. —

IX. {{razr|Объединённая Италия}} с 1861. Объединение И. наложило на новое государство долги всех вошедших в его состав государств, в итоге до 8000 милл. франков. Финансовое положение его поэтому было и остаётся до сих пор чрезвычайно тягостным. 1865 столица И. перенесена во Флоренцию. 1866 И. присоединилась к Пруссии против Австрии и, несмотря на поражения, получила по Венскому миру Венецию. 1870 итальянские войска взяли Рим, воспользовавшись тем, что Франция, поддерживавшая папу, была занята войной. В Рим перенесена столица И. До 1876 во главе министерств стояли продолжатели кавуровских традиций, различные члены правой; с 1876 по большей части члены левой: Депретис, Кайроли, Криспи, Джолитти. 1878 умер Виктор-Эммануил, ему наследовал Гумберт I; в том же году умер Пий IX; на его место избран Лев XIII. 1882 И. присоединилась к «тройственному союзу» (с Германией и Австрией). Союз этот заставил И. разоряться на вооружения. Финансовое положение ещё более ухудшилось вследствие дорогой и неудачной колониальной политики. 1882 И. заняла Ассаб, 1885 — Массову. 1889 Уччиалийским договором Абиссиния признала протекторат И., но во второе министерство Криспи, {{nobr|1893—96,}} возгорелась в Африке война с Абиссинией, в которой итальянцы были разбиты на голову {{nobr|(1895—96),}} больш. часть африк. владений утрачена, и Абиссиния признана независимой. Тяжёлое экономическое и финансовое положение создавало почву для взрыва народных волнений и вооружённых мятежей 1889 в Ломбардии, 1894 в Сицилии. Сицил. восстание было усмирено с крайней жестокостью. При министерстве Рудини, {{nobr|1896—98,}} И., сохраняя верность тройственному союзу, стала стремиться к сближению с Францией. Внутри страны брожение и недовольство, поддерживаемые разоблачениями хищений в банках, в которых замешаны были высшие должностные лица, продолжались. На выборах 1897, 1900 и 1904 обнаружился значительный рост социал-демократии. 1898 волнения и мятежи вновь охватили Сицилию, Милан, Ливорно, Пизу, Равенну и др. города. Новый консервативн. кабинет Пеллу, усмирив восстание, решил бороться с революцион. движение и репрессивными мерами против свободы печати, собраний и союзов. Сессия парламента была отсрочена, и правительство принялось жестоко преследовать своих политических врагов. Вновь созванный парламент вследствие обструкции оппозиции не мог утвердить временного репрессивного законопроекта правительства. Для умиротворения страны (1900) была дана политическая амнистия, репрессивный законопроект взят обратно, и назначены новые выборы, давшие большинство правительству; но оппозиция вернулась усиленной, несмотря на обычное в И. весьма сильное давление на выборы со стороны администрации. В последнее 10‑тилетие анархистское движение приняло широкие размеры. 29 июля 1900 был убит кор. Гумберт, и на престол вступил его сын Виктор-Эммануил III. Внешняя политика оставалась верной тройствен. союзу и соглашению с Францией. {{nobr|1901—1902}} страной управлял либеральный кабинет Занарделли. При нем строго применялись конституционные гарантии свободы печати и собраний, был проведён фабричный закон об ограничении детского и женск. труда, отменён тяжёлый общинный налог на муку и помол (за исключ. 19 городов), бюджет сведён с превышением в 32 милл. франков. Недолговременное управление Занарделли не могло внести полного успокоения в стране. В рабочих кругах усилился революционный социализм (синдикализм). Осенью 1904 и весной 1906 сделаны неудавшиеся попытки всеобщей политич. забастовки; 1905 — железнодорожная забастовка. При сменившем радикальный кабинет Джолити умеренно-либеральном кабинете Фортиса проведён 1905 зак. о выкупе жел. дорог в казну. 1906 (февр.) кабинет Фортиса уступил место коалиционному кабинету консерватора Соннино.

См. Fischer (1901), Reclus и Brauniolti (1902—1904), Hehn (1905); История: Reumont (1857), Hartmann (1897), Orsi (1902).

[[Категория:МЭСБЕ:Италия| ]]</text>
      <sha1>r2x2yjwtfbschob13n91xp2fv24ytnz</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Слаб голос мой, но воля не слабеет (Ахматова)</title>
    <ns>0</ns>
    <id>306410</id>
    <revision>
      <id>5756106</id>
      <parentid>5619767</parentid>
      <timestamp>2026-10-09T11:44:05Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Cimumetupp</username>
        <id>122983</id>
      </contributor>
      <origin>5756106</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="2603" sha1="acxsniotkjiqlihpp2qia5al0zbpbvd" xml:space="preserve">{{Отексте
 | КАЧЕСТВО=3
 | НАЗВАНИЕ =«Слаб голос мой, но воля не слабеет…»
 | АВТОР = [[Анна Андреевна Ахматова]] (1889—1966)
  | ИЗЦИКЛА               =
 | ИЗСБОРНИКА            =[[Белая стая (Ахматова)|Белая стая]] 
 | ДАТАСОЗДАНИЯ          = 1912
 | ДАТАПУБЛИКАЦИИ        =1914&lt;ref&gt;Ежемесячный журнал 1914 № 3, БП № 116.&lt;/ref&gt; 
 | СОДЕРЖАНИЕ =
 | ИСТОЧНИК= [http://akhmatova.org/verses/staia/bel_staia.htm сайт: akhmatova.org]&lt;ref&gt;Сверено по изд.: Анна Ахматова. Сочинения в 2 томах. Москва, «Художественная Литература», 1987.&lt;/ref&gt;
 | ПРЕДЫДУЩИЙ =[[Песня о песне (Ахматова)|Песня о песне]]
 | СЛЕДУЮЩИЙ =[[Был он ревнивым, тревожным и нежным (Ахматова)|Был он ревнивым, тревожным и нежным…]]
 | ДРУГОЕ =Ср. стих. [[Автор:Давид Давидович Бурлюк|Давида Бурлюка]] [[Среди огней под черным небом (Д. Бурлюк)|Среди огней под черным небом…]] (опубл. 1913, «… А там, на синей высоте кружит твоя прямая стрелка…»)
 |НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ=}}

{{poemx|* * *|
Слаб голос мой, но воля не слабеет,
Мне даже легче стало без любви.
Высоко небо, горный ветер веет,
И непорочны помыслы мои.

Ушла к другим бессонница-сиделка,
Я не томлюсь над серою золой,
И башенных часов кривая стрелка
Смертельной мне не кажется стрелой.

Как прошлое над сердцем власть теряет!
Освобожденье близко. Все прощу,
Следя, как луч взбегает и сбегает
По влажному весеннему плющу.
| ЛИЦЕНЗИЯ = PD-RusEmpire
|1912}}
== Примечания ==

{{примечания}}


[[Категория:Поэзия Анны Андреевны Ахматовой]]
[[Категория:Русская поэзия]]
[[Категория:Стихотворения]]
[[Категория:Поэзия 1912 года]]
[[Категория:Белая стая (Ахматова)]]</text>
      <sha1>acxsniotkjiqlihpp2qia5al0zbpbvd</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>ЭСБЕ/Вольтаметр</title>
    <ns>0</ns>
    <id>327764</id>
    <revision>
      <id>5756045</id>
      <parentid>5755764</parentid>
      <timestamp>2026-10-09T03:14:56Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Schekinov Alexey Victorovich</username>
        <id>3291</id>
      </contributor>
      <minor />
      <origin>5756045</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="9281" sha1="j7em32rgctjzk0lkxm9nsb7ruv4aha8" xml:space="preserve">{{ЭСБЕ
|ВИКИПЕДИЯ=
|ВИКИТЕКА=
|ВИКИСКЛАД=
|ВИКИСЛОВАРЬ=
|ВИКИЦИТАТНИК=
|ВИКИУЧЕБНИК=
|ВИКИНОВОСТИ=
|МЭСБЕ=Вольтаметр
|БСЭ1=Вольтаметр
|КАЧЕСТВО=3
}}

'''Вольтаметр.''' — Прохождение электрического тока через химически сложную жидкость всегда сопровождается разложением этой жидкости&lt;ref&gt;В некоторых случаях наблюдается прохождение тока через химически сложную жидкость без ''видимого'' разложения жидкости (см. [[w:Конвекция|Конвекция]]). — ''Прим. ред.'' (см. [[ЭСБЕ/14/Поправки и дополнения|Дополнения и поправки к VII тому]]).&lt;/ref&gt;. Процесс такого разложения назван Фарадеем [[../Электролиз|электролизом]], разлагаемая жидкость — электролитом, продукты разложения — ионами, сосуды, в которых разложение совершается, — электролитическими и в том случае, когда они приспособлены к определению количеств разложенных веществ, — вольтаметрами. Измерения силы тока основаны на следующих законах, открытых Фарадеем.

''Закон первый:'' количество тела, разлагаемого током, пропорционально силе тока и пропорционально времени, в течение которого ток проходит чрез тело.

''Закон второй:'' один и тот же ток в одинаковое время выделяет из различных тел продукты разложения в количествах, химически эквивалентных. Так, ток, сила которого ныне принимается за «практическую» единицу, т. е. ампер (ампер равняется {{дробь|1|10}} единицы тока в абсолютной системе, т. е. ампер = {{дробь|1|10}} CGS ед. тока), выделяет:

{| class=standard
{{trh}} || В одну секунду || В одну минуту
|-
| из воды гремучего газа || 0,174 куб. см или 0,0933 мг || 10,44 куб. см или 5,6 мг
|-
| из воды водорода || 0,116 куб. см или 0,01039 мг || 6,96 куб. см или 0,623 мг
{{tr||3}} (объемы газов рассчитываются при 0° и 760 мм давления)
|-
| из раствора азотно-серебряной соли серебра || 1,118 мг || 67,1 мг
|-
| из раствора медного купороса || 0,328 мг || 19,68 мг
|}

Приведенные числа называются ''{{опечатка|электрохимическими|О2}} эквивалентами тел для тока в'' 1 ''ампер.'' Определив количество выделенного продукта разложения и разделив его на число единиц времени, в течение которого действовал ток, и на {{опечатка|электрохимический|О2}} эквивалент, соответствующий данному продукту, получают силу тока в амперах.

Осаждение металлов на катоде из растворов металлических солей и разложение воды на водород и кислород определяют собой два типа вольтаметров: весовой и объемный. В объемном вольтаметре платиновые пластинки, пропущенные через дно сосуда с подкисленной водой, помещены внутри вертикальных широких калиброванных трубок, запаянных сверху, открытых внизу и также наполненных водой: при прохождении тока на ''анод'' выделяются пузырьки кислорода, которые соединяются между собой в верхнем запаянном конце трубки и их объем определяется объемом выдавленной ими воды. На ''катод'' выделяются пузырьки водорода. Водорода получается в два раза больше по объему, чем кислорода. В описанном В. выделяемые газы собираются в отдельных сосудах, но употребительны и такие В., где этого разделения газов нет. Стеклянная U-образная трубка, запаянная с одного конца и открытая с другого, калибрована в запаянной своей части, сквозь стенки которой пропущены проволоки к платиновым пластинкам, помещенным внутри нее. Перед пропусканием тока запаянное колено наполняется подкисленной водой и выделяющиеся затем при прохождении тока пузырьки водорода и кислорода смешиваются в верхней части этого колена, образуют гремучий газ и, понижая своим давлением уровень воды в закрытой части, повышают его в открытой. — Весовые В. бывают или серебряные, или медные.

''Серебряный вольтаметр'' — для слабых токов. Платиновый тигель, служащий катодом, наполняется раствором азотно-серебряной соли (от 15—30%). В эту жидкость, как анод, опускается кружок или стерженек из чистого серебра. В опыте определяют вес осажденного на поверхность тигля серебра. Чтобы осадок не отпадал при промывке его водой, ток не должен превосходить известной силы. На 1 кв. см действующей поверхности катода не должно приходиться более 0,1 ампера.

''Медный вольтаметр'' — для сильных токов. Электродами служат чистые медные пластинки (лучше из гальванопластической меди); раствор ''ненасыщенного'' медного купороса употребляется как разлагаемая жидкость. Размеры катодной пластинки должны быть таковы, чтобы на 1 кв. дециметр ее поверхности приходилось не более 2,5 ампер. Вольтаметр показывает, какое количество электричества прошло через него во все время опыта, но не показывает силы тока в любой момент его прохождения. Гальванометр служит для определения силы тока в любой момент, давая величины этой силе пропорциональные, но он не дает средства определять силу тока в абсолютной мере. Одновременное определение силы тока по гальванометру и В., включенным последовательно в одну цепь, позволяет от относительных показаний гальванометра перейти к абсолютным, позволяет найти так называемый переходный множитель гальванометра. По причине поляризации электродов ([[../Поляризация|см. это слово]]) для разложения воды электровозбудительная сила разлагающего тока должна иметь величину не менее 1,45 вольта. Для всякого электролита существует свой minimum электровозбудительной силы, необходимый для разложения.

== Примечания ==
{{примечания}}

[[Категория:ЭСБЕ:Приборы]]</text>
      <sha1>j7em32rgctjzk0lkxm9nsb7ruv4aha8</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>ЭСБЕ/Вольтерра, Даниэле</title>
    <ns>0</ns>
    <id>327766</id>
    <revision>
      <id>5756007</id>
      <parentid>920120</parentid>
      <timestamp>2026-10-08T19:07:55Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Schekinov Alexey Victorovich</username>
        <id>3291</id>
      </contributor>
      <minor />
      <origin>5756007</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="530" sha1="qwdf1c9ecz8ip7eikhdekb9zat6i6aa" xml:space="preserve">{{ЭСБЕ
|ВИКИПЕДИЯ=Даниеле да Вольтерра
|ВИКИТЕКА=
|ВИКИСКЛАД=
|ВИКИСЛОВАРЬ=
|ВИКИЦИТАТНИК=
|ВИКИУЧЕБНИК=
|ВИКИНОВОСТИ=
|ВИКИВИДЫ=
|МЭСБЕ=
|ЕЭБЕ=
|БЭАН=
|КАЧЕСТВО=3
}}

'''Вольтерра''' (Даниэле) — см. [[../Риччиарелли, Даниелло|Риччиарелли]].

[[Категория:ЭСБЕ:Перенаправления]]
[[Категория:ЭСБЕ:Псевдонимы]]</text>
      <sha1>qwdf1c9ecz8ip7eikhdekb9zat6i6aa</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Чёрная вилась дорога (Ахматова)</title>
    <ns>0</ns>
    <id>367733</id>
    <revision>
      <id>5756097</id>
      <parentid>5747892</parentid>
      <timestamp>2026-10-09T09:45:37Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Cimumetupp</username>
        <id>122983</id>
      </contributor>
      <origin>5756097</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="2932" sha1="95b11ntp1gk6rkdfa6dynxk3ijij1u2" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Анна Андреевна Ахматова
| НАЗВАНИЕ              = Чёрная вилась дорога…
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = [[Белая стая (Ахматова)|Белая стая]]
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 1913
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 
| ИСТОЧНИК              = 
| ДРУГОЕ                = Лирическая тема расставания обыграна [[Автор:Даниил Иванович Хармс|Хармсом]], вероятно, с опорой на данн. стих.: «[https://ruscorpora.ru/full-text?search=CncqMAoAIABABXgBkgElCh8KHXBvZXRpYy94eC94YXJtcy94YXJtcy0yMTIueG1sEAAYZDICCAk6AQNCPAo6CjgKA3JlcRIxCi%252FQvdCwINC60L7QvdGPINCy0YHQutC%252B0YfQuNC7INC4INCyINGB0YLRgNC10LzRjw%253D%253D На коня вскочил и в стремя] // '''ногу''' твердую вонзил // Пёт[о]р Келлер.  В это время // сверху '''дождик моросил'''…» (1933), «нога», вероятно, перекочевала из [[Как люблю, как любила глядеть я (Ахматова)|след.]] стих. ; ср. также стих. [[Автор:Давид Давидович Бурлюк|Давида Бурлюка]] [[Какой глухой слепой старик! (Д. Бурлюк)|Какой глухой слепой старик!]] (опубл. 1913)
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 4
| КАЧЕСТВО              = 
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
}}
{{poemx||
Черная вилась дорога, 
Дождик моросил, 
Проводить меня немного 
Кто-то попросил. 
Согласилась, да забыла 
На него взглянуть, 
А потом так странно было 
Вспомнить этот путь. 
Плыл туман, как фимиамы 
Тысячи кадил. 
Спутник песенкой упрямо 
Сердце бередил. 
Помню древние ворота 
И конец пути — 
Там со мною шедший кто-то 
Мне сказал: «Прости…» 
Медный крестик дал мне в руки, 
Словно брат родной… 
И я всюду слышу звуки 
Песенки степной. 
Ах, я дома как не дома — 
Плачу и грущу. 
Отзовись, мой незнакомый, 
Я тебя ищу!
|1913}}

[[Категория:Поэзия Анны Андреевны Ахматовой]]
[[Категория:Русская поэзия]]
[[Категория:Стихотворения]]
[[Категория:Поэзия 1913 года]]
[[Категория:Белая стая (Ахматова)]]</text>
      <sha1>95b11ntp1gk6rkdfa6dynxk3ijij1u2</sha1>
    </revision>
    <revision>
      <id>5756098</id>
      <parentid>5756097</parentid>
      <timestamp>2026-10-09T09:46:01Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Cimumetupp</username>
        <id>122983</id>
      </contributor>
      <origin>5756098</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="2931" sha1="78dw1ja5rcc1t0p8v225a5gq9zha7nl" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Анна Андреевна Ахматова
| НАЗВАНИЕ              = Чёрная вилась дорога…
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = [[Белая стая (Ахматова)|Белая стая]]
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 1913
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 
| ИСТОЧНИК              = 
| ДРУГОЕ                = Лирическая тема расставания обыграна [[Автор:Даниил Иванович Хармс|Хармсом]], вероятно, с опорой на данн. стих.: «[https://ruscorpora.ru/full-text?search=CncqMAoAIABABXgBkgElCh8KHXBvZXRpYy94eC94YXJtcy94YXJtcy0yMTIueG1sEAAYZDICCAk6AQNCPAo6CjgKA3JlcRIxCi%252FQvdCwINC60L7QvdGPINCy0YHQutC%252B0YfQuNC7INC4INCyINGB0YLRgNC10LzRjw%253D%253D На коня вскочил и в стремя] // '''ногу''' твердую вонзил // Пёт[о]р Келлер.  В это время // сверху '''дождик моросил'''…» (1933), «нога», вероятно, перекочевала из [[Как люблю, как любила глядеть я (Ахматова)|след.]] стих.; ср. также стих. [[Автор:Давид Давидович Бурлюк|Давида Бурлюка]] [[Какой глухой слепой старик! (Д. Бурлюк)|Какой глухой слепой старик!]] (опубл. 1913)
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 4
| КАЧЕСТВО              = 
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
}}
{{poemx||
Черная вилась дорога, 
Дождик моросил, 
Проводить меня немного 
Кто-то попросил. 
Согласилась, да забыла 
На него взглянуть, 
А потом так странно было 
Вспомнить этот путь. 
Плыл туман, как фимиамы 
Тысячи кадил. 
Спутник песенкой упрямо 
Сердце бередил. 
Помню древние ворота 
И конец пути — 
Там со мною шедший кто-то 
Мне сказал: «Прости…» 
Медный крестик дал мне в руки, 
Словно брат родной… 
И я всюду слышу звуки 
Песенки степной. 
Ах, я дома как не дома — 
Плачу и грущу. 
Отзовись, мой незнакомый, 
Я тебя ищу!
|1913}}

[[Категория:Поэзия Анны Андреевны Ахматовой]]
[[Категория:Русская поэзия]]
[[Категория:Стихотворения]]
[[Категория:Поэзия 1913 года]]
[[Категория:Белая стая (Ахматова)]]</text>
      <sha1>78dw1ja5rcc1t0p8v225a5gq9zha7nl</sha1>
    </revision>
    <revision>
      <id>5756101</id>
      <parentid>5756098</parentid>
      <timestamp>2026-10-09T09:48:57Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Cimumetupp</username>
        <id>122983</id>
      </contributor>
      <origin>5756101</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="2933" sha1="p56nfxdi2vqfqk472sksf3xhbb4r7d6" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Анна Андреевна Ахматова
| НАЗВАНИЕ              = Чёрная вилась дорога…
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = [[Белая стая (Ахматова)|Белая стая]]
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 1913
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 
| ИСТОЧНИК              = 
| ДРУГОЕ                = Лирическая тема расставания обыграна [[Автор:Даниил Иванович Хармс|Хармсом]], вероятно, с опорой на данн. стих.: «[https://ruscorpora.ru/full-text?search=CncqMAoAIABABXgBkgElCh8KHXBvZXRpYy94eC94YXJtcy94YXJtcy0yMTIueG1sEAAYZDICCAk6AQNCPAo6CjgKA3JlcRIxCi%252FQvdCwINC60L7QvdGPINCy0YHQutC%252B0YfQuNC7INC4INCyINGB0YLRgNC10LzRjw%253D%253D На коня вскочил и в стремя] // '''ногу''' твердую вонзил // Пёт[о]р Келлер.  В это время // сверху '''дождик моросил'''…» (1933), «нога», вероятно, перекочевала из [[Как люблю, как любила глядеть я (Ахматова)|след.]] стих.; ср. также стих. [[Автор:Давид Давидович Бурлюк|Давида Бурлюка]] [[Какой глухой слепой старик! (Д. Бурлюк)|Какой глухой слепой старик!..]] (опубл. 1913)
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 4
| КАЧЕСТВО              = 
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
}}
{{poemx||
Черная вилась дорога, 
Дождик моросил, 
Проводить меня немного 
Кто-то попросил. 
Согласилась, да забыла 
На него взглянуть, 
А потом так странно было 
Вспомнить этот путь. 
Плыл туман, как фимиамы 
Тысячи кадил. 
Спутник песенкой упрямо 
Сердце бередил. 
Помню древние ворота 
И конец пути — 
Там со мною шедший кто-то 
Мне сказал: «Прости…» 
Медный крестик дал мне в руки, 
Словно брат родной… 
И я всюду слышу звуки 
Песенки степной. 
Ах, я дома как не дома — 
Плачу и грущу. 
Отзовись, мой незнакомый, 
Я тебя ищу!
|1913}}

[[Категория:Поэзия Анны Андреевны Ахматовой]]
[[Категория:Русская поэзия]]
[[Категория:Стихотворения]]
[[Категория:Поэзия 1913 года]]
[[Категория:Белая стая (Ахматова)]]</text>
      <sha1>p56nfxdi2vqfqk472sksf3xhbb4r7d6</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>РБС/ВТ/Фелькнер, Федор Иванович</title>
    <ns>0</ns>
    <id>464897</id>
    <revision>
      <id>5756027</id>
      <parentid>5702515</parentid>
      <timestamp>2026-10-08T20:24:08Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Butko</username>
        <id>139</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>removed [[Category:Фелькнер]]; added [[Category:Фёдор Иванович Фелькнер]] using [[Help:Gadget-HotCat|HotCat]]</comment>
      <origin>5756027</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="6949" sha1="0zj7qc1x7mnmjx6xu7frcb790d1p2tt" xml:space="preserve">{{РБС
|КАЧЕСТВО = 1
}}

'''Фелькнер''', ''Федор Иванович'', генерал-лейтенант Корпуса горных инженеров, из дворян Симбирской губ., род. в 1802 г., умер 16 июня 1877 г. Образование получил в Горном кадетском корпусе и, по окончании курса, в 1820 г. начал службу на Екатеринбургском монетном дворе, где вскоре занял должность смотрителя. С 1822 по 1826 г. служил в округе Екатеринбургских горных заводов, преимущественно на золотых промыслах. В 1823 г. руководил одною из золотоискательных партий, посланных в разные части Урала Высочайше учрежденною под председательством сенатора В. Ю. Соймонова Екатеринбургскою комиссией, имевшей целью развитие золотопромышленного дела на Урале; вверенная Фелькнеру партия открыла Мало-Мостовской прииск в Екатеринбургском округе, разрабатывавшийся впоследствии многие годы. В 1826 г. Ф. сделан был помощником управителя Екатеринбургского монетного двора и берг-пробирером при Екатеринбургских заводах, а в 1828 г. берг-мейстером Березовских золотых промыслов. Перейдя (в 1830 г.) на Колывано-Воскресенские (Алтайские) заводы, Ф. был командирован, вместе с другим молодым инженером, служившим на Алтае, — Л. Соколовским, за границу для изучения выплавки серебра; по возвращении из чужих краев, в начале 1833 г., он оставался некоторое время в Екатеринбурге, где, по поручению Горного департамента, производил опыты извлечения золота из руд путем амальгамации. Приехав в Сибирь, он повторил эти опыты и на Алтае, где, кроме того, занимался на рудниках Черепановском, Змеиногорском, Риддерском и Сокольном опытным обогащением руд (1834—1835). В 1835 году Фелькнеру вверено было управление Локтевским заводом и его рудниками, причем в следующем же году он получил денежную награду за улучшение способа отделения серебра от свинца. В конце 1837 г. Ф. возвратился на Урал и занял место горного начальника Пермского завода, а в 1842 г. — Гороблагодатских. В округе Пермском им были на рудниках улучшены способы откатки и разборки руд, на заводах введены в плавку медных руд некоторые более выгодные приемы. В Гороблагодатском же округе, в верховьях р. Кушайки, он, в 1845 г., открыл так называемое Кушайское месторождение серного и медного колчедана, с успехом ныне разрабатываемого и служащего основанием для приуральской химической промышленности. В 1847 г. Ф., в чине полковника, с Урала был переведен на юг России и сделан горным начальником Луганского литейного завода; здесь он обратил особенное внимание на подробную разведку месторождений железных руд и каменного угля. Произведенный в 1851 г. в генерал-майоры, он в 1854 г. вышел в отставку, но уже в 1856 г. вновь принят на службу и назначен членом Совета и Ученого комитета корпуса горных инженеров, а в конце того же года — главным начальником горных заводов хребта Уральского. Он был первым горным инженером, назначенным на эту должность, которую до того времени занимали исключительно военные. В 1862 и 1863 гг. Ф. принимал деятельное участие в трудах комиссии по пересмотру горного устава, для чего вызывался в Петербург. При нем произошло освобождение уральского горно-заводского населения от обязательного труда. В 1861 г. произведен в генерал-лейтенанты, а в 1863 г., по расстроенному здоровью, вышел в отставку и поселился в Симферополе. Перу Ф. принадлежит несколько статей в «Горном Журнале» (1838—1846 г.), кроме того, вместе с Соколовским, им помещены там же очерки иностранной горной промышленности.

&lt;small&gt;Чупин: «О горн. управлении и горн. промысле на Урале в царствование Александра I» («Горный Журнал», 1878, кн. 8—9, стр. 312). — «Горный Журнал», 1842 г., т. II и III (Опыты на Пермск. зав.). — Носов: «Историч. очерк Луганского зав.» («Горный Журнал», 1854 г., т. IV). — Мостовенко: «Медные рудн. Гороблагодатского окр.» («Горный Журнал», 1868 г., т. I). — Формуляр, хранящийся в архиве Горного департ.&lt;/small&gt;

{{РБС/Автор|С. Кулибин.}}

[[Категория:РБС:Генерал-лейтенанты]]
[[Категория:Фёдор Иванович Фелькнер]]</text>
      <sha1>0zj7qc1x7mnmjx6xu7frcb790d1p2tt</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Индекс:Китайско-русский словарь, том I (Палладий, Попов; 1888).pdf</title>
    <ns>106</ns>
    <id>559717</id>
    <revision>
      <id>5756104</id>
      <parentid>5736179</parentid>
      <timestamp>2026-10-09T11:36:54Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Monedula</username>
        <id>5</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>опечатка</comment>
      <origin>5756104</origin>
      <model>proofread-index</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="26041" sha1="2plzzrcbu0mkm5zjlbv7ywfstywvu89" xml:space="preserve">{{:MediaWiki:Proofreadpage_index_template
|Type=dictionary
|Название=Китайско-русский словарь
|Подзаголовок=
|Автор=[[Автор:Палладий (Кафаров)|Палладий (Петр Иванович Кафаров)]], [[Автор:Павел Степанович Попов|Павел Степанович Попов]]
|Переводчик=
|Редактор=
|Иллюстратор=
|Год=1888
|Издатель=Типография Тун-вэнь-гуань
|Место=Пекин
|Том=I
|Часть=
|Издание=
|Серия=
|school=
|Progress=C
|Transclusion=no
|Compilation=false
|Изображение=4
|Страницы=&lt;pagelist from=&quot;1&quot; to=&quot;5&quot; 1to5=&quot;{{ditto|000|символ=××}}&quot; /&gt;

; Предисловие
&lt;pagelist from=&quot;6&quot; to=&quot;11&quot; 6=1 6to11=highroman /&gt;

; Важнейшие опечатки
&lt;pagelist from=&quot;12&quot; to=&quot;13&quot; 12=1 /&gt;

; Китайско-русский словарь
&lt;pagelist from=&quot;14&quot; to=&quot;641&quot; 14=1 57=- 58=44 90=77 582=577 590=569 598=585 /&gt;
|Тома=[[Индекс:Китайско-русский словарь, том I (Палладий, Попов; 1888).pdf|том 1]]{{*}}[[Индекс:Китайско-русский словарь, том II (Палладий, Попов; 1888).pdf|том 2]]
|Примечания=
|Содержание=[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Титул|*Титулъ]]

[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Предисловие|Предисловіе]]

[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Важнейшие опечатки|Важнѣйшія опечатки]]

[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/А|А]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Ай|Ай]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Ан|Анъ]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Ань|Ань]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Ао|Ао]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Ба|Ба]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Бай|Бай]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Бан|Банъ]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Бань|Бань]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Бао|Бао]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Би|Би]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Бин|Бинъ]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Бинь|Бинь]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Бо|Бо]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Боу|Боу]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Бу|Бу]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Бе|Бѣ]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Бэй|Бэй]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Бэн|Бэнъ]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Бэнь|Бэнь]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Бянь|Бянь]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Бяо|Бяо]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Ва|Ва]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Вай|Вай]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Ван|Ванъ]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Вань|Вань]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Во|Во]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Вэй|Вэй]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Вэн|Вэнъ]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Вэнь|Вэнь]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Га|Га]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Гай|Гай]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Ган|Ганъ]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Гань|Гань]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Гао|Гао]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Го|Го]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Гоу|Гоу]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Гу|Гу]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Гуа|Гуа]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Гуай|Гуай]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Гуан|Гуанъ]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Гуань|Гуань]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Гуй|Гуй]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Гун|Гунъ]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Гунь|Гунь]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Гэ|Гэ]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Гэн|Гэнъ]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Гэнь|Гэнь]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Да|Да]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Дай|Дай]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Дан|Данъ]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Дань|Дань]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Дао|Дао]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Ди|Ди]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Дин|Динъ]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/До|До]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Доу|Доу]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Ду|Ду]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Дуань|Дуань]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Дуй|Дуй]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Дун|Дунъ]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Дунь|Дунь]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Де|Дѣ]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Дэ|Дэ]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Дэн|Дэнъ]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Дю|Дю]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Дянь|Дянь]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Дяо|Дяо]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Жа|Жа]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Жан|Жанъ]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Жань|Жань]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Жао|Жао]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Жи|Жи]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Жо|Жо]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Жоу|Жоу]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Жу|Жу]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Жуань|Жуань]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Жуй|Жуй]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Жун|Жунъ]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Жунь|Жунь]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Жэ|Жэ]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Жэн|Жэнъ]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Жэнь|Жэнь]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/И|И]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Ин|Инъ]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Инь|Инь]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Ио|Іо]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Ка|Ка]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Кай|Кай]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Кан|Канъ]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Кань|Кань]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Као|Као]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Ко|Ко]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Коу|Коу]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Ку|Ку]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Куа|Куа]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Куай|Куай]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Куан|Куанъ]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Куань|Куань]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Куй|Куй]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Кун|Кунъ]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Кунь|Кунь]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Кэ|Кэ]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Кэн|Кэнъ]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Кэнь|Кэнь]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Ла|Ла]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Лай|Лай]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Лан|Ланъ]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Лань|Лань]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Лао|Лао]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Ли|Ли]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Лин|Линъ]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Линь|Линь]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Лио|Ліо]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Ло|Ло]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Лоу|Лоу]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Лу|Лу]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Луань|Луань]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Лун|Лунъ]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Лунь|Лунь]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Ле|Лѣ]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Лэ|Лэ]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Лэй|Лэй]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Лэн|Лэнъ]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Лю|Лю]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Люань|Люань]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Люй|Люй]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Лян|Лянъ]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Лянь|Лянь]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Ляо|Ляо]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Ма|Ма]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Май|Май]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Ман|Манъ]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Мань|Мань]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Мао|Мао]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Ми|Ми]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Мин|Минъ]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Минь|Минь]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Мо|Мо]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Моу|Моу]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Му|Му]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Мын|Мынъ]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Мынь|Мынь]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Ме|Мѣ]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Мэй|Мэй]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Мю|Мю]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Мянь|Мянь]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Мяо|Мяо]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/На|На]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Най|Най]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Нан|Нанъ]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Нань|Нань]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Нао|Нао]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Ни|Ни]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Нин|Нинъ]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Нинь|Нинь]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Нио|Ніо]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Но|Но]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Ноу|Ноу]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Ну|Ну]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Нуань|Нуань]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Нун|Нунъ]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Нунь|Нунь]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Не|Нѣ]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Нэ|Нэ]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Нэй|Нэй]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Нэн|Нэнъ]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Ню|Ню]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Нюй|Нюй]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Нян|Нянъ]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Нянь|Нянь]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Няо|Няо]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/О|О]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Оу|Оу]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Па|Па]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Пай|Пай]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Пан|Панъ]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Пань|Пань]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Пао|Пао]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Пи|Пи]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Пин|Пинъ]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Пинь|Пинь]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/По|По]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Поу|Поу]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Пу|Пу]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Пе|Пѣ]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Пэй|Пэй]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Пэн|Пэнъ]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Пэнь|Пэнь]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Пянь|Пянь]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Пяо|Пяо]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Са|Са]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Сай|Сай]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Сан|Санъ]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Сань|Сань]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Сао|Сао]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Си|Си]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Син|Синъ]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Синь|Синь]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Сио|Сіо]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Со|Со]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Соу|Соу]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Су|Су]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Суань|Суань]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Суй|Суй]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Сун|Сунъ]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Сунь|Сунь]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Сы|Сы]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Се|Сѣ]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Сэ|Сэ]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Сэн|Сэнъ]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Сэнь|Сэнь]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Сю|Сю]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Сюань|Сюань]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Сюе|Сюе]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Сюй|Сюй]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Сюн|Сюнъ]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Сюнь|Сюнь]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Ся|Ся]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Сян|Сянъ]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Сянь|Сянь]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Сяо|Сяо]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Та|Та]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Тай|Тай]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Тан|Танъ]] •
[[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Тань|Тань]] •
([[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Тао|Тао]])
|Источник=pdf
|wikidata_item=
|Header=__NOEDITSECTION__
{{колонтитул|&amp;nbsp;|— {{{PAGENUM}}} —|&amp;nbsp;}}
&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;
|Footer=&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;&lt;/div&gt;
|Width=1200
|Css=
|Ключ=
}}</text>
      <sha1>2plzzrcbu0mkm5zjlbv7ywfstywvu89</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Коссович К. Четыре статьи из Зендавесты (1861).pdf/77</title>
    <ns>104</ns>
    <id>830444</id>
    <revision>
      <id>5756060</id>
      <parentid>5712616</parentid>
      <timestamp>2026-10-09T04:27:00Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>KleverI</username>
        <id>1083</id>
      </contributor>
      <minor />
      <origin>5756060</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="3782" sha1="nyqb8dp6zsagf4mepg9dbim3thbkugp" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;1&quot; user=&quot;KleverI&quot; /&gt;__NOEDITSECTION__
&lt;div class=&quot;indent&quot;&gt;&lt;/noinclude&gt;{{ВАР|{{nop}}
Гласныя: а ''a'', ӗ ''ĕ;'' а̃ ''â,'' е ''e;'' и ''i,'' и̃ ''í;'' у ''u,'' у̃ ''û.''

Двоегласныя: , е̃ ''é,'' ае̃ а''é,'' аи ''ai,'' о̃и ''ói;'' а̃и ''âi;'' о̃ ''ó,'' ао ''ao,'' ау ''au,'' еу ''eu;'' а̃о ''âo,'' а̃у ''âu.''

Согласныя: Гортанныя: к ''k,'' к̔ ''k̔,'' х ''q̔;'' г ''g,'' г̔ ''g̔.''

{{gap}}»{{gap|3em}}Небныя: ч ''ć,'' ж̃ ˙Ж ''ǵ.''

{{gap}}»{{gap|3em}}Зубныя: т ''t,'' т̔ ''t̔,'' д ''d,'' д̣ ''ḍ,'' д̔ ''d̔.''

{{gap}}»{{gap|3em}}Губныя: п ''p,'' ф ''f,'' б ''b.''

{{gap}}»{{gap|3em}}Полугласныя: ј ''y,'' р ''r,'' в ''v,'' w ''w.''

{{gap}}»{{gap|3em}}Шипящія: ҫ ''ś,'' ш ''s̔,'' с ''s,'' з ''ṣ,'' ж ''ṣ̔.''

{{gap}}»{{gap|3em}}Придыхательная: h ˙Г ''h.''

{{gap}}»{{gap|3em}}Носовыя: н ''n,'' .н ''n,'' ан̧ ''aṇ,'' ˙н ''ṇ,'' н̧ ''ṇ,'' м ''m.''

&lt;center style{{=}}&quot;font-size:14pt;margin-top:12pt;margin-bottom:12pt&quot;&gt;{{razr2|ПРОИЗНОШЕНІЕ.}}&lt;/center&gt;

1. Гласныя: ''а, и, у,'' изъ которыхъ первую можно принять за гортанную, вторую за небную, третью за губную, бываютъ каждая и краткою и долгою. Долгія гласныя отмѣчены въ трансскрипціи знакомъ ̃ и должны быть произносимы протяжнѣе противъ простыхъ гласныхъ.

2. Звукъ гласной ''е'' произносится безъ видоизмѣненій, которымъ онъ подверженъ въ Русскомъ языкѣ и азбукѣ, т.&amp;nbsp;е. не переходя въ ''о'' и безъ умягченія или прибавленія къ ней
|{{nop}}
Гласные: а ''a'', ӗ ''ĕ;'' а̃ ''â,'' е ''e;'' и ''i,'' и̃ ''í;'' у ''u,'' у̃ ''û.''

Двоегласные: , е̃ ''é,'' ае̃ а''é,'' аи ''ai,'' о̃и ''ói;'' а̃и ''âi;'' о̃ ''ó,'' ао ''ao,'' ау ''au,'' еу ''eu;'' а̃о ''âo,'' а̃у ''âu.''

Согласные: Гортанные: к ''k,'' к̔ ''k̔,'' х ''q̔;'' г ''g,'' г̔ ''g̔.''

{{gap}}»{{gap|3em}}Небные: ч ''ć,'' ж̃ ˙Ж ''ǵ.''

{{gap}}»{{gap|3em}}Зубные: т ''t,'' т̔ ''t̔,'' д ''d,'' д̣ ''ḍ,'' д̔ ''d̔.''

{{gap}}»{{gap|3em}}Губные: п ''p,'' ф ''f,'' б ''b.''

{{gap}}»{{gap|3em}}Полугласные: ј ''y,'' р ''r,'' в ''v,'' w ''w.''

{{gap}}»{{gap|3em}}Шипящие: ҫ ''ś,'' ш ''s̔,'' с ''s,'' з ''ṣ,'' ж ''ṣ̔.''

{{gap}}»{{gap|3em}}Придыхательная: h ˙Г ''h.''

{{gap}}»{{gap|3em}}Носовые: н ''n,'' .н ''n,'' ан̧ ''aṇ,'' ˙н ''ṇ,'' н̧ ''ṇ,'' м ''m.''

&lt;center style{{=}}&quot;font-size:14pt;margin-top:12pt;margin-bottom:12pt&quot;&gt;{{razr2|ПРОИЗНОШЕНИЕ.}}&lt;/center&gt;

1. Гласные: ''а, и, у,'' из которых первую можно принять за гортанную, вторую за небную, третью за губную, бывают каждая и краткой, и долгой. Долгие гласные отмечены в транскрипции знаком ̃ и должны быть произносимы протяжнее против простых гласных.

2. Звук гласной ''е'' произносится без видоизменений, которым он подвержен в русском языке и азбуке, т.&amp;nbsp;е. не переходя в ''о'' и без умягчения или прибавления к ней}}&lt;noinclude&gt;&lt;references /&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>nyqb8dp6zsagf4mepg9dbim3thbkugp</sha1>
    </revision>
    <revision>
      <id>5756096</id>
      <parentid>5756060</parentid>
      <timestamp>2026-10-09T09:40:42Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>KleverI</username>
        <id>1083</id>
      </contributor>
      <minor />
      <origin>5756096</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="3782" sha1="satqe0fns63n0aml3a37oep1v1folde" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;1&quot; user=&quot;KleverI&quot; /&gt;__NOEDITSECTION__
&lt;div class=&quot;indent&quot;&gt;&lt;/noinclude&gt;{{ВАР|{{nop}}
Гласныя: а ''a'', ӗ ''ĕ;'' а̃ ''â,'' е ''e;'' и ''i,'' и̃ ''í;'' у ''u,'' у̃ ''û.''

Двоегласныя: , е̃ ''é,'' ае̃ а''é,'' аи ''ai,'' о̃и ''ói;'' а̃и ''âi;'' о̃ ''ó,'' ао ''ao,'' ау ''au,'' еу ''eu;'' а̃о ''âo,'' а̃у ''âu.''

Согласныя: Гортанныя: к ''k,'' к̔ ''k̔,'' х ''q̔;'' г ''g,'' г̔ ''g̔.''

{{gap}}»{{gap|3em}}Небныя: ч ''ć,'' ж̃ ˙Ж ''ǵ.''

{{gap}}»{{gap|3em}}Зубныя: т ''t,'' т̔ ''t̔,'' д ''d,'' д̣ ''ḍ,'' д̔ ''d̔.''

{{gap}}»{{gap|3em}}Губныя: п ''p,'' ф ''f,'' б ''b.''

{{gap}}»{{gap|3em}}Полугласныя: ј ''y,'' р ''r,'' в ''v,'' w ''w.''

{{gap}}»{{gap|3em}}Шипящія: ҫ ''ś,'' ш ''s̔,'' с ''s,'' з ''ṣ,'' ж ''ṣ̔.''

{{gap}}»{{gap|3em}}Придыхательная: h ˙Г ''h.''

{{gap}}»{{gap|3em}}Носовыя: н ''n,'' .н ''n,'' ан̧ ''aṇ,'' ˙н ''ṇ,'' н̧ ''ṇ,'' м ''m.''

&lt;center style{{=}}&quot;font-size:14pt;margin-top:12pt;margin-bottom:12pt&quot;&gt;{{razr2|ПРОИЗНОШЕНІЕ.}}&lt;/center&gt;

1. Гласныя: ''а, и, у,'' изъ которыхъ первую можно принять за гортанную, вторую за небную, третью за губную, бываютъ каждая и краткою и долгою. Долгія гласныя отмѣчены въ трансскрипціи знакомъ ˜ и должны быть произносимы протяжнѣе противъ простыхъ гласныхъ.

2. Звукъ гласной ''е'' произносится безъ видоизмѣненій, которымъ онъ подверженъ въ Русскомъ языкѣ и азбукѣ, т.&amp;nbsp;е. не переходя въ ''о'' и безъ умягченія или прибавленія къ ней
|{{nop}}
Гласные: а ''a'', ӗ ''ĕ;'' а̃ ''â,'' е ''e;'' и ''i,'' и̃ ''í;'' у ''u,'' у̃ ''û.''

Двоегласные: , е̃ ''é,'' ае̃ а''é,'' аи ''ai,'' о̃и ''ói;'' а̃и ''âi;'' о̃ ''ó,'' ао ''ao,'' ау ''au,'' еу ''eu;'' а̃о ''âo,'' а̃у ''âu.''

Согласные: Гортанные: к ''k,'' к̔ ''k̔,'' х ''q̔;'' г ''g,'' г̔ ''g̔.''

{{gap}}»{{gap|3em}}Небные: ч ''ć,'' ж̃ ˙Ж ''ǵ.''

{{gap}}»{{gap|3em}}Зубные: т ''t,'' т̔ ''t̔,'' д ''d,'' д̣ ''ḍ,'' д̔ ''d̔.''

{{gap}}»{{gap|3em}}Губные: п ''p,'' ф ''f,'' б ''b.''

{{gap}}»{{gap|3em}}Полугласные: ј ''y,'' р ''r,'' в ''v,'' w ''w.''

{{gap}}»{{gap|3em}}Шипящие: ҫ ''ś,'' ш ''s̔,'' с ''s,'' з ''ṣ,'' ж ''ṣ̔.''

{{gap}}»{{gap|3em}}Придыхательная: h ˙Г ''h.''

{{gap}}»{{gap|3em}}Носовые: н ''n,'' .н ''n,'' ан̧ ''aṇ,'' ˙н ''ṇ,'' н̧ ''ṇ,'' м ''m.''

&lt;center style{{=}}&quot;font-size:14pt;margin-top:12pt;margin-bottom:12pt&quot;&gt;{{razr2|ПРОИЗНОШЕНИЕ.}}&lt;/center&gt;

1. Гласные: ''а, и, у,'' из которых первую можно принять за гортанную, вторую за небную, третью за губную, бывают каждая и краткой, и долгой. Долгие гласные отмечены в транскрипции знаком ˜ и должны быть произносимы протяжнее против простых гласных.

2. Звук гласной ''е'' произносится без видоизменений, которым он подвержен в русском языке и азбуке, т.&amp;nbsp;е. не переходя в ''о'' и без умягчения или прибавления к ней}}&lt;noinclude&gt;&lt;references /&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>satqe0fns63n0aml3a37oep1v1folde</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Коссович К. Четыре статьи из Зендавесты (1861).pdf/79</title>
    <ns>104</ns>
    <id>830449</id>
    <revision>
      <id>5756099</id>
      <parentid>5712636</parentid>
      <timestamp>2026-10-09T09:46:18Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>KleverI</username>
        <id>1083</id>
      </contributor>
      <minor />
      <origin>5756099</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="5151" sha1="0s2o4us144kpbvh5qf9gnzhfl4yk54x" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;1&quot; user=&quot;KleverI&quot; /&gt;__NOEDITSECTION__&lt;/noinclude&gt;{{ВАР|срединѣ словъ. Обѣ эти полугласныя относятся къ разряду губныхъ буквъ.

11.   также губная буква, читается какъ {{comment|Англ.|английское}} ''w.''

12. Шипящая согласная ''ҫ'' произносится какъ простое ''с,'' но прижимая нѣсколько языкъ къ передней части неба, какъ ''ss'' въ Англійскомъ словѣ {{langi|en|session.}} Согласныя ''ҫ, ш'' и ''ж,'' относятся къ разряду согласныхъ небныхъ (''ш'' отвѣчаетъ {{comment|Санскр.|санскритскому}} церебральному ); ''с'' же и ''з'' относятся къ согласнымъ зубнымъ.

13. ˙Г h произносится какъ Русское ''г'' въ словахъ ''когда, тогда,'' Нѣмецкое или Англійское ''h.''

14. Носовыя и обѣ произносятся какъ ''н,'' отличаются же только тѣмъ, что первая употребляется передъ ''ј, в'' и на концѣ словъ, вторая передъ твердыми или глухими согласными (''к, ч, т'' и т.&amp;nbsp;п.). Этотъ носовой звукъ принадлежитъ въ тоже время къ разряду буквъ зубныхъ.

15. (ан̧), (˙н) и (н̧) могутъ произноситься какъ {{comment|Франц.|французское}} ''n'' въ словахъ {{langi|fr|ange, façon}} и т.&amp;nbsp;п. Первый изъ этихъ звуковъ всегда произносится въ соединеніи съ гласною ''а'' впереди и употребляется передъ шипящими согласными, а также передъ ''h, т̔, ф, м'' и ''н;'' второй употребляется обыкновенно въ срединѣ словъ между ''а'' или ''а̃о'' впереди и ''h'' послѣ него; третій между и или ''е̃'' спереди и ''h'' съ конца. Эти буквы можно назвать чистыми носовыми звуками.

16. Согласная ''м,'' принадлежа къ носовымъ буквамъ, въ тоже время относится къ разряду буквъ губныхъ. 
&lt;center style{{=}}&quot;margin-top:24pt&quot;&gt;&lt;hr style{{=}}&quot;width:4em;height:2px;background-color:black&quot;&gt;&lt;/center&gt;
|середине слов. Обе эти полугласные относятся к разряду губных букв.

11.   также губная буква, читается как {{comment|англ.|английское}} ''w.''

12. Шипящая согласная ''ҫ'' произносится как простое ''с,'' но прижимая несколько язык к передней части неба, как ''ss'' в английском слове {{langi|en|session.}} Согласные ''ҫ, ш'' и ''ж,'' относятся к разряду согласных небных (''ш'' отвечает {{comment|санскр.|санскритскому}} церебральному ); ''с'' же и ''з'' относятся к согласным зубным.

13. ˙Г h произносится как русское ''г'' в словах ''когда, тогда,'' немецкое или английское ''h.''

14. Носовые и обе произносятся как ''н,'' отличаются же только тем, что первая употребляется перед ''ј, в'' и на конце слов, вторая перед твердыми или глухими согласными (''к, ч, т'' и т.&amp;nbsp;п.). Этот носовой звук принадлежит в тоже время к разряду букв зубных.

15. (ан̧), (˙н) и (н̧) могут произноситься как {{comment|франц.|французское}} ''n'' в словах {{langi|fr|ange, façon}} и т.&amp;nbsp;п. Первый из этих звуков всегда произносится в соединении с гласной ''а'' впереди и употребляется перед шипящими согласными, а также перед ''h, т̔, ф, м'' и ''н;'' второй употребляется обыкновенно в середине слов между ''а'' или ''а̃о'' впереди и ''h'' после него; третий между и или ''е̃'' спереди и ''h'' с конца. Эти буквы можно назвать чистыми носовыми звуками.

16. Согласная ''м,'' принадлежа к носовым буквам, в то же время относится к разряду букв губных. 
&lt;center style{{=}}&quot;margin-top:24pt&quot;&gt;&lt;hr style{{=}}&quot;width:4em;height:2px;background-color:black&quot;&gt;&lt;/center&gt;}}&lt;noinclude&gt;&lt;references /&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>0s2o4us144kpbvh5qf9gnzhfl4yk54x</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>БСЭ1/Вольт-ампер</title>
    <ns>0</ns>
    <id>978289</id>
    <revision>
      <id>5756014</id>
      <parentid>5386609</parentid>
      <timestamp>2026-10-08T19:15:49Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Schekinov Alexey Victorovich</username>
        <id>3291</id>
      </contributor>
      <minor />
      <origin>5756014</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="1162" sha1="ktw61n09fx5ch6ef6xxzm0p0dni30lc" xml:space="preserve">{{БСЭ1
|КАЧЕСТВО=2
}}

'''ВОЛЬТ-АМПЕР''', единица измерения электрической мощности, равная одному ватту. Применяется в отличие от ватта при переменном токе, когда хотят показать, что определяется не действительно поглощаемая в цепи средняя электрич. мощность, а кажущаяся мощность, равная произведению эффективных значений силы тока и напряжения (эта кажущаяся мощность определяет размеры электрических машин). Обозначение: ''ва'' или VA. Часто применяется в тысячу раз бо́льшая единица—киловольт-ампер (kVA). См. ''{{Lsafe|Электрические единицы}}''. ''{{Lsafe|Переменный ток|Переменные токи}}''.

[[Категория:БСЭ1:Единицы измерения]]
[[Категория:БСЭ1:Физика]]</text>
      <sha1>ktw61n09fx5ch6ef6xxzm0p0dni30lc</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>БСЭ1/Вольта, река</title>
    <ns>0</ns>
    <id>978290</id>
    <revision>
      <id>5756015</id>
      <parentid>5386610</parentid>
      <timestamp>2026-10-08T19:16:49Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Schekinov Alexey Victorovich</username>
        <id>3291</id>
      </contributor>
      <minor />
      <origin>5756015</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="1861" sha1="2v5nbpsiqzefrgy3iexieihf94n8g9p" xml:space="preserve">{{БСЭ1
|КАЧЕСТВО=2
}}

'''ВОЛЬТА''' (Volta), река в Зап. Африке. Начинается во франц. колонии Верхняя Вольта (см. ''{{Lsafe|Вольта Верхняя}}'') двумя истоками (Черная и Белая В.), которые соединяются в пределах англ. владений Золотого Берега; впадает в Гвинейский залив, среди лагунных берегов. Длина (считая от истока Черной В.)—ок. 1.600 ''км''. В. имеет значительный бассейн; самый большой из ее притоков—Оти. В дождливый период (октябрь) В. и ее притоки разливаются на несколько ''км'', в сухой (февраль, март)—сильно высыхают, образуя местами чередование отмелей со стоячими бассейнами. Течение В., б. ч., спокойно, но в отдельных пунктах прерывается стремнинами. Берега плоски и покрыты травянистыми степями. Судоходна В. приблизительно на 400 ''км'' от устья; курсируют паровые баркасы наряду с туземными судами (кану). В. представляет значительный торговый путь, по к-рому идут товары как туземные (орех кола, пальмовое масло, кофе), так и английские. Главные торговые пункты—Кете-Кратчи, Кпонг, Кпанду.

[[Категория:БСЭ1:Реки]]
[[Категория:БСЭ1:Африка]]</text>
      <sha1>2v5nbpsiqzefrgy3iexieihf94n8g9p</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>БСЭ1/Вольтаж</title>
    <ns>0</ns>
    <id>978315</id>
    <revision>
      <id>5756043</id>
      <parentid>5386607</parentid>
      <timestamp>2026-10-09T03:13:04Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Schekinov Alexey Victorovich</username>
        <id>3291</id>
      </contributor>
      <minor />
      <origin>5756043</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="736" sha1="17638yd0svfm40vxfrwpam4rmxhltmt" xml:space="preserve">{{БСЭ1
|КАЧЕСТВО=2
}}

'''ВОЛЬТАЖ''', устарелое выражение для обозначения электрического напряжения линии электропередачи, электростатической машины и т. п. В наст. время считают неудобным называть физическ. величину по ее единице измерения. Поэтому термин В. редко применяется, и его заменяют названиями: «электрическое напряжение», «разность потенциалов», «электродвижущая сила».

[[Категория:БСЭ1:Физика]]</text>
      <sha1>17638yd0svfm40vxfrwpam4rmxhltmt</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>БСЭ1/Вольтаметр</title>
    <ns>0</ns>
    <id>978316</id>
    <revision>
      <id>5756044</id>
      <parentid>5386608</parentid>
      <timestamp>2026-10-09T03:14:07Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Schekinov Alexey Victorovich</username>
        <id>3291</id>
      </contributor>
      <minor />
      <origin>5756044</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="537" sha1="oarinefafja9x8f34tfku14i2ea34gx" xml:space="preserve">{{БСЭ1
|ВИКИДАННЫЕ=
|МЭСБЕ=Вольтаметр
|ЭСБЕ=Вольтаметр
|КАЧЕСТВО=2
}}

'''ВОЛЬТАМЕТР''', прибор для измерения электрического тока при электролизе. Это измерение производится путем определения массы или объема вещества, выделяющегося при прохожд. тока. См. ''{{Lsafe|Электролиз}}''.

[[Категория:БСЭ1:Физика]]</text>
      <sha1>oarinefafja9x8f34tfku14i2ea34gx</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Покойный Маттиа Паскаль (Пиранделло)/8</title>
    <ns>0</ns>
    <id>988676</id>
    <revision>
      <id>5755979</id>
      <parentid>5633381</parentid>
      <timestamp>2026-10-08T18:07:49Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>EvgeniyErmolov</username>
        <id>59011</id>
      </contributor>
      <comment>правки переводчика</comment>
      <origin>5755979</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="49812" sha1="567rn576abhgi7olzeqdbjiu552p0iv" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР  = Луиджи Пиранделло
| НАЗВАНИЕ = Покойный Маттиа Паскаль
| ЧАСТЬ = Адриан Мейс
| ПРЕДЫДУЩИЙ = [[../7|VII. Я делаю пересадку]] 
| СЛЕДУЮЩИЙ = [[../9|IX. Несколько туманно]]
| СТИЛЬ = text
}}
== VIII. Адриан Мейс ==

Первым делом — не желая обмануть других, которые обманулись и сами с торопливостью, быть может, и не предосудительной в моём случае, но уж точно не достохвальной, а только во исполнение воли Фортуны и для собственной прихоти — я решил сделаться другим человеком.

Трудно мне было хоть чем-то похвалиться за того несчастного, которого ведь недаром они с такой готовностью предали позорной смерти в мельничном пруду. После всех совершённых глупостей он не заслуживал, быть может, лучшей участи.

Мне хотелось теперь, чтобы не только внешне, но и внутренне во мне больше не оставалось никаких следов от него.

Теперь я был одинок, и более одиноким я не смог бы стать на этом свете, ибо я был высвобожден изо всех уз и зароков, свободен, обновлён и совершенно сам себе господин, избавлен от груза прошлого и с будущим впереди, которое я мог выковать по своему усмотрению.

Ах, пара крыл! Какую я чувствовал лёгкость!

Жизнеощущение, которое прошедшие события мне оставили, не должно было больше иметь надо мной никакой силы. Я должен был выработать себе новое жизнеощущение, ни в малейшей мере не полагаясь на бедственный опыт покойного Маттиа Паскаля.

Дело оставалось за мной: я мог и должен был сделаться кузнецом своей новой судьбы настолько, насколько Фортуна могла мне это позволить.

– И прежде всего, – рассуждал я, – я позабочусь о самой же своей свободе: я поведу её на прогулку по спокойным и всё новым улицам, и я не обременю её никаким тяжёлым одеянием. Я закрою глаза и пройду мимо, как только зрелище жизни в каком-то месте покажется мне неприглядным. Я постараюсь как можно чаще иметь дело с такими вещами, которые обыкновенно именуют неодушевлёнными, и я пойду на поиски прекрасных видов, ясных тихих мест. Мало-помалу я дам себе новое образование; я преобразую себя любовным и терпеливым учением, так что в итоге я смогу сказать, что я не только прожил две жизни, но и побывал двумя людьми.

Уже в Аленге, чтобы не откладывать дело в долгий ящик, я зашёл за несколько часов до выезда к цирюльнику, чтобы остричь себе бороду; вообще-то я хотел сбрить её сразу всю, вместе с усами; но опасение, что я могу заронить какое-то подозрение в этом городишке, меня удержало.

Цирюльник был заодно и портной, старик со словно бы склеенной поясницей от долгой привычки всё стоять склонившись в одном и том же положении; и носил он очки на кончике носа. Более, чем цирюльник, он был, наверное, портной. Он навис, словно бич Божий, над этой несчастной бородищей, более мне не принадлежавшей, и стал орудовать дюжими ножницами, скорняку впору; ему приходилось поддерживать их посередине другой рукой. Я не смел и вздохнуть; я закрыл глаза и не раскрывал их, пока он меня тихонько не потряс.

Сей бравый мастер, весь вспотев, протягивал мне зеркальце, чтобы я мог ему сказать, хорошо ли у него получилось.

Это мне показалось слишком!

– Нет, благодарю, – отстранился я. – Возьмите. Мне не хотелось бы пугать.

Он наморщил лоб, сощурившись, и вопросил:

– Кого?

– Да ваше зеркальце. Премилое! Должно быть, древнее…

Оно было овальное, с ручкой инкрустированной кости; кто знает, какова была его история и какими судьбами оно очутилось здесь, в этой цирюльне-портняжской. Но в конце концов, чтобы не разочаровывать хозяина, продолжавшего в недоумении на меня смотреть, я заглянул в него.

Хорошо ли у него получилось!

Я различил из этого первого наброска, какой монстр должен был вскоре выскочить из-под необходимой и радикальной смены примет Маттиа Паскаля. И вот новая причина, чтобы его ненавидеть! Мельчайший подбородочек, тоненький и заглубленный, который он прятал столько лет под огромной этой бородой, был похож на предательство. Теперь приходилось носить на виду эту смешную штуковину! А какой нос он оставил мне в наследство! И этот глаз!

— Ах, глаз этот, — подумал я, — таким радостно-скошенным на сторону навсегда и останется на моей новой физиономии. Ничего иного мне и не останется, а только спрятать его подальше за цветными очками; то-то сделают они подружелюбнее мою наружность. Я отпущу волосы и — с этим красивым широким лбом, с очками и весь бритый — сойду за немецкого философа. Сюртук и широкополая шляпа.

Иного пути не было: именно философом я и должен был стать с такой вот наружностью. Ну что же, не беда: мне бы весьма пригодилась скромная улыбчивая философия, чтобы проходить посреди несчастного сего человечества, которое, при всём моём стремлении думать иначе, вроде бы вряд ли могло мне теперь не казаться несколько смешным и мелким.

Имя было мне как бы предложено в поезде, когда я отправился через несколько часов из Аленги в Турин.

Я ехал вместе с двумя синьорами, которые оживлённо дискутировали о христианской иконографии — о предмете, в котором оба они выказывали себя большими эрудитами, на взгляд невежды вроде меня.

Один из них, помоложе, с бледным лицом, захваченным густой и жёсткой чёрной щетиной, вроде бы выказывал несравненное удовольствие, передавая древнейшее, по его словам, сведение, поддержанное Юстином Мучеником, Тертуллианом и не помню, кем ещё, согласно которому Христос был жутко безобразен.

Голос его был густой и сочный, странно контрастировавший с его вдохновлённым обликом.

– Да, да, безобразен! Безобразен! Ведь и Кирилл Александрийский! Именно, Кирилл Александрийский утверждал даже, что безобразнее и на свете-то никого не было!

Другой, необыкновенно тощий старичок, спокойный в своей аскетической немощи, но с улыбкою по краям губ, что выдавала тонкую иронию, сидевший как бы на спине и склонивший длинную шею, словно под ярмом, ему противоречил и заявлял, что не следует доверяться древнейшим свидетельствам.

– Ибо Церковь в первые века, вся поглощённая сосуществлением с учением и духом своего вдохновителя, уделяла мало внимания, именно, мало внимания его телесному образу.

Через некоторое время они стали говорить о Веронике и о двух статуях в Баниясе, предполагаемых изображениях Христа и кровоточивой.

– Ну да! – сорвался бородатый юноша. – Ну какие ещё могут оставаться сомнения! Этими двумя статуями представлены император Адриан и коленопреклонный град у его ног.

Старичок продолжал преспокойно заявлять своё мнение; очевидно, противоположное, ибо его непреклонный собеседник, смотревший в мою сторону, всё повторял:

– Адриан!

– Βερονίκη по-гречески. Из Βερονίκη далее: Veronica…

– Адриан! (в мою сторону)

– Или же Veronica, vera icon: правдоподобнейшее искажение…

– Адриан! (в мою сторону)

– Ибо Βερονίκη из «Деяний Пилата»…

– Адриан!

И я не знаю, сколько раз он ещё вот так повторил своё «Адриан!», всё не сводя с меня глаз.

Когда же оба они сошли на станции и оставили меня одного в купе, то я пристроился к окошку, чтобы проводить их глазами; они всё ещё дискутировали, удаляясь.

Но в конце концов старичок потерял терпение и ринулся прочь.

– Это кто так говорит? – громко спросил у него юноша, остановившись с вызывающим видом.

А тот тогда обернулся и крикнул в ответ:

– Камилло де Мейс!

Мне почудилось, как будто и он выкрикнул в мою сторону это имя, в то время как я механически повторял: «Адриан…» Я сразу же выбросил это «де», но оставил «Мейса».

– Адриан Мейс! Да… Адриан Мейс: звучит неплохо…

Мне почудилось к тому же, как будто имя это хорошо подходит к моему безбородому лицу и к очкам, к длинным волосам и к сюртучной шляпе, которую мне предстояло носить.

– Адриан Мейс. Отлично! Меня окрестили.

Начисто освободившись от всякого помышления о прежней жизни, укрепившись духом в намерении отсель начать жизнь заново, я был поглощён и объят некой свежей детской радостью; совесть как бы сделалась вновь девственной и прозрачной, а рассудок – бодрым и готовым извлекать из всего пищу для построения моего нового «я». Душа моя, тем временем, волновалась восторгом новообретённой свободы. Никогда прежде я так не видел людей и вещи; воздух меж ими и мною вдруг как бы весь прояснился; и мне представились простыми и лёгкими новые отношения, что должны были меж нами установиться, ибо на сей раз я очень мало должен был искать от них для своего внутреннего удовлетворения. О, дивная лёгкость души; безмятежное, невыразимое упоение! Фортуна вызволила меня изо всех пут, она внезапно отделила меня от общей жизни и оставила посторонним наблюдателем всего того поспешания, в коем другие всё ещё спорили меж собою; и она внутренно сдерживала меня:

– Увидишь, увидишь теперь, как забавно всё это выглядит, ежели смотреть со стороны! Вот один, который портит себе печёнку и злит несчастного старичка лишь ради того, чтобы доказать, что Христос был на свете всех безобразнее…

Я улыбался. Точно так же я улыбался на всё подряд и всему сразу: сельским деревьям, например, что мчались мне навстречу с удивительнейшими жестами в своём иллюзорном беге; там и сям разбросанным деревням, в коих мне нравилось представлять себе поселян с надутыми щёками, чтобы дыханием отражать враждебный оливам туман, и с высоко подъятыми кулаками, чтобы требовать у неба дождей; и я улыбался птичкам, которые разлетались в испуге перед грохочущей чёрной штуковиной, мчащейся по полям; волнению телеграфических проводов, где пробегали всякие известия в газеты, вроде того, что было послано из Мираньо по случаю моего самоубийства на мельнице в «Курятнике»; и махавшим флажками бедным чреватым жёнам железнодорожных рабочих, надевшим мужнину шляпу.

Однако через какое-то время я случайно взглянул на обручальное колечко, по-прежнему обнимавшее безымянный палец левой руки. Мощным ударом оно смешало мне все мысли; я закрыл глаза и схватил ладонь другой ладонью, пытаясь сорвать с себя это золотое колечко как-нибудь незаметно, чтобы уж более его не видеть. Я вспомнил, что оно открывалось и что изнутри были выгравированы два имени: Маттиа, Ромильда; а также дата свадьбы. Что с этим делать?

Я раскрыл глаза и нахмурился, приглядываясь к нему; оно лежало у меня на ладони.

И всё вокруг меня вновь почернело.

Оставался ещё кусочек цепи, привязавшей меня к прошлому! Маленькое колечко, лёгкое само по себе, и всё же столь грузное! Но цепь была уже разорвана, а потому прочь и это последнее звено!

Я чуть было не выбросил его из окошка, но сдержался. Столь исключительно помилованный случаем, я не мог более ему доверяться; всего я мог теперь ожидать, и даже вот чего: что выброшенное в открытое поле колечко, будучи найдено каким-нибудь селянином, пройдёт по рукам и этими двумя выгравированными изнутри именами вместе с датой выдаст истину, а именно — что утопленник в «Курятнике» не был библиотекарь Маттиа Паскаль.

– Нет, нет, – подумал я, – в более надёжном месте… Но где?

Поезд в эту минуту как раз остановился на станции. Я огляделся по сторонам, и вдруг у меня возник замысел, в исполнении которого я испытал поначалу некоторое стеснение. Я говорю об этом, чтобы снискать оправдание в глазах тех, кто любит красивый жест, людей не слишком вдумчивых, которые предпочитают не вспоминать о том, что человечество ведь угнетено кое-какими потребностями, так что к ним должен, к сожалению, прислушиваться даже и тот, кто поглощён глубоким горем. Цезарь, Наполеон и — сколь бы это ни показалось, может быть, недостойно — даже самая прекрасная женщина… Довольно. С одной стороны был знак «М», а с другой – «Ж»; туда-то я и спустил своё обручальное колечко.

Затем, не столько для того, чтобы развлечься, сколько в попытках придать некую основательность этой моей новой жизни, нарисованной в пустоте, я стал размышлять об Адриане Мейсе, придумывать ему прошлое, задаваться вопросами, кто был мой отец, где я был рождён и т. д. – дотошно, стараясь рассмотреть и точно определить всё в самых мельчайших подробностях.

Я был единственный сын: в этом, казалось мне, невозможно было усомниться.

— Куда уж единственнее… Впрочем, нет! Кто знает, сколько их — таких же, как и я, в таком же точно положении, братьев моих. Оставить шляпу и пиджак с письмом в кармане на парапете моста над рекою; а затем не броситься вниз, но преспокойно пойти прочь — в Америку или куда глаза глядят… Выловят через несколько дней неузнаваемый труп — ан это того и есть, кто письмо оставил на парапете. И окончены разговоры! Правда, я-то не по своей воле это устроил: ни письма, ни пиджака, ни шляпы… И всё-таки я такой же, как и они, — с одной лишь разницей: мне нет причин стыдиться за свою свободу. Они сами её для меня сочинили, а значит…

А значит — пусть буду единственный сын. Рождён… — Было бы благоразумно не указывать никакого точного места рождения. Как это сделать? Ведь нельзя же родиться на облаках, луна повитухой, хоть в библиотеке я и прочёл, что древние, помимо прочих ремёсел, назначали ей и вот это, так что беременные женщины призывали её на помощь под именем Луцины.

На облаках — нельзя; а вот, например, на пароходе — да, можно родиться. Что ж, отлично! Рождён в путешествии. Родители мои путешествовали… чтобы родить меня на пароходе. Ну, ну, серьёзнее! Нужна какая-нибудь убедительная причина к тому, чтобы отправить в путешествие беременную женщину на последних сроках… А не уезжали ли в Америку мои родители? Почему бы и нет? Туда уезжают многие… Даже и Маттиа Паскаль, бедняжка, туда хотел уехать. Стало быть, эти восемьдесят две тысячи лир пусть заработал мой отец в Америке? Ну вот ещё! С восемьюдесятью двумя тысячами лир в кармане он подождал бы, во-первых, пока жена благополучно не разрешится от бремени на суше. А потом, пустяки! Восемьдесят две тысячи лир эмигрант уже так легко не зарабатывает в Америке. Отец мой — кстати, как же его звали? Паоло. Да! Паоло Мейс. Так вот, отец мой, Паоло Мейс, обманулся, как и многие другие. Три, четыре года он боролся с судьбою; затем, лишившись духа, он отправил из Буэнос-Айреса письмо к дедушке.

Ах, дедушку, дедушку я хотел бы и вправду знать – милого старичка, например, вроде того, который давеча сошёл с поезда, знатока христианской иконографии.

Причудливые капризы фантазии! Из какой необъяснимой нужды и по какому поводу мне хотелось представить себе в ту минуту своего отца, того самого Паоло Мейса, этаким сорвиголовой? Ну да: он доставил множество огорчений дедушке: женился против его воли, бежал в Америку. Наверное, он тоже утверждал, что Христос был жутко безобразен. И каким же воистину безобразным и недостойным он увидел его в Америке, если с женой уже почти при родах, едва-едва получив помощь от дедушки, он сразу пустился в обратный путь.

Но зачем же, собственно, я должен был родиться в путешествии? Не лучше ли было бы родиться прямо там, в Америке, в Аргентине, за несколько месяцев до возвращения на родину моих родителей? Ну конечно! Ведь дедушка и смягчился-то именно из-за ни в чём не повинного внука; ради меня, исключительно ради меня простил он своего сына. Итак, совсем ещё крошка, я пересёк океан – наверное, в третьем классе, – во время путешествия я подхватил бронхит и чудом не умер. Отлично! Так мне говаривал дедушка. Но всё же мне не стоит печалиться, как это иные делают, что я не умер во младенчестве. Нет! Отчего бы; какие несчастья, в сущности, я перенёс за всю свою жизнь? Одно-единственное, по правде говоря: гибель моего горячо любимого дедушки, у которого я вырос. Отец мой, Паоло Мейс, беспокойный и непривычный к ярму, бежал снова в Америку через несколько месяцев, оставив и жену, и меня на руках у дедушки; там-то он и скончался от жёлтой лихорадки. Когда же мне исполнилось три года, я остался сиротой и по матери, так что я почти и не помню своих родителей; остались только вот эти скудные сведения. Но и это ещё не всё! Место своего рождения я тоже не знал в точности. В Аргентине – прекрасно! Но где? Дедушка этого не знал, ибо отец ему ничего об этом не сказывал; или, быть может, когда-то он знал, да забыл; а я-то, во всяком случае, и подавно не мог вспомнить.

Подытоживая: а) единственный сын Паоло Мейса; б) рождён в Америке, в Аргентине, а где именно – нельзя сказать; в) прибыл в Италию нескольких месяцев от роду (бронхит); г) родителей не помню и почти ничего о них не знаю; д) вырос у дедушки.

Где мы жили? А всюду помаленьку. Сначала — в Ницце. Спутанные воспоминания: площадь Массены, Променад, Avenue de la Gare… Затем – в Турине.

Итак, туда-то я и ехал теперь, и я столь многое намеревался сделать: я намеревался выбрать улицу и дом, где дедушка меня оставил до десятилетнего возраста, доверив заботам некоего семейства, каковое я тоже смогу там вообразить, когда узнаю все местные характеры; я намеревался прожить – или, точнее говоря, проследить фантазией – там, в реальности, жизнь малютки Адриана Мейса.

&lt;center&gt;&amp;#42;&amp;#42;&amp;#42;&lt;/center&gt;

Это прослеживание, это фантастическое выстроение жизни, что не была прожита в реальности, но собрана мало-помалу по людям и по местам и сделана и прочувствована своею, доставило мне странную и новую радость, не лишённую и некой грусти, в первые времена моего странствования. Я сделал из него себе занятие. Жил я не только в настоящем, но ещё и ради своего прошлого, то есть ради тех лет, которые Адриан Мейс не прожил в реальности.

Трудно сказать, что я хоть что-то сохранил из того, что нафантазировал в самом начале. Ничто не изобретается — это правда, — что не имело бы какого-нибудь корня, более или менее глубокого, в реальности; и даже самые странные обстоятельства могут быть правдивыми, скорее даже никакая фантазия не оказывается способна выдумать иные безумия, иные неправдоподобные приключения, что срываются и слетают с бурливого лона жизни; и всё-таки насколько по-другому воспринимается по сравнению с изобретениями, что мы можем из неё извлечь, живая и одухотворённая реальность! В скольких существенных, подробнейших, невообразимых обстоятельствах нуждается наше изобретение, чтобы возвратиться в ту же самую реальность, из которой было оно извлечено, в скольких нитях, снова вплетающих его в сложнейшую ткань жизни, — нитях, что прежде того мы оборвали, чтобы сделать его самостоятельною вещью!

Ну, а что же такое я был, как не изобретённый человек? Ходячее изобретение, которое хотело и, в общем-то, должно было по необходимости держаться отдельно, однако рядом с реальностью.

Наблюдая за жизнью других и подмечая мельчайшие детали, я видел у них бесчисленные узы, в то время как мои нити были все разорваны. Мог ли я теперь привязать эти нити к реальности? Кто знает, куда бы они меня повлекли; может статься, они обратились бы в поводья взбесившихся коней, которые увели бы к падению несчастную повозку моего неизбежного изобретения. Нет. Я должен был привязывать эти нити только к фантазии.

И я следил на улицах и в садах за мальчишками от пяти до десяти лет; и изучал их движения, их игры; и собирал их выражения, чтобы из всего этого постепенно составить детство Адриана Мейса. В этом я настолько хорошо преуспел, что оно, наконец, обрело в моём уме почти реальные очертания.

Я не захотел придумывать себе новую маму. Мне бы показалось это святотатством по отношению к живой и скорбной памяти о моей настоящей маме. А вот дедушку — да; дедушку первых моих измышлений я захотел себе создать.

О, из скольких настоящих дедушек, из скольких старичков, прослеженных и изученных то в Турине, то в Милане, то в Венеции, то во Флоренции, составился этот мой дедушка! У одного я забрал костяную табакерку и платочек в красно-чёрную клеточку, у другого — палочку, у третьего — очки и окладистую бороду, у четвёртого — походку и манеру сморкаться, у пятого — манеру говорить и смеяться; и получился благообразный старичок, несколько желчный, любитель искусств; свободомыслящий дедушка, который не пожелал, чтобы я проходил регулярный курс учения, а предпочёл обучать меня сам в живой беседе, водя меня с собою по городам и музеям.

Посещая Милан, Падую, Венецию, Равенну, Флоренцию, Перуджу, я всегда был сопровождаем, словно тенью, этим моим вымышленным дедушкой, который не раз обращал ко мне речь и устами старого чичероне.

Но я хотел жить и для себя, в настоящем. Меня захватывала время от времени идея этой моей неограниченной, уникальной свободы, и я ощущал внезапное счастье — столь сильное, что я как будто растворялся в блаженном изумлении; я чувствовал, как оно входило в грудь мою при долгом и глубоком вдохе, вздымавшем весь мой рассудок. Свободен! Свободен! Свободен! Сам себе господин! Никому ни в чём не должен отдавать отчёта! Именно, я мог ехать, куда мне захочется: в Венецию? — в Венецию!; во Флоренцию? — во Флоренцию!; и счастье это следовало за мною повсюду. Ах, я припоминаю один закат в Турине в первые месяцы этой моей новой жизни — на Лунго По близ моста, что на дамбу принимает натиск гневливо бурлящих вод: воздух был прозрачности необыкновенной; все предметы в тени казались эмалированными из-за этой ясности; и я, разглядывая всё это, почувствовал в себе такое упоение от свободы моей, что чуть не испугался сойти с ума, утерять самообладание.

К тому времени я уже завершил внешнее своё преображение: гладко выбритый, в светло-голубых очках, с длинными волосами, артистически взлохмаченными, — я и вправду выглядел другим! Я останавливался иногда перед зеркалом, чтобы поговорить с самим собою, и я начинал смеяться.

— Адриан Мейс! Счастливый человек! Право, жаль, что тебе пришлось так себя отделать… Но пустяки, какое это имеет значение? Всё замечательно! Если бы не этот глаз, оставшийся &lt;i&gt;от него&lt;/i&gt;, от этого дурака, то и не был бы ты, в конце концов, настолько безобразен при всей слегка развязной странности твоей фигуры. Разве что женщины слегка смеются. Но вина-то, в сущности, не твоя. Если бы не носил этот другой такие короткие волосы, то и не пришлось бы тебе нынче носить такие длинные; и не по собственному вкусу, я знаю это, ты ходишь нынче выбритый, словно поп. Не беда! Когда женщины смеются… смейся вместе с ними: это лучшее, что ты можешь сделать.

Я жил, впрочем, почти исключительно с собой и из себя. Я едва разменивал пару слов со служащими в гостиницах, с соседями по столику, и никогда я не пытался завязать разговор. Напротив, из того стеснения, что я при этом обнаруживал, я осознал, что не было у меня никакого вкуса ко лжи. В общем-то, и другие выказывали мало желания говорить со мною: возможно, из-за моей наружности они принимали меня за иностранца. Помню, однажды в Венеции мне так и не удалось разубедить одного старика-гондольера, что я не был германец, австриец. Да, я родился в Аргентине, но от родителей-итальянцев. Истинная моя, так скажем, «иностранность» состояла совсем в другом, и знал её только я один: я не был больше собою; ни в каком гражданском реестре я не числился, разве что в Мираньо меня записали — но мертвецом, под другим именем.

Я не расстраивался; и всё же австрийцем — нет, австрийцем мне не хотелось ходить. До тех пор мне не выпадало никогда случая остановиться мыслью на слове «родина». Совсем другое было у меня на уме когда-то! А теперь на досуге я начинал приобретать привычку к размышлению о таких предметах, которые едва ли, казалось мне, могли меня хоть сколько-то заинтересовать. Истинно, я впадал в него против воли, и нередко мне случалось в досаде пожимать уже плечами. Но ведь чем-то же должен был я заниматься, когда уставал бродить и смотреть. Чтобы высвободиться от тяжких и бесполезных дум, я начинал иногда исписывать целые листы бумаги своей новой подписью, стараясь изменить себе почерк, манеру держать перо. Но в конце концов я разрывал бумагу и отбрасывал перо. С тем же успехом я мог бы быть и неграмотным! Кому я должен был писать? Я уже не получал и не мог ни от кого получать писем.

Эта мысль — как, впрочем, и многие другие — возвращала меня в прошлое. Я вновь видывал дом, библиотеку, улицы Мираньо, пляж; и я задумывался: «Одета ли ещё в чёрное Ромильда? Наверное, да — надо держать приличия. Что она поделывает?» И я представлял её себе такой, какой столько, столько раз видывал её по дому; и ещё я представлял себе вдову Пескаторе — она, конечно, поносила мою память.

— «Ни одна, ни другая, — раздумывал я, — ни разу не сходила, верно, на кладбище к этому несчастному человеку, погибшему всё-таки такой варварской смертью. Кто знает, где они меня погребли! Вряд ли тётя Схоластика пошла ради меня на тот же расход, что и ради мамы; Роберто — ещё менее; что стоит ему сказать: “А кто просил его такое учинить? Он мог сколько угодно жить на две лиры в день библиотекарем.” — Похоронили, как собаку, на поле для бедных… Не надо, не стоит, не будем и думать! Я сожалею об этом несчастном человеке — его родные, может быть, отнеслись бы к нему получше, почеловечнее. Но и для него, в сущности, какое это теперь имеет значение? Он отринул все заботы!»

Некоторое время я ещё продолжал путешествовать. Я захотел побывать и за пределами Италии; я посетил прекрасные долины Рейна до самого Кёльна, следуя вдоль по реке на борту парохода; я сходил на берег в крупных городах — в Мангейме, в Вормсе, в Майнце, в Бингене, в Кобленце… Хотел было я съездить и дальше Кёльна, дальше Германии — хотя бы до Норвегии; но затем я подумал, что я должен был несколько обуздать свою свободу. Деньги, что были у меня с собою, предназначались мне на всю жизнь, и было их не так много. Я мог бы прожить ещё лет с тридцать; а вот так — вне закона, без документа на руках, который подтвердил бы, не много не мало, моё реальное существование, — я оказывался уже не в состоянии приискать себе какую-нибудь службу; следовательно, если я не хотел покончить плохо, мне требовалось удовольствоваться в жизни малым. По подсчётам, я должен был тратить не более двухсот лир в месяц; негусто, но ведь больше двух лет я жил и на меньшее, да и не я один. Так что можно было приспособиться.

По правде говоря, я несколько уже и устал от этого вечного брождения в молчании и одиночестве. Инстинктивно я начинал ощущать некоторую потребность в обществе. Это я осознал в один грустный ноябрьский день вскоре после возвращения в Милан из моей прогулки по Германии.

Было холодно, и подступал дождик, а заодно с ним и вечер. Под фонарём я приметил старого коробейника, которому короб, что он держал спереди на ремне, обмотанном вокруг шеи, мешал как следует завернуться в продранное пальтишко, свисавшее с плеч. Подбородок он опирал на сжатые кулаки, из которых до самых ног тянулся поводочек. Я наклонился и поглядел, что там такое; и я обнаружил между дырявыми башмаками очень маленького щеночка нескольких дней от роду, сильно дрожавшего от холода и непрерывно поскуливавшего в этом уголку. Несчастное создание! Я спросил у старика, продаётся ли оно. Он ответил согласием — дескать, он был готов его даже очень дёшево продать, хотя стоило оно немало: ах, какой это будет добрый пёс, большой пёс, когда вырастет.

— Двадцать пять лир…

Продолжал дрожать несчастный щенок, ничуть не возгордившись от сей оценки: он понимал, конечно, что его хозяин так оценивал не его будущие достоинства, а глупость, вроде бы прочтённую у меня на лице.

А я между тем успел размыслить, что если я куплю эту собаку, то я приобрету себе, конечно, верного и скромного друга, которому для того, чтобы любить и ценить меня, не потребуется знать, кто я такой на самом деле и откуда появился, а также исправны ли мои документы; но придётся же мне зарегистрироваться, чтобы платить и налог; мне, уже налогов не платившему! И я почувствовал, что это был как бы первый щелчок по моей свободе — лёгкий ущерб, что я был вынужден ей нанести.

— Двадцать пять лир? Будь здоров! — сказал я старому коробейнику.

Я нахлобучил шляпчонку по самые глаза и под лёгкой моросью, которую небо начинало уже насылать, удалился, в первый раз, однако, раздумывая о том, что прекрасна, вне всякого сомнения, была эта моя столь безграничная свобода, но всё-таки чуточку тиранична, сказать по правде, раз она не позволяла мне даже купить себе щенка.


[[Категория:Покойный Маттиа Паскаль (Пиранделло)]]</text>
      <sha1>567rn576abhgi7olzeqdbjiu552p0iv</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Мертвые души. Том второй (Гоголь)</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1007417</id>
    <revision>
      <id>5755952</id>
      <parentid>5755831</parentid>
      <timestamp>2026-10-08T14:30:51Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Atrium80</username>
        <id>137023</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>служенье</comment>
      <origin>5755952</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="710850" sha1="0ervsk4bh4drkk6cr3czi2ucogizzdp" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Николай Васильевич Гоголь
| НАЗВАНИЕ              = Мертвые души. Том второй
| ПОДЗАГОЛОВОК          = 
| ЧАСТЬ                 = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1849
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 
| ЯЗЫКОРИГИНАЛА         = 
| НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА     = 
| ПОДЗАГОЛОВОКОРИГИНАЛА = 
| ПЕРЕВОДЧИК            = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИОРИГИНАЛА = 
| ИСТОЧНИК              = [http://az.lib.ru/g/gogolx_n_w/text_0145_mertvye_dushi_tom_2-rannye-glavy.shtml az.lib.ru]
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИЦИТАТНИК          = 
| ВИКИНОВОСТИ           = 
| ВИКИСКЛАД             = 
| ДРУГОЕ                = Сохранившееся главы ранней редакции.
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 1 &lt;!-- оценка по 4-балльной шкале --&gt;
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ        = 
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-old
| СТИЛЬ                 = text
}}
=== Мертвые души ===

=== Том второй ===

=== Сохранившиеся главы ===
Гоголь Н. В. Полное собрание сочинений и писем: В 17 т. Т. 5: Мертвые души

М., Издательство Московской Патриархии, 2009.

=== Содержание ===
&lt;center&gt;Том второй&lt;/center&gt;
&lt;center&gt;Сохранившиеся главы&lt;/center&gt;

&lt;center&gt;Ранняя редакция&lt;/center&gt;

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

&lt;Заключительная глава&gt;

&lt;center&gt;Позднейшая редакция&lt;/center&gt;

&lt;Набросок к заключительной главе&gt;

&lt;Наброски к несохранившимся главам&gt;

&lt;Набросок к окончанию «Мертвых душ»&gt;

&lt;center&gt;Приложение&lt;/center&gt;

&lt;Заметки&gt; к 1-й части

&lt;Окончание девятой главы в переделанном виде&gt;

&lt;Размышления о героях «Мертвых душ&gt;»

=== Ранняя редакция ===

=== Глава первая ===
Зачем же выставлять напоказ бедность нашей жизни и наше грустное несовершенство, выкапывая людей из глуши, из отдаленных закоулков государства? Что ж делать, если такого свойства сочинитель, и так уже заболел он сам собственным несовершенством, и так уже устроен талант его, чтобы изображать ему бедность нашей жизни, выкапывая людей из глуши, из отдаленных закоулков государства! И вот опять попали мы в глушь, опять наткнулись на закоулок.

Зато какая глушь и какой закоулок!

На тысячу с лишком верст неслись, извиваясь, горные возвышения. Точно как бы исполинский вал какой-то бесконечной крепости, возвышались они над равнинами то желтоватым отломом, в виде стены, с промоинами и рытвинами, то зеленой кругловидной выпуклиной, покрытой, как мерлушками, молодым кустарником, подымавшимся от срубленных дерев, то наконец темным лесом, еще уцелевшим от топора. Река то, верная своим высоким берегам, давала вместе с ними углы и колена по всему пространству, то иногда уходила от них прочь, в луга, затем, чтобы, извившись там в несколько извивов, блеснуть, как огонь, перед солнцем, скрыться в рощи берез, осин и ольх, и выбежать оттуда в торжестве, в сопровожденье мостов, мельниц и плотин, как бы гонявшихся за нею на всяком повороте.

В одном месте крутой бок возвышений воздымался выше прочих и весь от низу до верху убирался в зелень столпившихся густо дерев. Тут было все вместе: и клен, и груша, и низкорослый ракитник, и чилига, и березка, и ель, и рябина, опутанная хмелем; туг…&lt;ref&gt;''В рукописи стерто два слова.''&lt;/ref&gt; мелькали красные крышки господских строений, коньки и гребни сзади скрывшихся изб и верхняя надстройка господского дома, а над всей этой кучей дерев и крыш старинная церковь возносила свои пять играющих верхушек. На всех их были золотые прорезные кресты, золотыми прорезными цепями прикрепленные к куполам, так что издали сверкало, как бы на воздухе, ни к чему не прикрепленное, висевшее золото. И вся эта куча дерев, крыш, вместе с церковью, опрокинувшись верхушками вниз, отдавалась в реке, где картинно-безобразные старые ивы, одни стоя у берегов, другие совсем в воде, опустивши туда и ветви и листья, точно как бы рассматривали это изображение, которым не могли налюбоваться во все продолженье своей многолетней жизни.

Вид был очень недурен, но вид сверху вниз, с надстройки дома на равнины и отдаленья, был еще лучше. Равнодушно не мог выстоять на балконе никакой гость и посетитель. У него захватывало в груди, и он мог только произнесть: «Господи, как здесь просторно!» Пространства открывались без конца. За лугами, усеянными рощами и водяными мельницами, зеленели и синели густые леса, как моря или туман, далеко разливавшийся. За лесами, сквозь мглистый воздух, желтели пески. За песками лежали гребнем на отдаленном небосклоне меловые горы, блиставшие ослепительной белизной даже и в ненастное время, как бы освещало их вечное солнце. Кое-где дымились по ним легкие туманно-сизые пятна. Это были отдаленные деревни, но их уже не мог рассмотреть человеческий глаз. Только вспыхивавшая, подобно искре, золотая церковная маковка давала знать, что это было людное, большое селенье. Все это облечено было в тишину невозмущаемую, которую не пробуждали даже чуть долетавшие до слуха отголоски воздушных певцов, наполнявших воздух. Словом, не мог равнодушно выстоять на балконе никакой гость и посетитель, и после какого-нибудь двухчасового созерцания издавал он то же самое восклицание, как и в первую минуту: «Силы Небес, как здесь просторно!»

Кто ж был жилец этой деревни, к которой, как к неприступной крепости, нельзя было и подъехать отсюда, а нужно было подъезжать с другой стороны — полями, хлебами и наконец редкой дубровой, раскинутой картинно по зелени, вплоть до самых изб и господского дома? Кто был жилец, господин и владетель этой деревни? Какому счастливцу принадлежал этот закоулок?

А помещику Тремалаханского уезда Андрею Ивановичу Тентетникову, молодому тридцатитрехлетнему господину, коллежскому секретарю, неженатому человеку.

Что же за человек такой, какого нрава, каких свойств и какого характера был помещик Андрей Иванович Тентетников?

Разумеется, следует расспросить у соседей. Сосед, принадлежавший к фамилии отставных штаб-офицеров, брандеров, выражался о нем лаконическим выраженьем: «Естественнейший скотина!» Генерал, проживавший в десяти верстах, говорил: «Молодой человек, неглупый, но много забрал себе в голову. Я бы мог быть ему полезным, потому что у меня и в Петербурге, и даже при…» Генерал речи не оканчивал. Капитан-исправник замечал: «Да ведь чинишка на нем — дрянь; а вот я завтра же к нему за недоимкой!» Мужик его деревни, на вопрос о том, какой у них барин, ничего не отвечал. Словом, общественное мненье о нем было скорее неблагоприятное, чем благоприятное.

А между тем в существе своем Андрей Иванович был не то доброе, не то дурное существо, а просто — коптитель неба. Так как уже немало есть на белом свете людей, коптящих небо, то почему же и Тентетникову не коптить его? Впрочем, вот в немногих словах весь журнал его дня, и пусть из него судит читатель сам, какой у него был характер.

Поутру просыпался он очень поздно и, приподнявшись, долго еще сидел на своей кровати, протирая глаза. Глаза же, как на беду, были маленькие, и потому протиранье их производилось необыкновенно долго. Во все это время стоял у дверей человек Михайло с рукомойником и полотенцем. Стоял этот бедный Михайло час, другой, отправлялся потом на кухню, потом вновь приходил, — барин все еще протирал глаза и сидел на кровати. Наконец подымался он с постели, умывался, надевал халат и выходил в гостиную затем, чтобы пить чай, кофий, какао и даже парное молоко, всего прихлебывая понемногу, накрошивая хлеба безжалостно и насоривая повсюду трубочной золы бессовестно. Два часа просиживал он за чаем; этого мало: он брал еще холодную чашку и с ней подвигался к окну, обращенному на двор. У окна же происходила всякий раз следующая сцена.

Прежде всего ревел небритый буфетчик Григорий, относившийся к Перфильевне, ключнице, в сих выражениях:

— Душонка ты мелкопоместная, ничтожность этакая! Тебе бы, гнусной бабе, молчать, да и только.

— Уж тебя-то не послушаюсь, ненасытное горло! — выкрикивала ничтожность, или Перфильевна.

— Да ведь с тобой никто не уживется, ведь ты и с приказчиком сцепишься, мелочь ты анбарная! — ревел Григорий.

— Да и приказчик — вор такой же, как и ты! — выкрикивала ничтожность так, что было на деревне слышно. — Вы оба пиющие, губители господского, бездонные бочки! Ты думаешь, барин не знает вас? Ведь он здесь, ведь он вас слышит.

— Где барин?

— Да вот он сидит у окна; он все видит.

И точно, барин сидел у окна и все видел.

К довершению этого, кричал кричмя дворовый ребятишка, получивший от матери затрещину; визжал борзой кобель, присев задом к земле, по поводу горячего кипятка, которым обкатил его, выглянувши из кухни, повар. Словом, все голосило и верещало невыносимо. Барин все видел и слышал. И только тогда, когда это делалось до такой степени несносно, что даже мешало барину ничем не заниматься, высылал он сказать, чтоб шумели потише.

За два часа до обеда Андрей Иванович уходил к себе в кабинет затем, чтобы заняться сурьезно и действительно. Занятие было, точно, сурьезное. Оно состояло в обдумыванье сочинения, которое уже издавна и постоянно обдумывалось. Сочинение это долженствовало обнять всю Россию со всех точек — с гражданской, политической, религиозной, философической, разрешить затруднительные задачи и вопросы, заданные ей временем, и определить ясно ее великую будущность — словом, большого объема. Но покуда все оканчивалось одним обдумыванием; изгрызалось перо, являлись на бумаге рисунки, и потом все это отодвигалось на сторону, бралась наместо того в руки книга и уже не выпускалась до самого обеда. Книга эта читалась вместе с супом, соусом, жарким и даже с пирожным, так что иные блюда оттого стыли, а другие принимались вовсе не тронутыми. Потом следовала прихлебка чашки кофию с трубкой, потом игра в шахматы с самим собой. Что же делалось потом до самого ужина — право, уже и сказать трудно. Кажется, просто ничего не делалось.

И этак проводил время, один-одинешенек в целом &lt;мире&gt;, молодой тридцатидвухлетний человек, сидень сиднем, в халате, без галстука. Ему не гулялось, не ходилось, не хотелось даже подняться вверх взглянуть на отдаленности и виды, не хотелось даже растворять окна затем, чтобы забрать свежего воздуха в комнату, и прекрасный вид деревни, которым не мог равнодушно любоваться никакой посетитель, точно не существовал для самого хозяина.

Из этого журнала читатель может видеть, что Андрей Иванович Тентетников принадлежал к семейству тех людей, которых на Руси много, которым имена — увальни, лежебоки, байбаки и тому подобные.

Родятся ли уже сами собою такие характеры, или создаются потом, как отвечать на это. Я думаю, что лучше вместо ответа рассказать историю детства и воспитания Андрея Ивановича.

В детстве был он остроумный, талантливый мальчик, то живой, то задумчивый. Счастливым или несчастливым случаем попал он в такое училище, где был директором человек, в своем роде необыкновенный, несмотря на некоторые причуды. Александр Петрович имел дар слышать природу русского человека и знал язык, которым нужно говорить с ним. Никто из детей не уходил от него с повиснувшим носом; напротив, даже после строжайшего выговора чувствовал он какую-то бодрость и желанье загладить сделанную пакость и проступок. Толпа воспитанников его с виду казалась так шаловлива, развязна и жива, что иной принял бы ее за беспорядочную, необузданную вольницу. Но он обманулся бы: власть одного слишком была слышна в этой вольнице. Не было проказника и шалуна, который бы не пришел к нему сам и не рассказал всего, что ни напроказил. Малейшее движенье их помышлений было ему известно. Во всем поступал он необыкновенно. Он говорил, что прежде всего следует пробудить в человеке честолюбье, — честолюбье называл он силою, толкающею вперед человека, — без которого не подвигнешь его на деятельность. Многих резвостей и шалостей он не удерживал вовсе: в первоначальных резвостях видел он начало развитья свойств душевных. Они были ему нужны затем, чтобы видеть, что такое именно таится в ребенке. Так умный врач глядит спокойно на появляющиеся временные припадки и сыпи, показывающиеся на теле, не истребляет их, но всматривается внимательно, дабы узнать достоверно, что именно заключено внутри человека.

Учителей у него было немного: большую часть наук читал он сам. И надо сказать правду, что, без всяких педантских терминов, огромных воззрений и взглядов, которыми любят пощеголять молодые профессора, он умел в немногих словах передать самую душу науки, так что и малолетнему было очевидно, на что именно она ему нужна, наука. Он утверждал, что всего нужнее человеку наука жизни, что, узнав ее, он узнает тогда сам, чем он должен заняться преимущественнее.

Эту-то науку жизни сделал он предметом отдельного курса воспитания, в который поступали только одни самые отличные. Малоспособных выпускал он на службу из первого курса, утверждая, что их не нужно много мучить: довольно с них, если приучились быть терпеливыми, работящими исполнителями, не приобретая заносчивости и всяких видов вдаль. «Но с умниками, но с даровитыми мне нужно долго повозиться», — обыкновенно говорил он. И становился в этом курсе совершенно другой Александр Петрович и с первых же раз возвещал, что доселе он требовал от них простого ума, теперь потребует ума высшего. Не того ума, который умеет подтрунить над дураком и посмеяться, но умеющего вынесть всякое оскорбление, спустить дураку — и не раздражиться. Здесь-то стал он требовать того, что другие требуют от детей. Это-то называл он высшей степенью ума. Сохранить посреди каких бы то ни было огорчений высокий покой, в котором вечно должен пребывать человек, — вот что называл он умом! В этом-то курсе Александр Петрович показал, что знает, точно, науку жизни. Из наук были избраны только те, которые способны образовать из человека гражданина земли своей. Большая часть лекций состояла в рассказах о том, что ожидает впереди человека на всех поприщах и ступенях государственной службы и частных занятий. Все огорченья и преграды, какие только воздвигаются человеку на пути его, все искушенья и соблазны, ему предстоящие, собирал он перед ними во всей наготе, не скрывая ничего. Все было ему известно, точно как бы перебыл он сам во всех званьях и должностях. Словом, чертил он перед ними вовсе не радужную будущность. Странное дело! оттого ли, что честолюбие уже так сильно было в них возбуждено; оттого ли, что в самых глазах необыкновенного наставника было что-то говорящее юноше: вперед! — это слово, производящее такие чудеса над русским человеком, — то ли, другое ли, но юноша с самого начала искал только трудностей, алча действовать только там, где трудно, где нужно было показать большую силу души. Было что-то трезвое в их жизни. Александр Петрович делал с ними всякие опыты и пробы, наносил им &lt;то&gt; сам чувствительные оскорбления, то посредством их же товарищей, но, проникнувши это, они становились еще осторожней. Из этого курса вышло немного, но эти немногие были крепыши, были обкуренные порохом люди. В службе они удержались на самых шатких местах, тогда как многие, гораздо ихумнейшие, не вытерпев, бросили службу из-за мелочных личных неприятностей, бросили вовсе, или же, не ведая ничего, очутились в руках взяточников и плутов. Но воспитанные Александром &lt;Петровичем&gt; не только не пошатнулись, но, умудренные познаньем человека и души, возымели высокое нравственное влияние даже на взяточников и дурных людей.

Но этого ученья не удалось попробовать бедному Андрею Ивановичу. Только что он был удостоен перевода в этот высший курс, как один из самых лучших, — вдруг несчастье: необыкновенный наставник, которого одно одобрительное слово уже бросало его в сладкий трепет, скоропостижно умер. Все переменилось в училище: на место Александра Петровича поступил какой-то Федор Иванович, человек добрый и старательный, но совершенно другого взгляда на вещи. В свободной развязности детей первого курса почудилось ему что-то необузданное. Начал он заводить между ними какие-то внешние порядки, требовал, чтобы молодой народ пребывал в какой-то безмолвной тишине, чтобы ни в каком случае иначе все не ходили, как попарно. Начал даже сам аршином размерять расстоянье от пары до пары. За столом, для лучшего вида, рассадил всех по росту, а не по уму, так что ослам доставались лучшие куски, умным — оглодки. Все это произвело ропот, особенно когда новый начальник, точно как наперекор своему предместнику, объявил, что для него ум и хорошие успехи в науках ничего не значат, что он смотрит только на поведенье, что если человек и плохо учится, но хорошо ведет себя, он предпочтет его умнику. Но именно того-то и не получил Федор Иванович, чего добивался. Завелись шалости потаенные, которые, как известно, хуже открытых. Все было в струнку днем, а по ночам — кутежи.

В образе преподавания наук он все переворотил вверх дном. С самыми благими намерениями завел он всякие нововведения — и все невпопад. Выписал новых преподавателей, с новыми взглядами и новыми точками воззрений. Читали они учено, забросали слушателей множеством новых терминов и слов. Видна была и логическая связь, и следованье за новыми открытиями, но увы! не было только жизни в самой науке. Мертвечиной стало все это казаться в глазах уже начинавших понимать слушателей. Все пошло навыворот. Но хуже всего было то, что потерялось уваженье к начальству и власти: стали насмехаться и над наставниками и над преподавателями, директора стали называть Федькой, Булкой и другими разными именами; завелись такие дела, что нужно было многих выключить и выгнать.

Андрей Иванович был нрава тихого. Он не участвовал в ночных оргиях с товарищами, которые, несмотря на строжайший присмотр, завели на стороне любовницу — одну на восемь человек, — ни также в других шалостях, доходивших до кощунства и насмешек над самою религиею из-за того только, что директор требовал частого хожденья в церковь и попался плохой священник. Но он повесил нос. Честолюбье было возбуждено в нем сильно, а деятельности и поприща ему не было. Лучше б было и не возбуждать его! Он слушал горячившихся на кафедре профессоров, а вспоминал прежнего наставника, который, не горячась, умел говорить понятно. Он слушал и химию, и философию прав, и профессорские углубления во все тонкости политических наук, и всеобщую историю человечества в таком огромном виде, что профессор в три года успел только прочесть введение да развитие общин каких-то немецких городов; но все это оставалось в голове его какими-то безобразными клочками. Благодаря природному уму он чувствовал только, что не так должно преподаваться, а как — не знал. И вспоминал он часто об Александре Петровиче, и так ему бывало грустно, что не знал он, куда деться от тоски.

Но у молодости есть будущее. По мере того как приближалось время к выпуску, сердце у него билось. Он говорил себе: «Ведь это еще не жизнь, это только приготовленье к жизни: настоящая жизнь на службе. Там подвиги». И, не взглянувши на прекрасный утолок, так поражавший всякого гостя-посетителя, не поклонившись праху своих родителей, по обычаю всех честолюбцев понесся он в Петербург, куда, как известно, стремится ото всех сторон России наша пылкая молодежь — служить, блистать, выслуживаться или же просто схватывать вершки бесцветного, холодного как лед, общественного обманчивого образованья. Честолюбивое стремление Андрея Ивановича осадил, однако же, с самого начала его дядя, действительный статский советник Онуфрий Иванович. Он объявил, что главное дело — в хорошем почерке, а не в чем-либо другом, что без этого не попадешь ни в министры, ни в государственные советники, а Тентетников писал тем самым письмом, о котором говорят: «Писала сорока лапой, а не человек».

С большим трудом и с помощью дядиных протекций, проведя два месяца в каллиграфических уроках, достал он наконец место списывателя бумаг в каком-то департаменте. Когда взошел он в светлый зал, где повсюду за письменными лакированными столами сидели пишущие господа, шумя перьями и наклоня голову набок, и когда посадили его самого, предложа ему тут же переписать какую-то бумагу, — необыкновенно странное чувство его проникнуло. Ему на время показалось, как бы он очутился в какой-то малолетней школе, затем, чтобы сызнова учиться азбуке, как бы за проступок перевели его из верхнего класса в нижний. Сидевшие вокруг его господа показались ему так похожими на учеников. Иные из них читали роман, засунув его в большие листы разбираемого дела, как бы занимались они самым делом, и в то же время вздрагивая при всяком появленье начальника. Ему вдруг представилось, как невозвратно-потерянный рай, школьное время его. Так высокими сделались вдруг занятья ученьем перед этим мелким письменным занятьем. Как это учебное приготовленье к службе казалось ему теперь выше самой службы. И вдруг предстал в его мыслях, как живой, его ни с кем не сравненный, чудесный воспитатель, никем не заменимый Александр Петрович, — и в три ручья потекли вдруг слезы из глаз его. Закружилась комната, задвигались столы, перемешались чиновники, и чуть не упал он от мгновенного потемненья. «Нет, — сказал он в себе, очнувшись, — примусь за дело, как бы оно ни казалось вначале мелким!» Скрепясь духом и сердцем, решился он служить по примеру прочих.

Где не бывает наслаждений? Живут они и в Петербурге, несмотря на суровую, сумрачную его наружность. Трещит по улицам сердитый тридцатиградусный мороз, визжит отчаянным бесом ведьма-вьюга, нахлобучивая на голову воротники шуб и шинелей, пудря усы людей и морды скотов, но приветливо светит вверху окошко где-нибудь, даже и в четвертом этаже; в уютной комнатке, при скромных стеариновых свечках, под шумок самовара, ведется согревающий и сердце и душу разговор, читается светлая страница вдохновенного русского поэта, какими наградил Бог свою Россию, и так возвышенно-пылко трепещет молодое сердце юноши, как не случается нигде в других землях и под полуденным роскошным небом.

Скоро Тентетников свыкнулся с службою, но только она сделалась у него не первым делом и целью, как он полагал было вначале, но чем-то вторым. Она служила ему распределеньем времени, заставив его более дорожить остававшимися минутами. Дядя, действительный статский советник, уже начинал было думать, что в племяннике будет прок, как вдруг племянник подгадил. Надобно сказать, что в числе друзей Андрея Ивановича попалось два человека, которые были то, что называется огорченные люди. Это были те беспокойно-странные характеры, которые не могут переносить равнодушно не только несправедливостей, но даже и всего того, что кажется в их глазах несправедливостью. Добрые поначалу, но беспорядочные сами в своих действиях, они исполнены нетерпимости к другим. Пылкая речь их и благородный образ негодованья подействовали на него сильно. Разбудивши в нем нервы и дух раздражительности, они заставили замечать все те мелочи, на которые он прежде и не думал обращать внимание. Федор Федорович Леницын, начальник того отделения, в котором он числился, человек наиприятнейшей наружности, вдруг ему не понравился. Он стал отыскивать в нем бездну недостатков и возненавидел его за то, будто бы он выражал в лице своем чересчур много сахару, когда говорил с высшим, и тут же, оборотившись к низшему, становился весь уксус. «Я бы ему простил, — говорил Тентетников, — если бы эта перемена происходила не так скоро в его лице; но как тут же, при моих глазах, и сахар и уксус в одно и то же время!» С этих пор он стал замечать всякий шаг. Ему казалось, что и важничал Федор Федорович уже чересчур, что имел он все замашки мелких начальников, как-то: брать на замечанье тех, которые не являлись к нему с поздравленьем в праздники, даже мстить всем тем, которых имена не находились у швейцара на листе, и множество разных тех грешных принадлежностей, без которых не обходится ни добрый, ни злой человек. Он почувствовал к нему отвращенье нервическое. Какой-то злой дух толкал его сделать что-нибудь неприятное Федору Федоровичу. Он наискивался на это с каким-то особым наслаждением, и в том успел. Раз поговорил он с ним до того крупно, что ему объявлено было от начальства — или просить извинения, или выходить в отставку. Он подал в отставку. Дядя, действительный статский советник, приехал к нему перепуганный и умоляющий.

— Ради Самого Христа! помилуй, Андрей Иванович, что это ты делаешь! Оставлять так выгодно начатый карьер из-за того только, что попался начальник не того… Что ж это? Ведь если на это глядеть, тогда и в службе никто бы не остался. Образумься, образумься. Еще есть время! Отринь гордость и самолюбье, поезжай и объяснись с ним!

— Не в том дело, дядюшка, — сказал племянник. — Мне не трудно попросить у него извиненья, тем более что я, точно, виноват. Он мне начальник, и мне ни в каком случае не следовало так говорить с ним. Но дело вот в чем: вы позабыли, что у меня есть другая служба; у меня триста душ крестьян, именье в расстройстве, а управляющий — дурак. Государству утраты немного, если вместо меня сядет в канцелярию другой переписывать бумагу, но большая утрата, если триста человек не заплатят податей. Я помещик: званье это также не бездельно. Если я позабочусь о сохраненье, сбереженье и улучшенье участи вверенных мне людей и представлю государству триста исправнейших, трезвых, работящих подданных — чем моя служба будет хуже службы какого-нибудь начальника отделения Леницына?

Действительный статский советник остался с открытым ртом от изумленья. Такого потока слов он не ожидал. Немного подумавши, начал он было в таком роде:

— Но все же таки… но как же таки… как же запропастить себя в деревне? Какое же общество может быть между мужичьем? Здесь все-таки на улице попадется навстречу генерал или князь. Захочешь — и сам пройдешь мимо каких-нибудь публичных красивых зданий, на Неву пойдешь взглянуть, а ведь там, что ни попадется, все это или мужик, или баба. За что ж себя осудить на невежество на всю жизнь свою?

Так говорил дядя, действительный статский советник. Сам же он во всю жизнь свою не ходил по другой улице, кроме той, которая вела к месту его службы, где не было никаких публичных красивых зданий; не замечал никого из встречных, был ли он генерал, или князь; в глаза не знал прихотей, какие дразнят в столицах людей, падких на невоздержанье, и даже отроду не был в театре. Все это он говорил единственно затем, чтобы затеребить честолюбье и подействовать на воображенье молодого человека. В этом, однако же, не успел: Тентетников стоял на своем упрямо. Департаменты и столица стали ему надоедать. Деревня начинала представляться каким-то привольным приютом, воспоительницею дум и помышлений, единственным поприщем полезной деятельности. Через недели две после этого разговора был он уже в окрестности мест, где пронеслось его детство. Как стало все припоминаться, как забилось в нем сердце, когда почувствовал, что он уже вблизи отцовской деревни! Он уже многие места позабыл вовсе и смотрел любопытно, как новичок, на прекрасные виды. Когда дорога понеслась узким оврагом в чашу огромного заглохнувшего леса и он увидел вверху, внизу, над собой и под собой трехсотлетние дубы, трем человекам в обхват, вперемежку с пихтой, вязом и осокором, перераставшим вершину тополя, и когда на вопрос: «Чей лес?» — ему сказали: «Тентетникова»; когда, выбравшись из леса, понеслась дорога лугами, мимо осиновых рощ, молодых и старых ив и лоз, в виду тянувшихся вдали возвышений, и перелетела мостами в разных местах одну и ту же реку, оставляя ее то вправо, то влево от себя, и когда на вопрос: «Чьи луга и поемные места?» — отвечали ему: «Тентетникова»; когда поднялась потом дорога на гору и пошла по ровной возвышенности с одной стороны мимо неснятых хлебов: пшеницы, ржи и ячменя, с другой же стороны мимо всех прежде проеханных им мест, которые все вдруг показались в картинном отдалении, и когда, постепенно темнея, входила и вошла потом дорога под тень широких развилистых дерев, разместившихся врассыпку по зеленому ковру до самой деревни, и замелькали кирченые избы мужиков и крытые красными крышами господские строения; когда пылко забившееся сердце и без вопроса знало, куды приехало, — ощущенья, непрестанно накоплявшиеся, исторгнулись наконец почти такими словами: «Ну, не дурак ли я был доселе? Судьба назначила мне быть обладателем земного рая, принцем, а я закабалил себя в канцелярию писцом! Учившись, воспитавшись, просветившись, сделавши порядочный запас тех именно сведений, какие требуются для управления людьми, улучшенья целой области, для исполнения многообразных обязанностей помещика, являющегося и судьей, и распорядителем, и блюстителем порядка, вверить это место невеже-управителю! И выбрать вместо этого что же? — переписыванье бумаг, что может несравненно лучше производить ничему не учившийся кантонист!» И еще раз дал себе названье дурака Андрей Иванович Тентетников.

А между тем его ожидало другое зрелище. Узнавши о приезде барина, населенье всей деревни собралося к крыльцу. Пестрые платки, повязки, повойники, зипуны, бороды всех родов: заступом, лопатой и клином, рыжие, русые и белые, как серебро, покрыли всю площадь. Мужики загремели: «Кормилец, дождались мы тебя!» Бабы заголосили: «Золото, серебро ты сердечное!» Стоявшие подале даже подрались от усердья продраться. Дряблая старушонка, похожая на сушеную грушу, прошмыгнула промеж ног других, подступила к нему, всплеснула руками и взвизгнула: «Соплюнчик ты наш, да какой же ты жиденький! изморила тебя окаянная немчура!» — «Пошла ты, баба! — закричали ей тут же бороды заступом, лопатой и клином. — Ишь куды полезла, корявая!» Кто-то приворотил к этому такое словцо, от которого один только русский мужик мог не засмеяться. Барин не выдержал и рассмеялся, но тем не менее, он тронут был глубоко в душе своей. «Столько любви! и за что? — думал он в себе. — За то, что я никогда не видал их, никогда не занимался ими! Отныне же даю слово разделить с вами труды и занятья ваши! Употреблю все, чтобы помочь вам сделаться тем, чем вы должны быть, чем вам назначила быть ваша добрая, внутри вас же самих заключенная природа ваша, чтобы не даром была любовь ваша ко мне, чтобы я, точно, был кормилец ваш!»

И действительно, Тентетников не шутя принялся хозяйничать и распоряжаться. Он увидел на месте, что приказчик был баба и дурак со всеми качествами дрянного приказчика, то есть вел аккуратно счет кур и яиц, пряжи и полотна, приносимых бабами, но не знал ни бельмеса в уборке хлеба и посевах, а в прибавленье ко всему подозревал мужиков в покушенье на жизнь свою. Дурака приказчика он выгнал, наместо его выбрал другого, бойкого. Оставил мелочи, обратил вниманье на главные части, уменьшил барщину, убавил дни работы на себя, прибавил времени мужикам работать на них самих и думал, что теперь дела пойдут наиотличнейшим порядком. Сам стал входить во все, показываться на полях, на гумне, в овинах, на мельницах, у пристани, при грузке и сплавке барок и плоскодонок.

«Да он, вишь ты, востроногой!» — стали говорить мужики и даже почесывать в затылках, потому что от долговременного бабьего управления они все изрядно поизленились. Но это продолжалось не долго. Русский мужик сметлив и умен: он понял скоро, что барин хоть и прыток и есть в нем охота взяться за многое, но как именно, каким образом взяться, — этого еще не смыслит, говорит как-то чересчур грамотно и затейливо, мужику невдолбеж и не в науку. Вышло то, что барин и мужик как-то не то чтобы совершенно не поняли друг друга, но просто не спелись вместе, не приспособились выводить одну и ту же ноту. Тентетников стал замечать, что на господской земле все выходило как-то хуже, чем на мужичьей: сеялось раньше, всходило позже. А работали, казалось, хорошо: он сам присутствовал и приказал выдать даже по чапорухе водки за усердные труды. У мужиков уже давно колосилась рожь, высыпался овес и кустилось просо, а у него едва начинал только идти хлеб в трубку, пятка колоса еще не завязывалась. Словом, стал замечать барин, что мужик просто плутует, несмотря на все льготы. Попробовал было укорить, но получил такой ответ: «Как можно, барин, чтобы мы о господской, то есть, выгоде не радели? Сами изволили видеть, как старались, когда пахали и сеяли: по чапорухе водки приказали подать». Что было на это возражать? «Да отчего ж теперь вышло скверно?» — допрашивал барин. «Кто его знает! Видно, червь подъел снизу, да и лето, вишь ты, какое: совсем дождей не было». Но барин видел, что у мужиков червь не подъедал снизу, да и дождь шел как-то странно, полосою: мужику угодил, а на барскую ниву хоть бы каплю выронил. Еще трудней ему было ладить с бабами. То и дело отпрашивались они от работ, жалуясь на тягость барщины. Странное дело! Он уничтожил вовсе всякие приносы холста, ягод, грибов и орехов, наполовину сбавил с них других работ, думая, что бабы обратят это время на домашнее хозяйство, обошьют, оденут своих мужей, умножат огороды. Не тут-то было! Праздность, драка, сплетни и всякие ссоры завелись между прекрасным полом такие, что мужья то и дело приходили к нему с такими словами: «Барин, уйми беса-бабу! Точно черт какой! житья нет от ней!» Несколько раз, скрепя свое сердце, хотел он приняться за строгость. Но как быть строгим? Баба приходила такой бабой, так развизгивалась, такая была хворая, больная, таких скверных, гадких наворачивала на себя тряпок — уж откуда она их набирала. Бог ее весть. «Ступай, ступай себе только с глаз моих, Бог с тобой!» — говорил бедный Тентетников и вослед за тем имел удовольствие видеть, как больная, вышед за ворота, схватывалась с соседкой за какую-нибудь репу и так отламывала ей бока, как не сумеет и здоровый мужик. Вздумал он было попробовать какую-то школу между ними завести, но от этого вышла такая чепуха, что он и голову повесил, — лучше было и не задумывать! Все это значительно охладило его рвенье и к хозяйству, и к разбирательному судейскому делу, и вообще к деятельности. При работах он уже присутствовал почти без вниманья: мысли были далеко, глаза отыскивали посторонние предметы. Во время покосов не глядел он на быстрое подыманье шестидесяти разом кос и мерное с легким шумом паденье под ними рядами высокой травы; он глядел вместо того на какой-нибудь в стороне извив реки, по берегам которой ходил красноносый, красноногий мартын — разумеется, птица, а не человек; он глядел, как этот мартын, поймав рыбу, держал ее впоперек в носу, как бы раздумывая, глотать или не глотать, и глядя в то же время пристально вздоль реки, где в отдаленье виден был другой мартын, еще не поймавший рыбы, но глядевший пристально на мартына, уже поймавшего рыбу. Во время уборки хлебов не глядел он на то, как складывали снопы копнами, крестами, а иногда и просто шишом. Ему не было дела до того, лениво или шибко метали стога и клали клади. Зажмуря глаза и приподняв голову кверху, к пространствам небесным, предоставлял он обонянью впивать запах полей, а слуху — поражаться голосами воздушного певучего населенья, когда оно отовсюду, от небес и от земли, соединяется в один звукосогласный хор, не переча друг другу. Бьет перепел, дергает в траве дергун, урчат и чиликают перелетающие коноплянки, по невидимой воздушной лестнице сыплются трели жаворонков, и турлыканье журавлей, несущихся в стороне вереницею, — точный звон серебряных труб, — слышится в пустоте звонко сотрясающейся пустыни воздушной. Вблизи ли производилась работа — он был вдали от нее; была ли она вдали — его глаза отыскивали, что было поближе. И был он похож на того рассеянного ученика, который глядит в книгу, но в то же время видит и фигу, подставленную ему товарищем. Наконец и совсем перестал он ходить на работы, бросил совершенно и суд, и всякие расправы, засел в комнаты и перестал принимать к себе даже с докладами приказчика.

Временами из соседей завернет к нему, бывало, отставной гусар-поручик, прокуренный насквозь трубочный куряка, или брандер-полковник, мастер и охотник на разговоры обо всем. Но и это стало ему надоедать. Разговоры их начали ему казаться как-то поверхностными; живое, ловкое обращенье, потрепки по колену и прочие развязности начали ему казаться уже чересчур прямыми и открытыми. Он решился с ними раззнакомиться и произвел это даже довольно резко. Именно, когда представитель всех полковников-брандеров, наиприятнейший во всех поверхностных разговорах обо всем, Варвар Николаич Вишнепокромов приехал к нему затем именно, чтобы наговориться вдоволь, коснувшись и политики, и философии, и литературы и морали, и даже состоянья финансов в Англии, он выслал сказать, что его нет дома, и в то же время имел неосторожность показаться перед окошком. Гость и хозяин встретились взорами. Один, разумеется, проворчал сквозь зубы: «Скотина!», другой послал ему тоже что-то вроде свиньи. Так и кончилось знакомство. С тех пор не заезжал к нему никто. Уединенье полное водворилось в доме. Хозяин залез в халат безвыходно, предавши тело бездействию, а мысль — обдумыванью большого сочиненья о России. Как обдумывалось это сочинение, читатель уже видел. День приходил и уходил, однообразный и бесцветный. Нельзя сказать, однако же, чтобы не было минут, в которые как будто пробуждался он ото сна. Когда привозила почта газеты, новые книги и журналы и попадалось ему в печати знакомое имя прежнего товарища, уже преуспевшего на видном поприще государственной службы или приносившего посильную дань наукам и образованью всемирному, тайная тихая грусть подступала ему под сердце, и скорбная, безмолвно-грустная, тихая жалоба на бездействие свое прорывалось невольно. Тогда противной и гадкой казалась ему жизнь его. С необыкновенной силой воскресало пред ним школьное минувшее время и представал вдруг, как живой, Александр Петрович… Градом лились из глаз его слезы, и рыданья продолжались почти весь день.

Что значили эти рыданья? Обнаруживала ли ими болеющая душа скорбную тайну своей болезни, что не успел образоваться и окрепнуть начинавший в нем строиться высокий внутренний человек; что, не испытанный измлада в борьбе с неудачами, не достигнул он до высокого состоянья возвышаться и крепнуть от преград и препятствий; что, растопившись, подобно разогретому металлу, богатый запас великих ощущений не принял последней закалки, и теперь, без упругости, бессильна его воля; что слишком для него рано умер необыкновенный наставник и нет теперь никого во всем свете, кто бы был в силах воздвигнуть и поднять шатаемые вечными колебаньями силы и лишенную упругости немощную волю, — кто бы крикнул живым, пробуждающим голосом, — крикнул душе пробуждающее слово: ''вперед!'' — которого жаждет повсюду, на всех ступенях стоящий, всех сословий, званий и промыслов, русский человек?

Где же тот, кто бы на родном языке русской души нашей умел бы нам сказать это всемогущее слово: ''вперед?'' кто, зная все силы, и свойства, и всю глубину нашей природы, одним чародейным мановеньем мог бы устремить на высокую жизнь русского человека? Какими словами, какой любовью заплатил бы ему благодарный русский человек. Но веки проходят за веками; полмиллиона сидней, увальней и байбаков дремлют непробудно, и редко рождается на Руси муж, умеющий произносить его, это всемогущее слово.

Одно обстоятельство чуть было, однако же, не разбудило Тентетникова и чуть было не произвело переворота в его характере. Случилось что-то вроде любви, но и тут дело как-то свелось на ничего. В соседстве, в десяти верстах от его деревни, проживал генерал, отзывавшийся, как мы уже видели, не совсем благосклонно о Тентетникове. Генерал жил генералом, хлебосольствовал, любил, чтобы соседи приезжали изъявлять ему почтенье; сам, разумеется, визитов не платил, говорил хрипло, читал книги и имел дочь, существо невиданное, странное, которую скорей можно было почесть каким-то фантастическим видением, чем женщиной. Иногда случается человеку во сне увидеть что-то подобное, и с тех пор он уже во всю жизнь свою грезит этим сновиденьем, действительность для него пропадает навсегда, и он решительно ни на что не годится. Имя ей было Улинька. Воспиталась она как-то странно. Ее воспитывала англичанка-гувернантка, не знавшая ни слова по-русски. Матери лишилась она еще в детстве. Отцу было некогда. Впрочем, любя дочь до безумия, он мог только избаловать ее. Необыкновенно трудно изобразить портрет ее. Это было что-то живое, как сама жизнь. Она была миловидней, чем красавица; лучше, чем умна; стройней, воздушней классической женщины. Никак бы нельзя было сказать, какая страна положила на нее свой отпечаток, потому что подобного профиля и очертанья лица трудно было где-нибудь отыскать, разве только на античных камеях. Как в ребенке, воспитанном на свободе, в ней было все своенравно. Если бы кто увидел, как внезапный гнев собирал вдруг строгие морщины на прекрасном челе ее и как она спорила пылко с отцом своим, он бы подумал, что это было капризнейшее созданье. Но гнев бывал у нее только тогда, когда она слышала о какой бы то ни было несправедливости или жестоком поступке с кем бы то ни было. Но как вдруг исчезнул бы этот гнев, если бы она увидела в несчастии того самого, на кого гневалась, как бы вдруг бросила она ему свой кошелек, не размышляя, умно ли это, или глупо, и разорвала на себе платье для перевязки, если б он был ранен! Было в ней что-то стремительное. Когда она говорила, у ней, казалось, все стремилось вослед за мыслью: выраженье лица, выраженье разговора, движенье рук, самые складки платья как бы стремились в ту же сторону, и казалось, как бы она сама вот улетит вослед за собственными ее словами. Ничего не было в ней утаенного. Ни перед кем не побоялась бы она обнаружить своих мыслей, и никакая сила не могла бы ее заставить молчать, когда ей хотелось говорить. Ее очаровательная, особенная, принадлежавшая ей одной походка была до того бестрепетно-свободна, что все ей уступало бы невольно дорогу. При ней как-то смущался недобрый человек и немел, а добрый, даже самый застенчивый, мог разговориться с нею, как никогда в жизни своей ни с кем, и — странный обман! — с первых минут разговора ему уже казалось, что где-то и когда-то он знал ее, что случилось это во дни какого-то незапамятного младенчества, в каком-то родном доме, веселым вечером, при радостных играх детской толпы, и надолго после того как-то становился ему скучным разумный возраст человека.

Андрей Иванович Тентетников не мог бы никак рассказать, как это случилось, что с первого же дня он стал с ней так, как бы знаком был вечно. Неизъяснимое, новое чувство вошло к нему в душу. Скучная жизнь его на мгновенье озарилась. Халат на время был оставлен. Не так долго копался он на кровати, не так долго стоял Михайло с рукомойником в руках. Растворялись окна в комнатах, и часто владетель картинного поместья долго ходил по темным излучинам своего сада и останавливался по часам перед пленительными видами на отдаленья.

Генерал принимал сначала Тентетникова довольно хорошо и радушно; но совершенно сойтись между собою они не могли. Разговоры у них всегда оканчивались спором и каким-то неприятным ощущеньем с обеих сторон. Генерал не любил противуречья и возраженья, хотя в то же время любил поговорить даже и о том, чего не знал вовсе. Тентетников, со своей стороны, тоже был человек щекотливый. Впрочем, ради дочери прощалось многое отцу, и мир у них держался до тех пор, покуда не приехали гостить к генералу родственницы, графиня Болдырева и княжна Юзякина: одна — вдова, другая — старая девка, обе фрейлины прежних времен, обе болтуньи, обе сплетницы, не весьма обворожительные любезностью своей, но, однако же, имевшие значительные связи в Петербурге, и перед которыми генерал немножко даже подличал. Тентетникову показалось, что с самого дня приезда их генерал стал к нему как-то холоднее, почти не замечал его и обращался как с лицом бессловесным или с чиновником, употребляемым для переписки, самым мелким. Он говорил ему то ''братец'', то ''любезнейший'', и один раз сказал ему даже ''ты.'' Андрея Ивановича взорвало; кровь бросилась ему в голову. Скрепя сердце и стиснув зубы, он, однако же, имел присутствие духа сказать необыкновенно учтивым и мягким голосом, между тем как пятна выступили на лице его и все внутри его кипело:

— Я должен благодарить вас, генерал, за ваше расположение. Вы приглашаете и вызываете меня словом ''ты'' на самую тесную дружбу, обязывая и меня также говорить вам ''ты.'' Но позвольте вам заметить, что я помню различие наше в летах, совершенно препятствующее такому фамилиарному между нами обращению.

Генерал смутился. Собирая слова и мысли, стал он говорить, хотя несколько несвязно, что слово ''ты'' было им сказано не в том смысле, что старику иной раз позволительно сказать молодому человеку ''ты'' (о чине своем он не упомянул ни слова).

Разумеется, с этих пор знакомство между ними прекратилось, и любовь кончилась при самом начале. Потухнул свет, на минуту было перед ним блеснувший, и последовавшие за ним сумерки стали еще сумрачней. Байбак сызнова залез в халат свой. Все поворотило сызнова на лежанье и бездействие. В доме завелись гадость и беспорядок. Половая щетка оставалась по целому дню посреди комнаты вместе с сором. Панталоны заходили даже в гостиную. На щеголеватом столе перед диваном лежали засаленные подтяжки, точно какое угощенье гостю, и до того стала ничтожной и сонной его жизнь, что не только перестали уважать его дворовые люди, но даже чуть не клевали домашние куры. Бессильно чертил он на бумаге по целым часам рогульки, домики, избы, телеги, тройки или же выписывал «Милостивый государь!» с восклицательным знаком всеми почерками и характерами. А иногда же, все позабывши, перо чертило само собой, без ведома хозяина, маленькую головку с тонкими, острыми чертами, с приподнятой легкой прядью волос, упадавшей из-под гребня длинными тонкими кудрями, молодыми обнаженными руками, как бы летевшую, — и в изумленье видел хозяин, как выходил портрет той, с которой портрета не мог бы написать никакой живописец. И еще грустнее становилось ему потом, и, веря тому, что нет на земле счастья, оставался он на целый день скучным и безответным.

Таковы были обстоятельства Андрея Ивановича Тентетникова. Вдруг в один день, подходя к окну обычным порядком, с трубкой и чашкой в руках, заметил он во дворе движенье и некоторую суету. Поварчонок и поломойка бежали отворять вороты, и в воротах показались кони, точь-в-точь как лепят иль рисуют их на триумфальных воротах: морда направо, морда налево, морда посередине. Свыше их, на козлах — кучер и лакей в широком сюртуке, опоясавший себя носовым платком. За ними господин в картузе и шинели, закутанный в косынку радужных цветов. Когда экипаж изворотился перед крыльцом, оказалось, что был он не что другое, как рессорная легкая бричка. Господин необыкновенно приличной наружности соскочил на крыльцо с быстротой и ловкостью почти военного человека.

Андрей Иванович струсил. Он принял его за чиновника от правительства. Надобно сказать, что в молодости своей он было замешался в одно неразумное дело. Какие-то философы из гусар, да недоучившийся студент, да промотавшийся игрок затеяли какое-то филантропическое общество, под верховным распоряжением старого плута, и масона, и карточного игрока, пьяницы и красноречивейшего человека. Общество было устроено с целью доставить прочное счастье всему человечеству от берегов Темзы до Камчатки. Касса денег потребовалась огромная, пожертвованья собирались с великодушных членов неимоверные. Куда это все пошло — знал об этом только один верховный распорядитель. В общество это затянули его два приятеля, принадлежавшие к классу огорченных людей, добрые люди, но которые от частых тостов во имя науки, просвещения и прогресса сделались потом формальными пьяницами. Тентетников скоро спохватился и выбыл из этого круга. Но общество успело уже запутаться в каких-то других действиях, даже не совсем приличных дворянину, так что потом завязались дела и с полицией… А потому не мудрено, что хотя и вышедши и разорвавши всякие сношения с благодетелем человечества, Тентетников не мог, однако же, оставаться покоен. На совести у него было не совсем ловко. Не без страха глядел он и теперь на растворявшуюся дверь.

Страх его, однако же, прошел вдруг, когда гость раскланялся с ловкостью неимоверной, сохраняя почтительное положение головы несколько набок. В коротких, но определительных словах изъяснил, что уже издавна ездит он по России, побуждаемый и потребностями, и любознательностью; что государство наше преизобилует предметами замечательными, не говоря уже о красоте мест, обилии промыслов и разнообразии почв; что он увлекся картинностью местоположенья его деревни; что, несмотря, однако же, на картинность месгоположенья, он не дерзнул бы никак обеспокоить его неуместным заездом своим, если бы не случилось что-то в бричке его, требующее руки помощи со стороны кузнецов и мастеров; что при всем том, однако же, если бы даже и ничего не случилось в его бричке, он бы не мог отказать себе в удовольствии засвидетельствовать ему лично свое почтенье.

Окончив речь, гость с обворожительной приятностью подшаркнул ножкой и, несмотря на полноту корпуса, отпрыгнул тут же несколько назад с легкостью резинового мячика.

Андрей Иванович подумал, что это должен быть какой-нибудь любознательный ученый-профессор, который ездит по России затем, чтобы собирать какие-нибудь растения или даже предметы ископаемые. Он изъявил ему всякую готовность споспешествовать; предложил своих мастеров, колесников и кузнецов для поправки брички; просил расположиться у него как в собственном доме; усадил обходительного гостя в большие вольтеровские &lt;кресла&gt; и приготовился слушать его рассказ, без сомнения, об ученых предметах и естественных.

Гость, однако же, коснулся больше событий внутреннего мира. Заговорил о превратностях судьбы; уподобил жизнь свою судну посреди морей, гонимому отовсюду ветрами; упомянул о том, что должен был переменить много мест и должностей, что много потерпел за правду, что даже самая жизнь его была не раз в опасности со стороны врагов, и много еще рассказал он такого, из чего Тентетников мог видеть, что гость его был скорее практический человек. В заключенье всего, он высморкался в белый батистовый платок так громко, как Андрей Иванович еще и не слыхивал. Подчас попадается в оркестре такая пройдоха-труба, которая когда хватит, покажется, что крякнуло не в оркестре, но в собственном ухе. Точно такой же звук раздался в пробужденных покоях дремавшего дома, и немедленно вослед за ним воспоследовало благоуханье одеколона, невидимо распространенное ловким встряхнутьем носового батистового платка.

Читатель, может быть, уже догадался, что гость был не другой кто, как наш почтенный, давно нами оставленный Павел Иванович Чичиков. Он немножко постарел: как видно, не без бурь и тревог было для него это время. Казалось, как бы и самый фрак на нем немножко поустарел, и бричка, и кучер, и слуга, и лошади, и упряжь как бы поистерлись и поизносились. Казалось, как бы и самые финансы не были в завидном состоянии. Но выраженье лица, приличие, обхожденье остались те же. Даже как бы еще приятнее стал он в поступках и оборотах, еще ловче подвертывал под ножку? когда садился в кресла; еще более было мягкости в выговоре речей, осторожной умеренности в словах и выраженьях, более умения держать себя и более такту во всем. Белей и чище снегов были на нем воротнички и манишка, и, несмотря на то что был он с дороги, ни пушинки не село к нему на фрак, — хоть на именинный обед! Щеки и подбородок выбриты были так, что один разве только слепой мог не полюбоваться приятной выпуклостью и круглотой их.

В доме произошло преобразованье. Половина его, дотоле пребывавшая в слепоте, с заколоченными ставнями, вдруг прозрела и озарилась. Из брички стали выносить поклажу. Все начало размешаться в осветившихся комнатах, и скоро все приняло такой вид: комната, определенная быть спальней, вместила в себе вещи, необходимые для ночного туалета; комната, определенная быть кабинетом… Но прежде необходимо знать, что в этой комнате было три стола: один письменный — перед диваном, другой ломберный — между окнами у стены, третий угольный — в углу, между дверью в спальню и дверью в необитаемый зал с инвалидною мебелью. На этом угольном столе поместилось вынутое из чемодана платье, а именно: панталоны под фрак, панталоны под сюртук, панталоны серенькие, два бархатные жилета и два атласных, сюртук и два фрака. (Жилеты же белого пике и летние брюки отошли к белью в комод.) Все это разместилось один на другом пирамидкой и прикрылось сверху носовым шелковым платком. В другом углу, между дверью и окном, выстроились рядком сапоги: сапоги не совсем новые, сапоги совсем новые, сапоги с новыми головками и лакированные полусапожки. Они также стыдливо занавесились шелковым носовым платком — так, как бы их там вовсе не было. На столе перед двумя окнами поместилася шкатулка. На письменном столе перед диваном — портфель, банка с одеколоном, сургуч, зубные щетки, новый календарь и два какие-то романа, оба вторые тома. Чистое белье поместилось в комоде, уже находившемся в спальне; белье же, которое следовало прачке, завязано было в узел и подсунуто под кровать. Чемодан, по опростанье его, был тоже подсунут под кровать. Сабля поместилась также в спальне, повиснувши на гвозде невдалеке от кровати. Та и другая комната приняли вид чистоты и опрятности необыкновенной. Нигде ни бумажки, ни перышка, ни соринки. Самый воздух как-то облагородился. В нем утвердился приятный запах здорового, свежего мужчины, который белья не занашивает, в баню ходит и вытирает себя мокрой губкой по воскресным дням. В вестибульной комнате покушался было утвердиться на время запах служителя Петрушки, но Петрушка скоро перемещен был на кухню, как оно и следовало.

В первые дни Андрей Иванович опасался за свою независимость, чтобы как-нибудь гость не связал его, не стеснил какими-нибудь измененьями в образе жизни, и не разрушился бы порядок дня его, так удачно заведенный, — но опасенья были напрасны. Павел Иванович наш показал необыкновенно гибкую способность приспособиться ко всему. Одобрил философическую неторопливость хозяина, сказавши, что она обещает столетнюю жизнь. Об уединении выразился весьма счастливо — именно, что оно питает великие мысли в человеке. Взглянув на библиотеку и отозвавшись с похвалой о книгах вообще, заметил, что они спасают от праздности человека. Словом, выронил слов не много, но значительных. В поступках же своих поступал еще более кстати. Вовремя являлся, вовремя уходил; не затруднял хозяина запросами в часы неразговорчивости его; с удовольствием играл с ним в шахматы, с удовольствием молчал. В то время, когда один пускал кудреватыми облаками трубочный дым, другой, не куря трубки, придумывал, однако же, соответствовавшее тому занятие: вынимал, например, из кармана серебряную с чернью табакерку и, утвердив ее между двух пальцев левой руки, оборачивал ее быстро пальцем правой, в подобье того как земная сфера обращается около своей оси, или же просто барабанил по табакерке пальцами, насвистывая какое-нибудь ни то ни се. Словом, он не мешал хозяину никак. «Я в первый раз вижу человека, с которым можно жить, — говорил про себя Тентетников. — Вообще этого искусства у нас мало. Между нами есть довольно людей и умных, и образованных, и добрых, но людей постоянно приятных, людей постоянно ровного характера, людей, с которыми можно прожить век и не поссориться, — я не знаю, много ли у нас можно отыскать таких людей! Вот первый, единственный человек, которого я вижу!» Так отзывался Тентетников о своем госте.

Чичиков, со своей стороны, был очень рад, что поселился на время у такого мирного и смирного хозяина. Цыганская жизнь ему надоела. Приотдохнуть, хотя на месяц, в прекрасной деревне, в виду полей и начинавшейся весны, полезно было даже и в геморроидальном отношении. Трудно было найти лучший уголок для отдохновения. Весна убрала его красотой несказанной. Что яркости в зелени! Что свежести в воздухе! Что птичьего крику в садах! Рай, радость и ликованье всего! Деревня звучала и пела, как будто новорожденная.

Чичиков ходил много. То направлял он прогулку свою по плоской вершине возвышений, в виду расстилавшихся внизу долин, по которым повсюду оставались еще большие озера от разлития воды; или же вступал в овраги, где едва начинавшие убираться листьями дерева отягчены птичьими гнездами, оглушенный карканьем ворон, разговорами галок и граньями грачей, перекрестными летаньями помрачавшими небо; или же спускался вниз к поемным местам и разорванным плотинам — глядеть, как с оглушительным шумом неслась повергаться вода на мельничные колеса; или же пробирался далее к пристани, откуда неслись, вместе с течью воды, первые суда, нагруженные горохом, овсом, ячменем и пшеницей; или отправлялся в поля на первые весенние работы глядеть, как свежая орань черной полосою проходила по зелени, или же как ловкий сеятель бросал из горсти семена ровно, метко, ни зернышка не передавши на ту или другую сторону. Толковал и говорил и с приказчиком, и с мужиком, и мельником — и что, и как, и каковых урожаев можно ожидать, и на какой лад идет у них запашка, и по сколько хлеба продается, и что выбирают весной и осенью за умол муки, и как зовут каждого мужика, и кто с кем в родстве, и где купил корову, и чем кормит свинью — словом, все. Узнал и то, сколько перемерло мужиков. Оказалось, немного. Как умный человек, заметил он вдруг, что незавидно идет хозяйство у Андрея Ивановича. Повсюду упущенья, нераденье, воровство, немало и пьянства. И мысленно говорил он сам в себе: «Какая, однако же, скотина Тентетников! Запустить так имение, которое могло бы приносить по малой мере пятьдесят тысяч годового доходу!» И, не будучи в силах удержать справедливого негодования, повторял он: «Решительно скотина!» Не раз посреди таких прогулок приходило ему на мысль сделаться когда-нибудь самому, — то есть, разумеется, не теперь, но после, когда обделается главное дело и будут средства в руках, — сделаться самому мирным владельцем подобного поместья. Тут обыкновенно представлялась ему молодая хозяйка, свежая, белолицая бабенка, может быть, даже из купеческого сословия, впрочем, однако же, образованная и воспитанная так, как и дворянка, — чтобы понимала и музыку, хотя, конечно, музыка и не главное, но почему же, если уже так заведено, зачем же идти противу общего мнения? Представлялось ему и молодое поколение, долженствовавшее увековечить фамилью Чичиковых: резвунчик мальчишка и красавица дочка, или даже два мальчугана, две и даже три девчонки, чтобы было всем известно, что он действительно жил и существовал, а не то что прошел по земле какой-нибудь тенью или призраком, — чтобы не было стыдно и перед отечеством. Представлялось ему даже и то, что недурно бы и к чину некоторое прибавление: статский советник, например, чин почтенный и уважительный… И много приходило ему в голову того, что так часто уносит человека от скучной настоящей минуты, теребит, дразнит, шевелит его и бывает ему любо даже и тогда, когда уверен он сам, что это никогда не сбудется.

Людям Павла Ивановича деревня тоже понравилась. Они так же, как и он, обжились в ней. Петрушка сошелся очень скоро с буфетчиком Григорием, хотя сначала они оба важничали и дулись друг перед другом нестерпимо. Петрушка пустил Григорию пыль в глаза тем, что он бывал в Костроме, Ярославле, Нижнем и даже в Москве; Григорий же осадил его сразу Петербургом, в котором Петрушка не был. Последний хотел было подняться и выехать на дальности расстояний тех мест, в которых он бывал; но Григорий назвал ему такое место, какого ни на какой карте нельзя было отыскать, и насчитал тридцать тысяч с лишком верст, так что Петрушка осовел, разинул рот и был поднят на смех тут же всею дворней. Впрочем, дело кончилось между ними самой тесной дружбой: дядя лысый Пимен держал в конце деревни знаменитый кабак, которому имя было: «Акулька»; в этом заведенье видели их все часы дня. Там стали они свои други, или то, что называют в народе — кабацкие завсегдатели.

У Селифана была другого рода приманка. На деревне, что ни вечер, пелись песни, заплетались и расплетались весенние хороводы. Породистые, стройные девки, каких трудно было найти в другом месте, заставляли его по нескольким часам стоять вороной. Трудно было сказать, которая лучше: все белогрудые, белошейные, у всех глаза репой, у всех глаза с поволокой, походка павлином и коса до пояса. Когда, взявшись обеими руками за белые руки, медленно двигался он с ними в хороводе или же выходил на них стеной, в ряду других парней, и погасал горячо рдеющий вечер, и тихо померкала вокруг окольность, и далече за рекой отдавался верный отголосок неизменно грустного напева, — не знал он и сам тогда, что с ним делалось. Долго потом во сне и наяву, утром и в сумерки все мерещилось ему, что в обеих руках его белые руки и движется он с ними в хороводе. Махнув рукой, говорил он: «Проклятые девки!»

Коням Чичикова понравилось тоже новое жилище. И коренной, и пристяжной каурой масти, называемый Заседателем, и самый чубарый, о котором выражался Селифан: «подлец-лошадь», нашли пребыванье у Тентетникова совсем нескучным, овес отличным, а расположенье конюшен необыкновенно удобным. У всякого стойло, хотя и отгороженное, но через перегородки можно было видеть и других лошадей, так что, если бы пришла кому-нибудь из них, даже самому дальнему, фантазия вдруг заржать, то можно было ему ответствовать тем же тот же час.

Словом, все обжились, как дома. Читатель, может быть, изумляется, что Чичиков доселе не заикнулся по части известных душ. Как бы не так! Павел Иванович стал очень осторожен насчет этого предмета. Если бы даже пришлось вести дело с дураками круглыми, он бы и тут не вдруг начал. Тентетников же, как бы то ни было, читает книги, философствует, старается изъяснить себе всякие причины всего — и отчего, и почему… «Нет, черт его возьми! разве начать с другого конца?» — Так думал Чичиков. Раздобаривая почасту с дворовыми людьми, он, между прочим, от них разведал, что барин ездил прежде довольно нередко к соседу генералу, что у генерала барышня, что барин было к барышне, да и барышня тоже к барину… но потом вдруг за что-то не поладили и разошлись. Он заметил и сам, что Андрей Иванович карандашом и пером все рисовал какие-то головки, одна на другую похожие. Один раз после обеда, оборачивая, по обыкновению, пальцем серебряную табакерку вокруг ее оси, сказал он так:

— У вас всё есть, Андрей Иванович; одного только недостает.

— Чего? — спросил тот, выпуская кудреватый дым.

— Подруги жизни! — сказал Чичиков.

Ничего не сказал Андрей Иванович. Тем разговор и кончился.

Чичиков не смутился, выбрал другое время, уже перед ужином, и, разговаривая о том и о сем, сказал вдруг:

— А право, Андрей Иванович, вам бы очень не мешало жениться.

Хоть бы слово сказал на это Тентетников, точно как бы и самая речь об этом была ему неприятна.

Чичиков не смутился. В третий раз выбрал он время, уже после ужина, и сказал так:

— А все-таки, как ни переворочу обстоятельства ваши, вижу, что нужно вам жениться: впадете в ипохондрию.

Слова ли Чичикова были на этот раз так убедительны, или же расположение духа у Андрея Ивановича было как-то особенно настроено к откровенности, — он вздохнул и сказал, пустивши кверху трубочный дым: «На все нужно родиться счастливцем, Павел Иванович», — и рассказал все, как было, всю историю знакомства с генералом и разрыв.

Когда услышал Чичиков, от слова до слова, все дело и увидел, что из-за одного слова ''ты'' произошла такая история, он оторопел. Несколько минут смотрел пристально в глаза Тентетникова и заключил: «Да он просто круглый дурак!»

— Андрей Иванович, помилуйте! — сказал он, взявши его за обе руки. — Какое ж оскорбление? что ж тут оскорбительного в слове ''ты?''

— В самом слове нет ничего оскорбительного, — сказал Тентетников, — но в смысле слова, но в голосе, с которым сказано оно, заключается оскорбление. ''Ты'' — это значит: «Помни, что ты дрянь; я принимаю тебя потому только, что нет никого лучше, а приехала какая-нибудь княжна Юзякина, — ты знай свое место, стой у порога». Вот что это значит!

Говоря это, смирный и кроткий Андрей Иванович засверкал глазами; в голосе его послышалось раздражение оскорбленного чувства.

— Да хоть бы даже и в этом смысле, — что ж тут такого? — сказал Чичиков.

— Как? — сказал Тентетников, смотря пристально в глаза Чичикову. — Вы хотите, чтобы &lt;я&gt; продолжал бывать у него после такого поступка?

— Да какой же это поступок? это даже не поступок! — сказал Чичиков.

«Какой странный человек этот Чичиков!» — подумал про себя Тентетников.

«Какой странный человек этот Тентетников!» — подумал про себя Чичиков.

— Это не поступок, Андрей Иванович. Это просто генеральская привычка: они всем говорят ''ты.'' Да, впрочем, уж почему этого и не позволить заслуженному, почтенному человеку?

— Это другое дело, — сказал Тентетников. — Если бы он был старик, бедняк, не горд, не чванлив, не генерал, я бы тогда позволил ему говорить мне ''ты'' и принял бы даже почтительно.

«Он совсем дурак! — подумал про себя Чичиков. — Оборвышу позволить, а генералу не позволить!» И вслед за таким размышлением так возразил ему вслух:

— Хорошо; положим, он вас оскорбил, зато вы и поквитались с ним: он вам, и вы ему. Но расставаться навсегда из пустяка — помилуйте, на что же это похоже? Как же оставлять дело, которое только что началось? Если уже избрана цель, так тут уже нужно идти напролом. Что глядеть на то, что человек плюется! Человек всегда плюется; да вы не отыщете теперь во всем свете такого, который бы не плевался.

Тентетников совершенно озадачился этими словами, оторопел, глядел в глаза Павлу Ивановичу и думал про себя: «Престранный, однако ж, человек этот Чичиков!»

«Какой, однако же, чудак этот Тентетников!» — думал между тем Чичиков.

— Позвольте мне как-нибудь обделать это дело, — сказал он вслух. — Я могу съездить к его превосходительству и объясню, что случилось это с вашей стороны по недоразумению, по молодости и незнанью людей и света.

— Подличать перед ним я не намерен! — сказал сильно Тентетников.

— Сохрани Бог подличать! — сказал Чичиков и перекрестился. — Подействовать словом увещания, как благоразумный посредник, но подличать… Извините, Андрей Иванович, за мое доброе желанье и преданность, я даже не ожидал, чтобы слова &lt;мои&gt; принимали вы в таком обидном смысле!

— Простите, Павел Иванович, я виноват! — сказал тронутый Тентетников, схвативши признательно обе его руки. — Ваше доброе участие мне дорого, клянусь! Но оставим этот разговор, не будем больше никогда об этом говорить.

— В таком случае я поеду просто к генералу без причины, — сказал Чичиков.

— Зачем? — спросил Тентетников, в недоумении смотря на Чичикова.

— Засвидетельствовать почтенье, — сказал Чичиков.

«Какой странный человек этот Чичиков!» — подумал Тентетников.

«Какой странный человек этот Тентетников!» — подумал Чичиков.

— Так как моя бричка, — сказал Чичиков, — не пришла еще в надлежащее состояние, то позвольте мне взять у вас коляску. Я бы завтра же, эдак около десяти часов, к нему съездил.

— Помилуйте, что за просьба! Вы — полный господин, выбирайте какой хотите экипаж: всё в вашем распоряжении.

Они простились и разошлись спать, не без рассуждения о странностях друг друга.

Чудная, однако же, вещь: на другой день, когда подали Чичикову лошадей и вскочил он в коляску с легкостью почти военного человека, одетый в новый фрак, белый галстук и жилет, и покатился свидетельствовать почтение генералу, Тентетников пришел в такое волненье духа, какого давно не испытывал. Весь этот ржавый и дремлющий ход его мыслей превратился в деятельно-беспокойный. Возмущенье нервическое обуяло вдруг всеми чувствами доселе погруженного в беспечную лень байбака.

То садился он на диван, то подходил к окну, то принимался за книгу, то хотел мыслить, — безуспешное хотенье! — мысль не лезла к нему в голову. То старался ни о чем не мыслить, — безуспешное старание! — отрывки чего-то похожего на мысли, концы и хвостики мыслей лезли и отовсюду наклевывались к нему в голову. «Странное состоянье!» — сказал он и придвинулся к окну глядеть на дорогу, прорезавшую дуброву, в конце которой еще курилась не успевшая улечься пыль, поднятая уехавшей коляской. Но оставим Тентетникова и последуем за Чичиковым.

=== Глава вторая ===
В полчаса с небольшим кони пронесли Чичикова чрез десятиверстное пространство — сначала дубровою, потом хлебами, начинавшими зеленеть посреди свежей орани, потом горной окраиной, с которой поминутно открывались виды на отдаленья, — и широкою аллеею раскидистых лип внесли его в генеральскую деревню. Аллея лип превратилась в аллею тополей, огороженных снизу плетеными коробками, и уперлась в чугунные сквозные ворота, сквозь которые глядел кудряво-великолепный резной фронтон генеральского дома, опиравшийся на восемь колонн с коринфскими капителями. Пахнуло повсюду масляной краской, которою беспрерывно обновлялось все, ничему не давая состареться. Двор чистотой подобен был паркету. Подкативши к подъезду, Чичиков с почтеньем соскочил на крыльцо, приказал о себе доложить и был введен прямо в кабинет к генералу.

Генерал поразил его величественной наружностью. Он был на ту пору в атласном малиновом халате. Открытый взгляд, лицо мужественное, бакенбарды и большие усы с проседью, стрижка низкая, а на затылке даже под гребенку, шея толстая, широкая, так называемая в три этажа или в три складки с трещиной поперек, голос — бас с некоторою охрипью, движения генеральские. Генерал Бетрищев, как и все мы грешные, был одарен многими достоинствами и многими недостатками. То и другое, как случается в русском человеке, было набросано в нем в каком-то картинном беспорядке. Самопожертвованье, великодушье в решительные минуты, храбрость, ум — и ко всему этому — изрядная подмесь себялюбья, чесголюбья, самолюбия, мелочной щекотливости личной и многого того, без чего уже не обходится человек. Всех, которые ушли вперед его по службе, он не любил, выражался о них едко, в сардонических, колких эпиграммах. Всего больше доставалось от него его прежнему сотоварищу, которого считал он ниже себя и умом и способностями и который, однако же, обогнал его и был уже генерал-губернатором двух губерний, и как нарочно тех, в которых находились его поместья, так что он очутился как бы в зависимости от него. В отместку язвил он его при всяком случае, критиковал всякое распоряженье и видел во всех мерах и действиях его верх неразумия. Несмотря на доброе сердце, генерал был насмешлив. Вообще говоря, он любил первенствовать, любил фимиам, любил блеснуть и похвастаться умом, любил знать то, чего другие не знают, и не любил тех людей, которые знают что-нибудь такое, чего он не знает. Воспитанный полуиностранным воспитаньем, он хотел сыграть в то же время роль русского барина. С такой неровностью в характере, с такими крупными, яркими противуположностями, он должен был неминуемо встретить по службе кучу неприятностей, вследствие которых и вышел в отставку, обвиняя во всем какую-то враждебную партию и не имея великодушия обвинить в чем-либо себя самого. В отставке сохранил он ту же картинную, величавую осанку. В сертуке ли, во фраке ли, в халате — он был все тот же. От голоса до малейшего телодвиженья в нем все было властительное, повелевающее, внушавшее в низших чинах если не уважение, то по крайней мере робость.

Чичиков почувствовал то и другое: и уваженье и робость. Наклоня почтительно голову набок, начал он так:

— Счел долгом представиться вашему превосходительству. Питая уваженье к доблестям мужей, спасавших отечество на бранном поле, счел долгом представиться лично вашему превосходительству.

Генералу, как видно, не не понравился такой приступ. Сделавши весьма милостивое движенье головою, он сказал:

— Весьма рад познакомиться. Милости просим садиться. Вы где служили?

— Поприще службы моей, — сказал Чичиков, садясь в кресла не в середине, но наискось, и ухватившись рукою за ручку кресел, — началось в казенной палате, ваше превосходительство; дальнейшее же теченье оной продолжал в разных местах: был и в надворном суде, и в комиссии построения, и в таможне. Жизнь мою можно уподобить судну среди волн, ваше превосходительство. На терпенье, можно сказать, вырос, терпеньем воспоен, терпеньем спеленат, и сам, так сказать, не что другое, как одно терпенье. А уж сколько претерпел от врагов, так ни слова, ни краски не сумеют передать. Теперь же, на вечере, так сказать, жизни своей, ищу уголка, где бы провесть остаток дней. Приостановился же покуда у близкого соседа вашего превосходительства…

— У кого это?

— У Тентетникова, ваше превосходительство.

Генерал поморщился.

— Он, ваше превосходительство, весьма раскаивается в том, что не оказал должного уважения…

— К чему?

— К заслугам вашего превосходительства. Не находит слов. Говорит: «Если бы я только мог чему-нибудь… потому что, точно, говорит, умею ценить мужей, спасавших отечество», — говорит.

— Помилуйте, что ж он?.. Да ведь я не сержусь! — сказал смягчившийся генерал. — В душе моей я искренно полюбил его и уверен, что со временем он будет преполезный человек.

— Совершенно справедливо изволите выразиться, ваше превосходительство, преполезный человек, обладает даром слова и владеет пером.

— Но пишет, я чай, пустяки, какие-нибудь стишки?

— Нет, ваше превосходительство, не пустяки…

— Что ж такое?

— Он пишет… историю, ваше превосходительство.

— Историю! о чем историю?

— Историю… — Тут Чичиков остановился, и оттого ли, что перед ним сидел генерал, или просто чтобы придать более важности предмету, прибавил: — историю о генералах, ваше превосходительство.

— Как о генералах? о каких генералах?

— Вообще о генералах, ваше превосходительство, в общности… то есть, говоря собственно, об отечественных генералах, — сказал Чичиков, а сам подумал: «Чтой-то я за вздор такой несу!»

— Извините, я не очень понимаю… что ж это выходит, историю какого-нибудь времени, или отдельные биографии, и притом всех ли, или только участвовавших в двенадцатом году?

— Точно так, ваше превосходительство, участвовавших в двенадцатом году! — проговоривши это, он подумал в себе: «Хоть убей, не понимаю».

— Так что же он ко мне не приедет? Я бы мог собрать ему весьма много любопытных материалов.

— Не смеет, ваше превосходительство.

— Какой вздор! Из какого-нибудь пустого слова… Да я совсем не такой человек. Я, пожалуй, к нему сам готов приехать.

— Он к тому не допустит, он сам приедет, — сказал Чичиков, и в то же время подумал в себе: «Генералы пришлись, однако же, кстати; между тем ведь язык совершенно взболтнул сдуру».

В кабинете послышался шорох. Ореховая дверь резного шкафа отворилась сама собою. На обратной половине растворенной двери, ухватившись чудесной рукой за ручку двери, явилась живая фигурка. Если бы в темной комнате вдруг вспыхнула прозрачная картина, освещенная сзади лампою, она бы не поразила так, как эта сиявшая жизнью фигурка, которая точно предстала затем, чтобы осветить комнату. Казалось, как бы вместе с нею влетел солнечный луч в комнату, озаривши вдруг потолок, карниз и темные углы ее. Она казалась блистающего роста. Это было обольщенье; происходило это от необыкновенной стройности и гармонического соотношенья между собой всех частей тела, от головы до пальчиков. Одноцветное платье, на ней наброшенное, было наброшено с таким &lt;вкусом&gt;, что, казалось, швеи столиц делали совещанье между собой, как бы получше убрать ее. Это был обман. Оделась она кое-как, сама собой; в двух, трех местах схватила неизрезанный кусок ткани, и он прильнул и расположился вокруг нее в таких складках, что ваятель перенес бы их тотчас же на мрамор, и барышни, одетые по моде, все казались перед ней какими-то пеструшками. Несмотря на то что Чичикову почти знакомо было лицо ее по рисункам Андрея Ивановича, он смотрел на нее как оторопелый и после, уже очнувшись, заметил, что у ней был существенный недостаток, именно — недостаток толщины.

— Рекомендую вам мою баловницу! — сказал генерал, обратясь к Чичикову. — Однако ж, я вашего имени и отчества до сих пор не знаю.

— Впрочем, должно ли быть знаемо имя и отчество человека, не ознаменовавшего себя доблестями? — сказал Чичиков.

— Все же, однако ж, нужно знать…

— Павел Иванович, ваше превосходительство, — проговорил Чичиков, с легким наклоном головы набок.

— Уленька! Павел Иванович сейчас сказал преинтересную новость. Сосед наш Тентетников совсем не такой глупый человек, как мы полагали. Он занимается довольно важным делом: историей генералов двенадцатого года.

Улинька вдруг как бы вспыхнула и оживилась.

— Да кто же думал, что он глупый человек? — проговорила она быстро. — Это мог думать разве один только Вишнепокромов, которому ты веришь, папа, который и пустой и низкий человек!

— Зачем же низкий? Он пустоват, это правда, — сказал генерал.

— Он подловат и гадковат, не только что пустоват, — подхватила живо Улинька. — Кто так обидел своих братьев и выгнал из дому родную сестру, тот гадкий человек…

— Да ведь это рассказывают только.

— Рассказывать не будут напрасно. У тебя, отец, добрейшая душа и редкое сердце, но ты поступаешь так, что иной подумает о тебе совсем другое. Ты будешь принимать человека, о котором сам знаешь, что он дурен, потому что он только краснобай и мастер перед тобой увиваться.

— Душа моя! ведь мне ж не прогнать его, — сказал генерал.

— Зачем прогонять, но зачем и любить?!

— А вот и нет, ваше превосходительство, — сказал Чичиков Улиньке, с легким наклоном головы, с приятной улыбкой. — По христианству именно таких мы должны любить.

И тут же, обратясь к генералу, сказал с улыбкой, уже несколько плутоватой:

— Изволили ли, ваше превосходительство, слышать когда-нибудь о том, что такое — «полюби нас черненькими, а беленькими нас всякий полюбит»?

— Нет, не слыхал.

— А это преказусный анекдот, — сказал Чичиков с плутоватой улыбкой. — В имении, ваше превосходительство, у князя Гукзовского, которого, без сомнения, ваше превосходительство, изволите знать…

— Не знаю.

— Был управитель, ваше превосходительство, из немцев, молодой человек. По случаю поставки рекрут и прочего имел он надобность приезжать в город и, разумеется, подмазывать судейских. — Тут Чичиков, прищуря глаз, выразил в лице своем, как подмазываются судейские. — Впрочем, и они тоже полюбили, угощали его. Вот как-то один раз у них на обеде говорит он: «Что ж, господа, когда-нибудь и ко мне, в имение к князю». Говорят: «Приедем». Скоро после того случилось выехать суду на следствие, по делу, случившемуся во владениях графа Трехметьева, которого, ваше превосходительство, без сомнения, тоже изволите знать.

— Не знаю.

— Самого-то следствия они не делали, а всем судом заворотили на экономический двор, к старику, графскому эконому, да три дни и три ночи без просыпу — в карты. Самовар и пунш, разумеется, со стола не сходят. Старику-то они уж и надоели. Чтобы как-нибудь от них отделаться, он и говорит: «Вы бы, господа, заехали к княжому управителю немцу: он недалеко отсюда и вас ждет». — «А и в самом деле», — говорят, и сполупьяна, небритые и заспанные, как были, на телеги да к немцу… А немец, ваше превосходительство, надобно знать, в это время только что женился. Женился на институтке, молоденькой, субтильной (Чичиков выразил в лице своем субтильность). Сидят они двое за чаем, ни о чем не думая, вдруг отворяются двери — и ввалилось сонмище.

— Воображаю — хороши! — сказал генерал, смеясь.

— Управитель так и оторопел, говорит: «Что вам угодно?» — «А! говорят, так вот ты как!» И вдруг, с этим словом, перемена лиц и физиогномии… «За делом! Сколько вина выкуривается по именью? Покажите книги!» Тот сюды-туды. «Эй, понятых!» Взяли, связали, да в город, да полтора года и просидел немец в тюрьме.

— Вот на! — сказал генерал.

Улинька всплеснула руками.

— Жена — хлопотать! — продолжал Чичиков. — Ну, что ж может какая-нибудь неопытная молодая женщина? Спасибо, что случились добрые люди, которые посоветовали пойти на мировую. Отделался он двумя тысячами да угостительным обедом. И на обеде, когда все уже развеселились, и он также, вот и говорят они ему: «Не стыдно ли тебе так поступить с нами? Ты все бы хотел нас видеть прибранными, да выбритыми, да во фраках. Нет, ты ''полюби нас черненькими, а беленькими нас всякий полюбит».''

Генерал расхохотался; болезненно застонала Улинька.

— Я не понимаю, папа, как ты можешь смеяться! — сказала она быстро. Гнев отемнил прекрасный лоб ее… — Бесчестнейший поступок, за который я не знаю, куды бы их следовало всех услать…

— Друг мой, я их ничуть не оправдываю, — сказал генерал, — но что ж делать, если смешно? Как бишь: «полюби нас беленькими»?..

— Черненькими, ваше превосходительство, — подхватил Чичиков.

— Полюби нас черненькими, а беленькими нас всякий полюбит. Ха, ха, ха, ха.

И туловище генерала стало колебаться от смеха. Плечи, носившие некогда густые эполеты, тряслись, точно как бы носили и поныне густые эполеты.

Чичиков разрешился тоже муждуиметием смеха, но, из уважения к генералу, пустил его на букву э: хе, хе, хе, хе, хе! И туловище его также стало колебаться от смеха, хотя плечи и не тряслись, потому что не носили густых эполет.

— Воображаю, хорош был небритый суд! — говорил генерал, продолжая смеяться.

— Да, ваше превосходительство, как бы то ни было… без просыпу… трехдневное бдение — тот же пост: поизнурились, поизнурились! — говорил Чичиков, продолжая смеяться.

Улинька опустилась в кресла и закрыла рукой прекрасные глаза: как бы досадуя на то, что не с кем было поделиться негодованием, сказала она:

— Я не знаю, меня только берет одна досада.

В самом деле, необыкновенно странны были своею противуположностью те чувства, которые родились в сердцах троих беседовавших людей. Одному была смешна неповоротливая ненаходчивость немца. Другому смешно было оттого, что смешно изворотились плуты. Третьему было грустно, что безнаказанно совершился несправедливый поступок. Не было только четвертого, который бы задумался именно над этими словами, произведшими смех в одном и грусть в другом. Что значит, однако же, что и в паденье своем гибнущий грязный человек требует любви к себе? Животный ли инстинкт это? или слабый крик души, заглушённый тяжелым гнетом подлых страстей, еще пробивающийся сквозь деревенеющую кору мерзостей, еще вопиющий: «Брат, спаси!» Не было четвертого, которому бы тяжелей всего была погибающая душа его брата.

— Я не знаю, — говорила Улинька, отнимая от лица руку, — меня одна только досада берет.

— Только, пожалуйста, не гневайся на нас, — сказал генерал. — Мы тут ни в чем не виноваты. Поцелуй меня и уходи к себе, потому что я сейчас буду одеваться к обеду. Ведь ты, — сказал генерал, вдруг обратясь к Чичикову, — обедаешь у меня?

— Если только ваше превосходительство…

— Без церемонии. Щи есть!

Чичиков приятно наклонил голову, и когда приподнял потом ее вверх, он уже не увидал Улиньки. Она исчезнула. Наместо ее предстал, в густых усах и бакенбардах, великан-камердинер, с серебряной лоханкой и рукомойником в руках.

— Ты мне позволишь одеваться при тебе? — сказал генерал, скидая халат и засучивая рукава рубашки на богатырских руках.

— Помилуйте, не только одеваться, но можете совершать при мне все, что угодно вашему превосходительству, — сказал Чичиков.

Генерал стал умываться, брызгаясь и фыркая, как утка. Вода с мылом летела во все стороны.

— Как бишь? — сказал он, вытирая со всех сторон свою толстую шею, — полюби нас беленькими?..

— Черненькими, ваше превосходительство.

— Полюби нас черненькими, а беленькими нас всякий полюбит. Очень, очень хорошо!

Чичиков был в духе необыкновенном; он чувствовал какое-то вдохновенье.

— Ваше превосходительство! — сказал он.

— Что? — сказал генерал.

— Есть еще одна история.

— Какая?

— История тоже смешная, но мне-то от ней не смешно. Даже так, что если ваше превосходительство…

— Как так?

— Да вот, ваше превосходительство, как!.. — Тут Чичиков осмотрелся и, увидя, что камердинер с лоханкой вышел, начал так: — Есть у меня дядя, дряхлый старик. У него триста душ и, кроме меня, наследников никого. Сам управлять именьем, по дряхлости, не может, а мне не передает тоже. И какой странный приводит резон: «Я, говорит, племянника не знаю; может быть, он мот. Пусть он докажет мне, что он надежный человек, пусть приобретет прежде сам собой триста душ, тогда я ему отдам и свои триста душ».

— Какой дурак!

— Справедливо изволили заметить, ваше превосходительство. Но представьте же теперь мое положение… — Тут Чичиков, понизивши голос, стал говорить как бы по секрету: — У него в доме, ваше превосходительство, есть ключница, а у ключницы дети. Того и смотри, все перейдет им.

— Выжил глупый старик из ума и больше ничего, — сказал генерал. — Только я не вижу, чем тут я могу пособить.

— Я придумал вот что. Теперь, покуда новые ревижские сказки не поданы, у помещиков больших имений наберется немало, наряду с душами живыми, отбывших и умерших… Так если, например, ваше превосходительство передадите мне их в таком виде, как бы они были живые, с совершением купчей крепости, я бы тогда эту крепость представил старику, и он, как ни вертись, а наследство бы мне отдал.

Тут генерал разразился таким смехом, каким вряд ли когда смеялся человек: как был, так и повалился он в кресла; голову забросил назад и чуть не захлебнулся. Весь дом встревожился. Предстал камердинер. Дочь прибежала в испуге.

— Папа, что с тобой случилось?

— Ничего, мой друг. Ха, ха, ха! Ступай к себе, мы сейчас явимся обедать. Ха, ха, ха!

И несколько раз задохнувшись, вырывался с новою силой генеральский хохот, раздаваясь от передней до последней комнаты в высоких, звонких генеральских покоях.

Чичиков с беспокойством ожидал конца этому необыкновенному смеху.

— Ну, брат, извини: тебя сам черт угораздил на такую штуку. Ха, ха, ха! Попотчевать старика, подсунуть ему мертвых! Ха, ха, ха, ха! Дядя-то, дядя! В каких дураках дядя! Ха, ха, ха, ха!

Положение Чичикова было конфузное: тут же стоял камердинер, разинувши рот и выпуча глаза.

— Ваше превосходительство, ведь смех этот выдумали слезы, — сказал он.

— Извини, брат! Ну, уморил. Да я бы пятьсот тысяч дал за то только, чтобы посмотреть на твоего дядю в то время, как ты поднесешь ему купчую на мертвые души. Да что, он слишком стар? Сколько ему лет?

— Восемьдесят лет, ваше превосходительство. Но это келейное, я бы… чтобы… — Чичиков посмотрел значительно в лицо генерала и в то же время искоса на камердинера.

— Поди вон, братец. Придешь после, — сказал генерал камердинеру. Усач удалился.

— Да, ваше превосходительство… Это, ваше превосходительство, дело такое, что я бы хотел его подержать в секрете…

— Разумеется, я это очень понимаю. Экой дурак старик! Ведь придет же в восемьдесят лет этакая дурь в голову! Да что, он с виду как? бодр? держится еще на ногах?

— Держится, но с трудом.

— Экой дурак! И зубы есть?

— Два зуба всего, ваше превосходительство.

— Экой осел! Ты, братец, не сердись… а ведь он осел.

— Точно так, ваше превосходительство. Хоть он мне и родственник, и тяжело сознаваться в этом, но действительно — осел.

Впрочем, как читатель может смекнуть и сам, Чичикову не тяжело было в этом сознаться, тем более что вряд ли у него был когда-либо какой дядя.

— Так если, ваше превосходительство, будете уже так добры…

— Чтобы отдать тебе мертвых душ? Да за такую выдумку я их тебе с землей, с жильем! Возьми себе все кладбище! Ха, ха, ха, ха! Старик-то, старик! Ха, ха, ха, ха! В каких дураках! Ха, ха, ха, ха!

И генеральский смех пошел отдаваться вновь по генеральским покоям&lt;ref&gt;''Окончание главы отсутствует. В первом издании глав второго тома «Мертвых душ» (1855) имеется примечание: «Здесь пропущено примирение генерала Бетрищева с Тентетниковым; обеду генерала и беседа их о двенадцатом годе; помолвка Улиньки за Тентетниковым; молитва ее и плач на гробе матери; беседа помолвленных в саду. Чичиков отправляется, по поручению генерала Бетрищева, к родственникам его, для извещения о помолвке дочери, и едет к одному из этих родственников, полковнику Кошкареву».''&lt;/ref&gt;.

=== Глава третья ===
«Нет, я не так, — говорил Чичиков, очутившись опять посреди открытых полей и пространств, — нет, я не так распоряжусь. Как только, даст Бог, все покончу благополучно и сделаюсь действительно состоятельным, зажиточным человеком, я поступлю тогда совсем иначе: будет у меня и повар, и дом, как полная чаша, но будет и хозяйственная часть в порядке. Концы сведутся с концами, да понемножку всякий год будет откладываться сумма и для потомства, если только Бог пошлет жене плодородье…» — Эй ты — дурачина!

Селифан и Петрушка оглянулись оба с козел.

— А куда ты едешь?

— Да так изволили приказывать, Павел Иванович, — к полковнику Кошкареву, — сказал Селифан.

— А дорогу расспросил?

— Я, Павел Иванович, изволите видеть, так как все хлопотал около коляски, так оно-с… генеральского конюха только видел… А Петрушка расспрашивал у кучера.

— Вот и дурак! На Петрушку, сказано, не полагаться: Петрушка бревно.

— Ведь тут не мудрость какая, — сказал Петрушка, глядя искоса, — окроме того, что, опустясь с горы, взять попрямей, ничего больше и нет.

— А ты, окроме сивухи, ничего больше, чай, и в рот не брал? Чай, и теперь налимонился?

Увидя, что речь повернула вона в какую сторону, Петрушка закрутил только носом. Хотел он было сказать, что даже и не пробовал, да уж как-то и самому стало стыдно.

— В коляске-с хорошо-с ехать, — сказал Селифан, оборотившись.

— Что?

— Говорю, Павел Иванович, что в коляске-де вашей милости хорошо-с ехать, получше-с, как в бричке — не трясет.

— Пошел, пошел! Тебя ведь не спрашивают об этом.

Селифан хлыснул слегка бичом по крутым бокам лошадей и поворотил речь к Петрушке:

— Слышь, мужика Кошкарев барин одел, говорят, как немца; поодаль и не распознаешь, — выступает по-журавлиному, как немец. И на бабе не то чтобы платок, как бывает, пирогом или кокошник на голове, а немецкий капор такой, как немки ходят, знашь, в капорах, — так капор называется, знашь, капор. Немецкий такой капор.

— А тебя как бы нарядить немцем да в капор! — сказал Петрушка, острясь над Селифаном и ухмыльнувшись. Но, что за рожа вышла из этой усмешки! И подобья не было на усмешку, а точно как бы человек, доставши себе в нос насморк и силясь при насморке чихнуть, не чихнул, но так и остался в положенье человека, собирающегося чихнуть.

Чичиков заглянул из-под низа ему в рожу, желая знать, что там делается, и сказал: «Хорош! а еще воображает, что красавец!» Надобно сказать, что Павел Иванович был сурьезно уверен в том, что Петрушка влюблен в красоту свою, тогда как последний временами позабывал, есть ли у него даже вовсе рожа.

— Вот как бы догадались было, Павел Иванович, — сказал Селифан, оборотившись с козел, — чтобы выпросить у Андрея Ивановича другого коня, в обмен на чубарого; он бы, по дружественному расположению к вам, не отказал бы, а это конь-с, право, подлец-лошадь и помеха.

— Пошел, пошел, не болтай! — сказал Чичиков и про себя подумал: «В самом деле, напрасно я не догадался».

Легким ходом неслась тем временем легкая на ходу коляска. Легко подымалась и вверх, хотя подчас и неровна был дорога; легко опускалась и под гору, хотя и беспокойны были спуски проселочных дорог. С горы спустились. Дорога шла лугами через извивы реки, мимо мельниц. Вдали мелькали пески, выступали картинно одна из-за другой осиновые рощи; быстро пролетали мимо их кусты лоз, тонкие ольхи и серебристые тополи, ударявшие ветвями сидевших на козлах Селифана и Петрушку. С последнего ежеминутно сбрасывали они картуз. Суровый служитель соскакивал с козел, бранил глупое дерево и хозяина, который насадил его, но привязать картуза или даже придержать рукою не догадался, все надеясь на то, что авось дальше не случится. Деревья же становились гуще: к осинам и ольхам начала присоединяться береза, и скоро образовалась вокруг лесная гущина. Свет солнца сокрылся. Затемнели сосны и ели. Непробудный мрак бесконечного леса сгущался и, казалось, готовился превратиться в ночь. И вдруг промеж дерев — свет, там и там промеж ветвей и пней, точно живое серебро или зеркало. Лес стал освещаться, деревья редеть, послышались крики — и вдруг перед ними озеро. Водная равнина версты четыре в поперечнике, вокруг дерева, позади их избы. Человек двадцать, по пояс, по плеча и по горло в воде, тянули к супротивному берегу невод. Посреди их плавал проворно, кричал и хлопотал за всех человек, почти такой же меры в вышину, как и в толщину, круглый кругом, точный арбуз. По причине толщины, он уже не мог ни в каком случае потонуть и как бы ни кувыркался, желая нырнуть, вода бы его все выносила наверх; и если бы село к нему на спину еще двое человек, он бы, как упрямый пузырь, остался с ними на верхушке воды, слегка только под ними покряхтывал да пускал носом и ртом пузыри.

— Этот, Павел Иванович, — сказал Селифан, оборотясь с козел, — должен быть барин, полковник Кошкарев.

— Отчего?

— Оттого, что тело у него, изволите видеть, побелей, чем у других, и дородство почтительное, как у барина.

Крики между тем становились явственней. Скороговоркой и звонко выкрикивал барин-арбуз:

— Передавай, передавай, Денис, Козьме! Козьма, бери хвост у Дениса! Фома Большой, напирай туды же, где и Фома Меньшой! Заходи справа, справа заходи! Стой, стой, черт вас побери обеих! Запутали меня самого в невод! Зацепили, говорю, проклятые, зацепили за пуп.

Влачители правого крыла остановились, увидя, что действительно случилась непредвиденная оказия: барин запутался в сети.

— Вишь ты, — сказал Селифан Петрушке, — потащили барина, как рыбу.

Барин барахтался и, желая выпутаться, перевернулся на спину, брюхом вверх, запутавшись еще в сетку. Боясь оборвать сеть, плыл он вместе с пойманною рыбою, приказавши себя перехватить только поперек веревкой. Перевязавши его веревкой, бросили конец ее на берег. Человек с двадцать рыбаков, стоявших на берегу, подхватили конец и стали бережно тащить его. Добравшись до мелкого места, барин стал на ноги, покрытый клетками сети, как в летнее время дамская ручка под сквозной перчаткой, — взглянул вверх и увидел гостя, в коляске въезжавшего на плотину. Увидя гостя, кивнул он головой. Чичиков снял картуз и учтиво раскланялся с коляски.

— Обедали? — закричал барин, подходя с пойманною рыбою на берег, держа одну руку над глазами козырьком в защиту от солнца, другую же пониже — на манер Венеры Медицейской, выходящей из бани.

— Нет, — сказал Чичиков.

— Ну, так благодарите же Бога.

— А что? — спросил Чичиков любопытно, держа над головою картуз.

— А вот что! — сказал барин, очутившись на берегу вместе с коропами и карасями, которые бились у ног его и прыгали на аршин от земли. — Это ничего, на это не глядите; а вот штука, вон где!.. А покажите-ка, Фома Большой, осетра. — Два здоровых мужика вытащили из кадушки какое-то чудовище. — Каков князек? из реки зашел!

— Да это целый князь! — сказал Чичиков.

— Вот то-то же. Поезжайте-ка вы теперь вперед, а я за вами. Кучер, ты, братец, возьми дорогу пониже, через огород. Побеги, телепень Фома Меньшой, снять перегородку. А я за вами — как тут, прежде чем успеете оглянуться.

«Полковник чудаковат», — подумал &lt;Чичиков&gt;, проехавши наконец бесконечную плотину и подъезжая к избам, из которых одни, подобно стаду уток, рассыпались по косогору возвышенья, а другие стояли внизу на сваях, как цапли. Сети, невода, бредни развешаны были повсюду. Фома Меньшой снял перегородку, коляска проехала огородом и очутилась на площади возле устаревшей деревянной церкви. За церковью, подальше, видны были крыши господских строений.

— А вот я и здесь! — раздался голос сбоку. Чичиков оглянулся. Барин уже ехал возле него, одетый, на дрожках — травяно-зеленый нанковый сюртук, желтые штаны и шея без галстука, на манер купидона! Боком сидел он на дрожках, занявши собою все дрожки. Чичиков хотел было что-то сказать ему, но толстяк уже исчез. Дрожки показались на другой стороне, и только слышался голос: «Щуку и семь карасей отнесите повару-телепню, а осетра подавай сюда: я его свезу сам на дрожках». Раздались снова голоса: «Фома Большой да Фома Меньшой! Козьма да Денис!» Когда же подъехал он к крыльцу дома, к величайшему изумленью его, толстый барин был уже на крыльце и принял его в свои объятья. Как он успел так слетать, было непостижимо. Они поцеловались троекратно навкрест.

— Я привез вам поклон от его превосходительства, — сказал Чичиков.

— От какого превосходительства?

— От родственника вашего, от генерала Александра Дмитриевича.

— Кто это Александр Дмитриевич?

— Генерал Бетрищев, — отвечал Чичиков с некоторым изумлением.

— Не знаю-с, незнаком.

Чичиков пришел еще в большее изумление.

— Как же это?.. Я надеюсь по крайней мере, что имею удовольствие говорить с полковником Кошкаревым?

— Петр Петрович Петух, Петух Петр Петрович! — подхватил хозяин.

Чичиков остолбенел.

— Вот тебе на! Как же вы, дураки, — сказал он, оборотившись к Селифану и Петрушке, которые оба разинули рты и выпучили глаза, один сидя на козлах, другой стоя у дверец коляски, — как же вы, дураки? Ведь вам сказано — к полковнику Кошкареву… А ведь это Петр Петрович Петух…

— Ребята сделали отлично! — сказал Петр Петрович. — За это вам по чапорухе водки и кулебяка в придачу. Откладывайте коней и ступайте сей же час в людскую!

— Я совещусь, — говорил Чичиков, раскланиваясь, — такая нежданная ошибка…

— Не ошибка, — живо проговорил Петр Петрович Петух, — не ошибка. Вы прежде попробуйте, каков обед, да потом скажете: ошибка ли это? Покорнейше прошу, — сказал &lt;он&gt;, взявши Чичикова под руку и вводя его во внутренние покои.

Чичиков, чинясь, проходил в дверь боком, чтоб дать и хозяину пройти с ним вместе; но это было напрасно: хозяин бы не прошел, да его уж и не было. Слышно было только, как раздавались его речи по двору: «Да что ж Фома Большой? Зачем он до сих пор не здесь? Ротозей Емельян, беги к повару-телепню, чтобы потрошил поскорей осетра. Молоки, икру, потроха и лещей в уху, а карасей — в соус. Да раки, раки! Ротозей Фома Меньшой, где же раки? раки, говорю, раки?!» И долго раздавались всё — раки да раки.

— Ну, хозяин захлопотался, — сказал Чичиков, садясь в кресла и осматривая углы и стены.

— А вот я и здесь, — сказал, входя, хозяин и ведя за собой двух юношей, в летних сюртуках. Тонкие, точно ивовые хлысты, выгнало их вверх почти на целый аршин выше Петра Петровича.

— Сыны мои, гимназисты. Приехали на праздники. Николаша, ты побудь с гостем, а ты, Алексаша, ступай за мной.

И снова исчезнул Петр Петрович Петух.

Чичиков занялся с Николашей. Николаша был говорлив. Он рассказал, что у них в гимназии не очень хорошо учат, что больше благоволят к тем, которых маменьки шлют побогаче подарки, что в городе стоит Ингерманландский гусарский полк; что у ротмистра Ветвицкого лучше лошадь, нежели у самого полковника, хотя поручик Взъемцев ездит гораздо его почище.

— А что, в каком состоянье имение вашего батюшки? — спросил Чичиков.

— Заложено, — сказал на это сам батюшка, снова очутившийся в гостиной, — заложено.

Чичикову осталось сделать то же самое движенье губами, которое делает человек, как дело идет на нуль и оканчивается ничем.

— Зачем же вы заложили? — спросил он.

— Да так. Все пошли закладывать, так зачем же отставать от других! Говорят, выгодно. Притом же все жил здесь, дай-ка еще попробую прожить в Москве.

«Дурак, дурак! — думал Чичиков, — промотает все, да и детей сделает мотишками. Оставался бы себе, кулебяка, в деревне».

— А ведь я знаю, что вы думаете, — сказал Петух.

— Что? — спросил Чичиков, смутившись.

— Вы думаете: «Дурак, дурак этот Петух! зазвал обедать, а обеда до сих пор нет». Будет готов, почтеннейший. Не успеет стриженая девка косы заплесть, как он поспеет.

— Батюшка, Платон Михалыч едет! — сказал Алексаша, глядя в окно.

— Верхом на гнедой лошади! — подхватил Николаша, нагибаясь к окну. — Ты думаешь, Алексаша, наш чагравый хуже его?

— Хуже не хуже, но выступка не такая.

Между ними завязался спор о гнедом и чагравом.

Между тем вошел в комнату красавец — стройного роста, светло-русые блестящие кудри и темные глаза. Гремя медным ошейником, мордатый пес, собака-страшилище, вошел вослед за ним.

— Обедали? — спросил Петр Петрович Петух.

— Обедал, — сказал гость.

— Что ж вы, смеяться, что ли, надо мной приехали? — сказал, сердясь, Петух. — Что мне в вас после обеда?

— Впрочем, Петр Петрович, — сказал гость, усмехнувшись, — могу вас утешить тем, что ничего не ел за обедом: совсем нет аппетита.

— А каков был улов, если б вы видели! Какой осетрище пожаловал! Карасей и не считали.

— Даже завидно вас слушать, — сказал гость. — Научите меня быть так же веселым, как вы.

— Да от &lt;чего&gt; же скучать? помилуйте! — сказал хозяин.

— Как отчего скучать? — оттого, что скучно.

— Мало едите, вот и все. Попробуйте-ка хорошенько пообедать. Ведь это в последнее время выдумали скуку. Прежде никто не скучал.

— Да полно хвастать! Будто уж вы никогда не скучали?

— Никогда! Да и не знаю, даже и времени нет для скучанья. Поутру проснешься — ведь нужно пить чай, и тут ведь приказчик, а тут и на рыбную ловлю, а тут и обед. После обеда не успеешь всхрапнуть, а тут и ужин, а после пришел повар — заказывать нужно на завтра обед. Когда же скучать?

Во все время разговора Чичиков рассматривал гостя.

Платон Михалыч Платонов был Ахиллес и Парид вместе: стройное сложенье, картинный рост, свежесть — все было собрано в нем. Приятная усмешка с легким выраженьем иронии как бы еще усиливала его красоту. Но, несмотря на все это, было в нем что-то неоживленное и сонное. Страсти, печали и потрясения не навели морщины на девственное, свежее его лицо, но с тем вместе и не оживили его.

— Признаюсь, я тоже, — произнес Чичиков, — не могу понять, если позволите так заметить, не могу понять, как при такой наружности, как ваша, скучать. Конечно, могут быть причины другие: недостача денег, притесненья от каких-нибудь злоумышленников, как есть иногда такие, которые готовы покуситься даже на самую жизнь.

— В том-то &lt;и дело&gt;, что ничего этого нет, — сказал Платонов. — Поверите ли, что иной раз я бы хотел, чтобы это было, чтобы какая-нибудь тревога и волненья. Ну, хоть бы просто рассердил меня кто-нибудь. Но нет! Скучно — да и только.

— Не понимаю. Но, может быть, именье у вас недостаточное, малое количество душ?

— Ничуть, у нас с братом земли на десять тысяч десятин и при них тысяча душ крестьян.

— И при этом скучать. Непонятно! Но, может быть, именье в беспорядке? были неурожаи, много людей вымерло?

— Напротив, всё в наилучшем порядке, и брат мой отличнейший хозяин.

— Не понимаю! — сказал Чичиков и пожал плечами.

— А вот мы скуку сейчас прогоним, — сказал хозяин. — Бежи, Алексаша, проворней на кухню и скажи повару, чтобы поскорей прислал нам расстегайчиков. Да где ж ротозей Емельян и вор Антошка? Зачем не дают закуски?

Но дверь растворилась. Ротозей Емельян и вор Антошка явились с салфетками, накрыли стол, поставили поднос с шестью графинами разноцветных настоек. Скоро вокруг подносов и графинов обстановилось ожерелье тарелок — икра, сыры, соленые грузди, опенки, да новые приносы из кухни чего-то в закрытых тарелках, сквозь которые слышно было ворчавшее масло. Ротозей Емельян и вор Антошка были народ хороший и расторопный. Названья эти хозяин давал только потому, что без прозвищ все как-то выходило пресно, а он пресного не любил; сам был добр душой, но словцо любил пряное. Впрочем, и люди за это не сердились.

Закуске последовал обед. Здесь добродушный хозяин сделался совершенным разбойником. Чуть замечал у кого один кусок, подкладывал ему тут же другой, приговаривая: «Без пары ни человек, ни птица не могут жить на свете». Съедал гость два — подваливал ему третий, приговаривая: «Что ж за число два? Бог любит троицу». Съедал гость три — он ему: «Где ж бывает телега о трех колесах? Кто ж строит избу о трех углах?» На четыре у него была опять поговорка, на пять — тоже. Чичиков съел чего-то чуть не двенадцать ломтей и думал: «Ну, теперь ничего не приберет больше хозяин». Не тут-то было: хозяин, не говоря ни слова, положил ему на тарелку хребтовую часть теленка, жаренного на вертеле, лучшую часть, какая ни была, с почками, да и какого теленка!

— Два года воспитывал на молоке, — сказал хозяин, — ухаживал, как за сыном!

— Не могу, — сказал Чичиков.

— Да вы попробуйте, да потом скажите: не могу!

— Не взойдет. Нет места.

— Да ведь и в церкви не было места. Взошел городничий — нашлось. А ведь была такая давка, что и яблоку негде было упасть. Вы только попробуйте: этот кусок — тот же городничий.

Попробовал Чичиков — действительно, кусок был вроде городничего. Нашлось ему место, а казалось, ничего нельзя было поместить.

С винами была тоже история. Получивши деньги из ломбарда, Петр Петрович запасся провизией на десять лет вперед. Он то и дело подливал да подливал; чего ж не допивали гости, давал допить Алексаше и Николаше, которые так и хлопали рюмка за рюмкой, а встали из-за стола — как бы ни в чем не бывали, точно выпили по стакану воды. С гостьми было не то: в силу, в силу перетащились они на балкон и в силу поместились в креслах. Хозяин, как сел в свое, какое-то четырехместное, так тут же и заснул. Тучная собственность его превратилась в кузнецкий мех. Через открытый рот и носовые ноздри начала она издавать какие-то звуки, какие не бывают и в новой музыке. Тут было все — и барабан, и флейта, и какой-то отрывистый звук, точно собачий лай.

— Эк его насвистывает! — сказал Платонов.

Чичиков рассмеялся.

— Разумеется, если этак пообедать, — заговорил Платонов, — как тут прийти скуке! тут сон придет.

— Да, — говорил Чичиков лениво. Глазки стали у него необыкновенно маленькие. — А все-таки, однако ж, извините, не могу понять, как можно скучать. Против скуки есть так много средств.

— Какие же?

— Да мало ли для молодого человека! Можно танцевать, играть на каком-нибудь инструменте… а не то — жениться.

— На ком? скажите.

— Да будто в окружности нет хороших и богатых невест?

— Да нет.

— Ну, поискать в других местах, поездить. — Тут богатая мысль сверкнула в голове Чичикова, глаза его стали побольше. — Да вот прекрасное средство! — сказал он, глядя в глаза Платонову.

— Какое?

— Путешествие.

— Куды ж ехать?

— Да если вам свободно, так поедем со мной, — сказал Чичиков и подумал про себя, глядя на Платонова: «А это было бы хорошо: тогда бы можно издержки пополам, а подчинку коляски отнести вовсе на его счет».

— А вы куда едете?

— Да как сказать — куда? Еду я покуда не столько по своей надобности, сколько по надобности другого. Генерал Бетрищев, близкий приятель и, можно сказать, благотворитель, просил навестить родственников… Конечно, родственники родственниками, но отчасти, так сказать, и для самого себя; ибо видеть свет, коловращенье людей — кто что ни говори, есть как бы живая книга, вторая наука.

Платонов задумался.

Чичиков между тем так помышлял: «Право, было &lt;бы&gt; хорошо! Можно даже и так, что все издержки будут на его счет. Можно даже сделать и так, чтобы отправиться на его лошадях, а мои покормятся у него в деревне. Для сбереженья можно и коляску оставить у него в деревне, а в дорогу взять его коляску».

«Что ж? Почему ж не проездиться? — думал между тем Платонов. — Авось-либо будет повеселее. Дома же мне делать нечего, хозяйство и без того на руках у брата; стало быть, расстройства никакого. Почему ж, в самом деле, не проездиться?»

— А согласны ли вы, — сказал он вслух, — погостить у брата денька два? Иначе он меня не отпустит.

— С большим удовольствием. Хоть три.

— Ну, если так — по рукам! Едем! — сказал, оживляясь, Платонов.

— Браво! — сказал Чичиков, хлопнув по руке его. — Едем!

— Куда? куда? — воскликнул хозяин, проснувшись и выпуча на них глаза. — Нет, государи, и колеса приказано снять с вашей коляски, а ваш жеребец, Платон Михайлыч, отсюда теперь за пятнадцать верст. Нет, вот вы сегодня переночуйте, а завтра после раннего обеда и поезжайте себе.

«Вот тебе на!» — подумал Чичиков. Платонов ничего на это не сказал, зная, что Петух держался обычаев своих крепко. Нужно было остаться.

Зато награждены они были удивительным весенним вечером. Хозяин устроил гулянье на реке. Двенадцать гребцов, в двадцать четыре весла, с песнями, понесли их по гладкому хребту зеркального озера. Из озера они пронеслись в реку, беспредельную, с пологими берегами по обе стороны. Хоть бы струйкой шевельнулись воды. На катере они пили с калачами чай, подходя ежеминутно под протянутые впоперек реки канаты для ловли рыбы снастью. Еще до чаю &lt;хозяин&gt; успел раздеться и выпрыгнуть в реку, где барахтался и шумел с полчаса с рыбаками, покрикивая на Фому Большого и Кузьму, и, накричавшись, нахлопотавшись, намерзнувшись в воде, очутился на катере с аппетитом и так пил чай, что было завидно. Тем временем солнце зашло. Осталась небесная ясность. Крики отдавались звонче. Наместо рыбаков показались повсюду у берегов группы купающихся ребятишек: хлопанье по воде, смех отдавались далече. Гребцы, хвативши разом в двадцать четыре весла, подымали вдруг все весла вверх, и катер сам собой, как легкая птица, стремился по недвижной зеркальной поверхности. Здоровый, свежий, как девка, детина, третий от руля, запевал звонко один, вырабатывая чистым голосом; пятеро подхватывало, шестеро выносило — и разливалась беспредельная, как Русь, песня; и, заслонивши ухо рукой, как бы терялись сами певцы в ее беспредельности. Становилося как-то льготно, и думал Чичиков: «Эх, право, заведу себе когда-нибудь деревеньку!» — «Ну, что тут хорошего, — думал Платонов, — в этой заунывной песне? от ней еще большая тоска находит на душу».

Возвращались назад уже сумерками. Весла ударяли впотьмах по водам, уже не отражавшим неба. Едва видны были по берегам озера огоньки. Месяц подымался, когда они пристали к берегу. Повсюду на треногах варили рыбаки уху, все из ершей да из животрепещущей рыбы. Все уже было дома. Гуси, коровы, козы давно уже были пригнаны, и самая пыль от них уже давно улеглась, и пастухи, пригнавшие их, стояли у ворот, ожидая крынки молока и приглашенья к ухе. Там и там слышались говор и гомон людской, громкое лаянье собак своей деревни и отдаленное — чужих деревень. Месяц подымался, стали озаряться потемки; и все наконец озарилось — и озеро и избы; побледнели огни; стал виден дым из труб, осеребренный лучами. Николаша и Алексаша пронеслись в это время перед ними на двух лихих жеребцах, в обгонку друг друга; пыль за ними поднялась, как от стада баранов. «Эх, право, заведу себе когда-нибудь деревеньку!» — думал Чичиков. Бабенка и маленькие Чичонки начали ему снова представляться. Кого ж не разогреет такой вечер?

А за ужином опять объелись. Когда вошел Павел Иванович в отведенную комнату для спанья и, ложась в постель, пощупал животик свой: «Барабан! — сказал, — никакой городничий не взойдет!» Надобно же было такому стеченью обстоятельств: за стеной был кабинет хозяина. Стена была тонкая, и слышалось все, что там ни говорилось. Хозяин заказывал повару, под видом раннего завтрака, на завтрашний день, решительный обед. И как заказывал! У мертвого родился бы аппетит. И губами подсасывал, и причмокивал. Раздавалось только: «Да поджарь, да дай взопреть хорошенько!» А повар приговаривал тоненькой фистулой: «Слушаю-с. Можно-с. Можно-с и такой».

— Да кулебяку сделай на четыре угла. В один угол положи ты мне щеки осетра да вязигу, в другой запусти гречневой кашицы, да грибочков с лучком, да молок сладких, да мозгов, да еще чего знаешь там этакого…

— Слушаю-с. Можно будет и так.

— Да чтобы с одного боку она, понимаешь — зарумянилась бы, а с другого пусти ее полегче. Да исподку-то, исподку-то, понимаешь, пропеки ее так, чтобы рассыпалась, чтобы всю ее проняло, знаешь, соком, чтобы и не услышал ее во рту — как снег бы растаяла.

«Черт побери! — думал Чичиков, ворочаясь. — Просто не даст спать!»

— Да сделай ты мне свиной сычуг. Положи в середку кусочек льду, чтобы он взбухнул хорошенько. Да чтобы к осетру обкладка, гарнир-то, гарнир-то чтобы был побогаче! Обложи его раками, да поджаренной маленькой рыбкой, да проложи фаршецом из снеточков, да подбавь мелкой сечки, хренку, да груздочков, да репушки, да морковки, да бобков, да нет ли еще там какого коренья?

— Можно будет подпустить брюкву или свеклу звездочкой, — сказал повар.

— Подпусти и брюкву и свеклу. А к жаркому ты сделай мне вот какую обкладку…

— Пропал совершенно сон! — сказал Чичиков, переворачиваясь на другую сторону, закутал голову в подушки и закрыл себя всего одеялом, чтобы не слышать ничего. Но сквозь одеяло слышалось беспрестанно: «Да поджарь, да подпеки, да дай взопреть хорошенько». Заснул он уже на каком-то индюке.

На другой день до того объелись гости, что Платонов уже не мог ехать верхом; жеребец был отправлен с конюхом Петуха. Они сели в коляску. Мордатый пес лениво пошел за коляской: он тоже объелся.

— Нет, это уже слишком, — сказал Чичиков, когда выехали со двора. — Это даже по-свински. Не беспокойно ли вам, Платон Михалыч? Препокойная была коляска, и вдруг стало беспокойно. Петрушка, ты, верно, по глупости стал перекладывать? отовсюду торчат какие-то коробки!

Платон усмехнулся.

— Это, я вам объясню, — сказал он, — Петр Петрович насовал в дорогу.

— Точно так, — сказал Петрушка, оборотясь с козел, — приказано было все поставить в коляску — пашкеты и пироги.

— Точно-с, Павел Иванович, — сказал Селифан, оборотясь с козел, веселый, — очень почтенный барин. Угостительный помещик! По рюмке шампанского выслал. Точно-с, и приказал от стола отпустить блюда — оченно хорошего блюда, деликатного скусу. Такого почтительного господина еще и не было.

— Видите ли? он всех удовлетворил, — сказал Платонов. — Однако же, скажите просто: есть ли у вас время, что &lt;бы&gt; заехать в одну деревню, отсюда верст десять? Мне бы хотелось проститься с сестрой и зятем.

— С большим удовольствием, — сказал Чичиков.

— От этого вы не будете в накладе: зять мой — весьма замечательный человек.

— По какой части? — спросил Чичиков.

— Это первый хозяин, какой когда-либо бывал на Руси. Он в десять лет с небольшим, купивши расстроенное имение, едва дававшее двадцать тысяч, возвел его до того, что теперь он получает двести тысяч.

— А, почтенный человек! Вот этакого человека жизнь стоит того, чтобы быть переданной в поученье людям! Очень, очень будет приятно познакомиться. А как по фамилии?

— Скудронжогло.

— А имя и отчество?

— Константин Федорович.

— Константин Федорович Скудронжогло. Очень приятно познакомиться. Поучительно узнать этакого человека. — И Чичиков пустился в расспросы о Скудронжогле, и все, что он узнал о нем от Платонова, было, точно, изумительно.

— Вот смотрите, в этом месте уже начинаются его земли, — говорил Платонов, указывая на поля. — Вы увидите тотчас отличье от других. Кучер, здесь возьмешь дорогу налево. Видите ли этот молодняк — лес? Это — сеяный. У другого в пятнадцать лет не поднялся &lt;бы&gt; так, а у него в восемь вырос. Смотрите, вот лес и кончился. Начались уже хлеба; а через пятьдесят десятин опять будет лес, тоже сеяный, а там опять. Смотрите на хлеба, во сколько раз они гуще, чем у другого.

— Вижу. Да как же он это делает?

— Ну, расспросите у него, вы увидите, что…&lt;ref&gt;''В рукописи четыре слова не разобрано.''&lt;/ref&gt; Это всезнай, такой всезнай, какого вы нигде не найдете. Он мало того что знает, какую почву что любит, знает, какое соседство для кого нужно, поблизости какого леса нужно сеять какой хлеб. У нас у всех земля трескается от засух, а у него нет. Он рассчитает, насколько нужно влажности, столько и дерева разведет; у него все играет две-три роли: лес лесом, а полю удобренье от листьев да от тени. И это во всем так.

— Изумительный человек! — сказал Чичиков и с любопытством посматривал на поля.

Все было в порядке необыкновенном. Леса были загороженные; повсюду попадались скотные дворы, тоже не без причины обстроенные, завидно содержимые; хлебные клади росту великанского. Обильно и хлебно было повсюду. Видно было вдруг, что живет туз-хозяин. Поднявшись на небольшую возвышенность, &lt;увидели&gt; на супротивной стороне большую деревню, рассыпавшуюся на трех горных возвышениях. Все тут было богато: торные улицы, крепкие избы; стояла ли где телега — телега была крепкая и новешенькая; попадался ли конь — конь был откормленный и добрый; рогатый скот — как на отбор. Даже мужичья свинья глядела дворянином. Так и видно, что здесь именно живут те мужики, которые гребут, как поется в песне, серебро лопатой. Не было тут аглицких парков, беседок и мостов с затеями и разных проспектов перед домом. От изб до господского двора потянулись рабочьи дворы. На крыше большой фонарь, не для видов, но для рассматривания, где и в каком месте и как производились работы.

Они подъехали к дому. Хозяина не было; встретила их жена, родная сестра Платонова, белокурая, белоликая, с прямо русским выраженьем, так же красавица, но так же полусонная, как он. Кажется, как будто ее мало заботило то, о чем заботятся, или оттого, что всепоглощающая деятельность мужа ничего не оставила на ее долю, или оттого, что она принадлежала, по самому сложению своему, к тому философическому разряду людей, которые, имея и чувства, и мысли, и ум, живут как-то вполовину, на жизнь глядят вполглаза и, видя возмутительные тревоги и борьбы, говорят: &lt;&quot;Пусть&gt; их, дураки, бесятся! Им же хуже&quot;.

— Здравствуй, сестра! — сказал Платонов. — Где же Константин?

— Не знаю. Ему следовало быть давно уже здесь. Верно, захлопотался.

Чичиков на хозяйку не обратил &lt;вниманья&gt;. Ему было интересно рассмотреть жилище этого необыкновенного человека. Он думал отыскать в нем свойства самого хозяина, — как по раковине можно судить, какого рода сидела в ней устрица или улитка. Но этого-то и не было. Комнаты были бесхарактерны совершенно — просторны, и ничего больше. Ни фресков, ни картин по стенам, ни бронзы по столам, ни этажерок с фарфором или чашками, ни ваз, ни цветов, ни статуек — словом, как-то голо. Простая обыкновенная мебель да рояль стоял в стороне, и тот покрыт был пылью: как видно, хозяйка редко за него садилась. Из гостиной отворена &lt;была дверь в кабинет хозяина&gt;&lt;ref&gt;''В рукописи фраза не дописана. Стоящие в скобках слова прибавлены П. Кулишом в издании «Сочинения и письма Н. В. Гоголя». СПб., 1857.''&lt;/ref&gt;; но и там было так же — просто и голо. Видно было, что хозяин приходил в дом только отдохнуть, а не то чтобы жить в нем; что для обдумыванья своих планов и мыслей ему не надобно было кабинета с пружинными креслами и всякими покойными удобствами и что жизнь его заключалась не в очаровательных грезах у пылающего камина, но прямо в деле. Мысль исходила вдруг из обстоятельств, в ту минуту, как они представлялись, и обращалась вдруг в дело, не имея никакой надобности в том, чтобы быть записанной.

— А! вот он! Идет, идет! — сказал Платонов.

Чичиков тоже устремился к окну. К крыльцу подходил лет сорока человек, живой, смуглой наружности. На нем был триповый картуз. По обеим сторонам его, сняв шапки, шли двое нижнего сословия, — шли, разговаривая и о чем-то с &lt;ним&gt; толкуя. Один, казалось, был простой мужик; другой, в синей сибирке, какой-то заезжий кулак и пройдоха.

— Так уж прикажите, батюшка, принять! — говорил мужик, кланяясь.

— Да нет, братец, я уж двадцать раз вам повторял: не возите больше. У меня материалу столько накопилось, что девать некуда.

— Да у вас, батюшка Константин Федорович, весь пойдет в дело. Уж эдакого умного человека во всем свете нельзя сыскать. Ваше здоровье всяку вещь в место поставит. Так уж прикажите принять.

— Мне, братец, руки нужны; мне работников доставляй, а не материал.

— Да уж в работниках не будете иметь недостатку. У нас целые деревни пойдут в работы: бесхлебье такое, что и не запомним. Уж вот беда-то, что не хотите нас совсем взять, а отслужили бы верою вам, ей-Богу, отслужили. У вас всякому уму научишься, Константин Федорович. Так прикажите принять в последний раз.

— Да ведь ты и тогда говорил: в последний раз, а ведь вот опять привез.

— Уж в последний раз, Константин Федорович. Если вы не возьмете, то у меня никто не возьмет. Так уж прикажите, батюшка, принять.

— Ну, слушай, этот раз возьму, и то из сожаления только, чтобы не провозился напрасно. Но если ты привезешь в другой раз, хоть три недели канючь — не возьму.

— Слушаю-с, Константин Федорович; уж будьте покойны, в другой, раз уж никак не привезу. Покорнейше благодарю. — Мужик отошел, довольный. Врет, однако же, привезет: авось — великое словцо.

— Так уж того-с, Константин Федорович, уж сделайте милость… посбавьте, — говорил шедший по другую сторону заезжий кулак в синей сибирке.

— Ведь я тебе на первых порах объявил. Торговаться я не охотник. Я тебе говорю опять: я не то, что другой помещик, к которому ты подъедешь под самый срок уплаты в ломбард. Ведь я вас знаю всех. У вас есть списки всех, кому когда следует уплачивать. Что ж тут мудреного? Ему приспичит, он тебе и отдаст за полцены. А мне что твои деньги? У меня вещь хоть три года лежи! Мне в ломбард не нужно уплачивать…

— Настоящее дело, Константин Федорович. Да ведь я того-с… оттого только, чтобы и впредь иметь с вами касательство, а не ради какого корыстья. Три тысячи задаточку извольте принять.

Кулак вынул из-за пазухи пук засаленных ассигнаций. Скудронжогло прехладнокровно взял их и, не считая, сунул в задний карман своего сюртука.

«Гм, — подумал Чичиков, — точно как бы носовой платок!» Минуту спустя Скудронжогло показался в дверях гостиной.

— Ба, брат, ты здесь! — сказал он, увидев Платонова. Они обнялись и поцеловались. Платонов рекомендовал Чичикова. Чичиков благоговейно подступил к хозяину, лобызнул его в щеку, принявши и от него впечатленье поцелуя.

Лицо Скудронжогла было очень замечательно. В нем было заметно южное происхожденье. Волосы на голове и на бровях темны и густы, глаза говорящие, блеску сильного. Ум сверкал во всяком выраженье лица, и уж ничего не было в нем сонного. Но заметна, однако же, была примесь чего-то желчного и озлобленного. Какой, собственно, был он нации? Есть много на Руси русских нерусского происхожденья, в душе, однако же, русские. Скудронжогло не занимался своим происхожденьем, находя, что это в строку нейдет и в хозяйстве вещь лишняя. Притом не знал и другого языка, кроме русского.

— Знаешь ли, Константин, что я выдумал? — сказал Платонов.

— А что?

— Выдумал я проездиться по разным губерниям; авось-либо это вылечит от хандры.

— Что ж? это очень может быть.

— Вот вместе с Павлом Ивановичем.

— Прекрасно! В какие же места, — спросил Скудронжогло, приветливо обращаясь к Чичикову, — предполагаете теперь ехать?

— Признаюсь, — сказал Чичиков, наклоня голову набок и взявшись рукою за ручку кресел, — еду я, покамест, не столько по своей нужде, сколько по нужде другого. Генерал Бетрищев, близкий приятель и, можно сказать, благотворитель, просил навестить родственников. Родственники, конечно, родственниками, но отчасти, так сказать, и для самого себя; потому что, точно, не говоря уже о пользе, которая может быть в геморроидальном отношенье, одно уже то, чтоб увидать свет, коловращенье людей… кто что ни говори, есть, так сказать, живая книга, та же наука.

— Да, заглянуть в иные уголки не мешает.

— Превосходно изволили заметить, — отнесся Чичиков, — точно, не мешает. Видишь вещи, которых бы не видел; встречаешь людей, которых бы не встретил. Разговор с иным тот же червонец. Научите, почтеннейший Константин Федорович, научите, к вам прибегаю. Жду, как манны, сладких слов ваших.

Скудронжогло смутился.

— Чему же, однако?.. чему научить? Я и сам учился на медные деньги.

— Мудрости, почтеннейший, мудрости! мудрости управлять хозяйством, подобно вам; подобно вам уметь извлекать доходы верные; приобресть, подобно вам, имущество не мечтательное, а существенное, и тем исполнить долг гражданина, заслужить уваженье соотечественников.

— Знаете ли что? — сказал Скудронжогло, — останьтесь денек у меня. Я покажу вам все управление и расскажу обо всем. Мудрости тут, как вы увидите, никакой нет.

— Брат, оставайся этот день, — сказала хозяйка, обращаясь к Платонову.

— Пожалуй, мне все равно, — произнес тот равнодушно, — как, Павел Иванович?

— Я тоже, я с большим удовольствием… Но вот обстоятельство — нужно посетить родственника генерала Бетрищева. Есть некто полковник Кошкарев…

— Да ведь он… знаете ли вы это? Ведь он дурак и помешан.

— Об этом я уже слышал. Мне к нему и дела нет. Но так как генерал Бетрищев — близкий приятель и, даже так сказать, благотворитель… так уж как-то и неловко.

— В таком случае, знаете ли что, — сказал &lt;Скудронжогло&gt;, — поезжайте к нему теперь же. У меня стоят готовые пролетки. К нему и десяти верст &lt;нет&gt;, так вы слетаете духом. Вы даже раньше ужина возвратитесь назад.

Чичиков с радостью воспользовался предложеньем. Пролетки были поданы, и он поехал тот же час к полковнику, который изумил его так, как еще никогда ему не случалось изумляться. Все было у полковника необыкновенно. Вся деревня была вразброску: постройки, перестройки, кучи извести, кирпичу и бревен по всем улицам. Выстроены были какие-то дома вроде присутственных мест. На одном было написано золотыми буквами: «Депо земледельческих орудий», на другом: «Главная счетная экспедиция», на третьем: «Комитет сельских дел»; «Школа нормального просвещенья поселян», — словом, черт знает, чего не было! Он думал, не въехал ли в губернский город. Сам полковник был какой-то чопорный. Лицо какое-то чинное в виде треугольника. Бакенбарды по щекам его были протянуты в струнку; волосы, прическа, нос, губы, подбородок — все как бы лежало дотоле под прессом. Начал он говорить, как бы и дельный человек. С первых начал он ему жаловаться на необразованность окружающих помещиков, на великие труды, которые ему предстоят. Принял он Чичикова отменно ласково и радушно, ввел его совершенно в доверенность и рассказал с самоуслажденьем, скольких и скольких стоило ему трудов возвесгь именье до нынешнего благосостояния; как трудно было дать понять простому мужику, что есть высшие побуждения, которые доставляют человеку просвещенная роскошь, искусство и художества; сколько нужно было бороться с невежеством русского мужика, чтобы одеть его в немецкие штаны и заставить почувствовать, хотя сколько-нибудь, высшее достоинство человека; что баб, несмотря на все усилия, он до сих &lt;пор&gt; не мог заставить надеть корсет, тогда как в Германии, где он стоял с полком в 14-м году, дочь мельника умела играть даже на фортепиано, говорила по-французски и делала книксен. С соболезнованием рассказывал он, как велика необразованность соседей помещиков; как мало думают они о своих подвластных; как они даже смеялись, когда он старался изъяснить, как необходимо для хозяйства устроенье письменной конторы, контор комиссии и даже комитетов, чтобы тем предохранить всякие кражи и всякая вещь была бы известна, чтобы писарь, управитель и бухгалтер образовались бы не как-нибудь, но оканчивали бы университетское воспитанье; как, несмотря на все убеждения, он не мог убедить помещиков в том, что какая бы выгода была их имениям, если бы каждый крестьянин был воспитан так, чтобы, идя за плугом, мог читать в то же время книгу о громовых отводах.

На это Чичиков &lt;подумал&gt;: «Ну, вряд ли выберется такое время. Вот я выучился грамоте, а „Графиня Лаварьер“ до сих пор еще не прочитана».

— Ужасное невежество! — сказал в заключенье полковник Кошкарев. — Тьма средних веков, и нет средств помочь… Поверьте, нет! А я бы мог всему помочь; я знаю одно средство, вернейшее средство.

— Какое?

— Одеть всех до одного в России, как ходят в Германии. Ничего больше, как только это, и я вам ручаюсь, что все пойдет как по маслу, науки возвысятся, торговля подымется, золотой век настанет в России.

Чичиков глядел на него пристально и думал: «Что ж? с этим, кажется, чиниться нечего». Не отлагая дела в дальний ящик, он объяснил полковнику тут же, что так и так: имеется надобность вот в каких душках, с совершеньем таких-то крепостей.

— Сколько могу видеть из слов ваших, — сказал полковник, нимало не смутясь, — это просьба; не так ли?

— Так точно.

— В таком случае, изложите ее письменно. Она пойдет в комиссию всяких прошений. Комиссия всяких прошений, пометивши, препроводит ее ко мне. От меня поступит она в комитет сельских дел, там сделают всякие справки и выправки по этому делу. Главноуправляющий вместе с конторою в самоскорейшем времени положит свою резолюцию, и дело будет сделано.

Чичиков оторопел.

— Позвольте, — сказал &lt;он&gt;, — этак дело затянется.

— А! — сказал с улыбкой полковник, — вот тут-то и выгода бумажного производства! Оно, точно, несколько затянется, но зато ничто не ускользнет: всякая мелочь будет видна.

— Но позвольте… Как же трактовать об этом письменно? Ведь это такого рода дело… Души ведь некоторым образом… мертвые.

— Очень хорошо. Вы так и напишите, что души некоторым образом мертвые.

— Но ведь как же — мертвые? Ведь этак же нельзя написать. Они хотя и мертвые, но нужно, чтобы казались как бы были живые.

— Хорошо. Вы так и напишите: «но нужно, или требуется, чтобы казалось, как бы живые».

Что было делать с полковником? Чичиков решился отправиться сам поглядеть, что это за комиссии и комитеты; и что нашел он там, то было не только изумительно, но превышало решительно всякое понятье. Комиссия всяких прошений существовала только на вывеске. Председатель ее, прежний камердинер, был переведен во вновь образовавшийся комитет сельских построек. Место его заступил конторщик Тимошка, откомандированный на следствие — разбирать пьяницу приказчика с старостой, мошенником и плутом. Чиновника — нигде.

— Да где ж тут?.. да как добиться какого-нибудь &lt;толку&gt;? — сказал Чичиков своему сопутнику, чиновнику по особенным поручениям, которого полковник дал ему в проводники.

— Да никакого толку не добьетесь, — сказал проводник, — у нас бестолковщина. У нас всем, изволите видеть, распоряжается комиссия построения, отрывает всех от дела, посылает куды угодно. Только и выгодно у нас, что в комиссии построения. — Он, как видно, был недоволен на комиссию построенья. — У нас так заведено, что все водят за нос барина. Он думает, что всё-с как следует, а ведь это названье только одно.

«Это, однако же, нужно ему сказать», — подумал Чичиков и, пришедши к полковнику, объявил, что у него каша и никакого толку нельзя добиться, и комиссия построений ворует напропалую.

Полковник воскипел благородным негодованьем. Тут же, схвативши бумагу и перо, написал восемь строжайших запросов: на каком основании комиссия построений самоуправно распорядилась с неподведомственными ей чиновниками? Как мог допустить главноуправляющий, чтобы председатель, не сдавши своего поста, отправился на следствие? и как мог видеть равнодушно комитет сельских дел, что даже не существует комиссии прошений?

«Ну, пойдет кутерьма», — подумал Чичиков и начал раскланиваться.

— Нет, я вас не отпущу. В два часа, не более, вы будете удовлетворены во всем. Дело ваше я поручу теперь особенному человеку, который только что окончил университетский курс. Посидите у меня в библиотеке. Тут все, что для вас нужно: книги, бумага, перья, карандаши — все. Пользуйтесь, пользуйтесь всем — вы господин.

Так говорил Кошкарев, введя его в книгохранилище. Это был огромный зал, снизу доверху уставленный книгами. Были там даже и чучела животных. Книги по всем частям — по части лесоводства, скотоводства, свиноводства, садоводства, тысячи всяких журналов, руководств и множество журналов, представлявших самые позднейшие развития и усовершенствования и по коннозаводству и естественным наукам. Были и такие названия: «Свиноводство как наука». Видя, что здесь вещи не приятного препровождения &lt;времени&gt;, он обратился к другому шкафу. Из огня — в полымя. Тут были всё книги философии. На одной было заглавие: «Философия, в смысле науки»; шесть томов в ряд под названием: «Предуготовительное вступление к теории мышления в их общности, совокупности, сущности и во применении к уразумению органических начал обоюдного раздвоенья общественной производительности». Что ни разворачивал Чичиков книгу, на всякой странице — проявленье, развитье, абстракт, замкнутость и сомкнутость, и черт знает, чего там не было. «Нет, это все не по мне», — сказал Чичиков и оборотился к третьему шкафу, где были книги всё по части искусств. Тут вытащил он какую-то огромную книгу с нескромными мифологическими картинками и начал их рассматривать. Это было по его вкусу. Такого рода картинки нравятся холостякам средних &lt;лет&gt;. Говорят, что в последнее время стали они нравиться даже и старичкам, изощрившим вкус на балетах. Что ж делать, человечество нашего века пряные коренья любит. Окончивши рассматриванье этой книги, Чичиков вытащил уже было и другую в том же роде, как вдруг появился полковник Кошкарев, с сияющим видом и бумагою.

— Все сделано, и сделано отлично. Человек этот решительно понимает один за всех. За это я его поставлю выше всех: заведу особенное, высшее управление и поставлю его президентом. Вот что он пишет…

«Ну слава Те, Господи», — подумал Чичиков и приготовился слушать. Полковник стал читать:

— «Приступая к обдумыванью возложенного на меня вашим высокородием поручения, честь имею сим донести на оное: 1) В самой просьбе господина коллежского советника и кавалера Павла Ивановича Чичикова есть уже некоторое недоразумение: в изъясненье того, что требуются ревижские души, постигнутые всякими внезапностями, вставлены и умершие. Под сим, вероятно, они изволили разуметь близкие к смерти, а не умершие; ибо умершие не приобретаются. Что ж и приобретать, если ничего нет? Об этом говорит и самая логика. Да и в словесных науках они, как видно, не далеко уходили…» — Тут на минуту Кошкарев остановился и сказал: — В этом месте, плут… он немножко кольнул вас. Но судите, однако же, какое бойкое перо — сгатс-секретарский слог; а ведь всего три года побыл в университете, даже не кончил курса. — Кошкарев продолжал: «…в словесных науках, как видно, не далеко… ибо выразились о душах ''умершие'', тогда как всякому, изучавшему курс познаний человеческих, известно заподлинно, что душа бессмертна. 2) Оных упомянутых ревижских душ, пришлых, или прибылых, или, как они неправильно изволили выразиться, умерших, нет налицо таковых, которые бы не были в залоге, ибо все в совокупности не только заложены без изъятия, но и перезаложены, с прибавкой по полутораста рублей на душу, кроме небольшой деревни Гурмайловка, находящейся в спорном положении по случаю тяжбы с помещиком Предищевым, и потому ни в продажу, ни в залог поступить не может».

— Так зачем же вы мне этого не объявили прежде? Зачем из пустяков держали? — сказал с сердцем Чичиков.

— Да ведь как же я мог знать об этом сначала? В этом-то и выгода бумажного производства, что вот теперь все, как на ладони, оказалось ясно.

«Дурак ты, глупая скотина! — думал про себя Чичиков. — В книгах копался, а чему выучился?» Мимо всяких учтивсгв и приличий, схватил он шапку — из дома. Кучер стоял, пролетки наготове и лошадей не откладывал: о корме пошла бы письменная просьба, и резолюция — выдать овес лошадям — вышла бы только на другой день. Как ни был Чичиков груб и неучтив, но Кошкарев, несмотря на все, был с ним необыкновенно учтив и деликатен. Он насильно пожал ему руку, и прижал ее к сердцу, и благодарил его за то, что он дал ему случай увидеть на деле ход производства; что передрягу и гонку нужно дать необходимо, потому что способно все задремать и пружины сельского управленья заржавеют и ослабеют; что вследствии этого события пришла ему счастливая мысль: устроить новую комиссию, которая будет называться комиссией наблюдения за комиссией построения, так что уже тогда никто не осмелится украсть.

«Осел! дурак!» — думал Чичиков, сердитый и недовольный во всю дорогу. Ехал он уже при звездах. Ночь была на небе. В деревнях были огни. Подъезжая к крыльцу, он увидел в окнах, что уже сгол был накрыт для ужина.

— Что это вы так запоздали? — сказал Скудронжогло, когда он показался в дверях.

— О чем вы это так долго с ним толковали? — сказал Платонов.

— Уморил! — сказал Чичиков. — Этакого дурака я еще отроду не видывал.

— Это еще ничего! — сказал Скудронжогло. — Кошкарев — утешительное явление. Он нужен затем, что в нем отражаются карикатурно и видней глупости умных людей. Завели конторы и присутствия, и управителей, и мануфактуры, и фабрики, и школы, и комиссию, и черт их знает что такое. Точно как будто бы у них государство какое! Как вам это нравится? я спрашиваю. Помещик, у которого пахотные земли и недостает крестьян обрабатывать, а он завел свечной завод, из Лондона мастеров выписал свечных, торгашом сделался! Вон другой дурак еще лучше: фабрику шелковых материй завел!

— Да ведь и у тебя же есть фабрики, — заметил Платонов.

— А кто их заводил? Сами завелись: накопилось шерсти, сбыть некуды, я и начал ткать сукна, да и сукна толстые, простые; по дешевой цене рос тут же на рынках у меня и разбирают. Рыбью шелуху, например, сбрасывали на мой берег шесть лет сряду; ну, куды ее девать? я начал с нее варить клей, да сорок тысяч и взял. Ведь у меня всё так.

«Экой черт! — думал Чичиков, глядя на него в оба глаза, — загребистая какая лапа!»

— Да я и строений для этого не строю; у меня нет зданий с колоннами да фронтонами. Мастеров я не выписываю из-за границы. А уж крестьян от хлебопашенства ни за что не оторву. На фабриках у меня работают только в голодный год, всё пришлые, из-за куска хлеба. Этаких фабрик наберется много. Рассмотри только попристальнее свое хозяйство, то увидишь — всякая тряпка пойдет в дело, всякая дрянь даст доход, так что после отталкиваешь только да говоришь: не нужно.

— Это изумительно! Изумительнее же всего то, что всякая дрянь даст доход! — сказал Чичиков.

— Гм! да не только это!.. — Речи Скудронжогло не кончил: желчь в нем пробудилась, и ему хотелось побранить соседей помещиков. — Вон опять один умник — что вы думаете у себя завел? Богоугодные заведения, каменное строение в деревне! Христолюбивое дело!.. Уж хочешь помогать, так ты помогай всякому исполнить этот долг, а не отрывай его от христианского долга. Помоги сыну пригреть у себя больного отца, а не давай ему возможности сбросить его с плеч своих. Дай лучше ему средства приютить у себя в дому ближнего и брата, дай ему на это денег, помоги всеми силами, а не отлучай его: он совсем отстанет от всяких христианских обязанностей. Дон-Кишоты просто по всем частям!.. Двести рублей выходит на человека в год в богоугодном заведении!.. Да я на эти деньги буду у себя в деревне десять человек содержать! — Скудронжогло рассердился и плюнул.

Чичиков не интересовался богоугодным заведеньем: он хотел повести речь о том, как всякая дрянь дает доход. Но Скудронжогло уже рассердился, желчь в нем закипела, и слова полились.

— А вот другой Дон-Кишот просвещенья: завел школы! Ну, что, например, полезнее человеку, как знанье грамоты? А ведь как распорядился? Ведь ко мне приходят мужики из его деревни. «Что это, говорят, батюшка, такое? сыновья наши совсем от рук отбились, помогать в работах не хотят, все в писаря хотят, а ведь писарь нужен один». Ведь вот что вышло!

Чичикову тоже не было надобности до школ, но Платонов подхватил этот предмет:

— Да ведь этим нечего останавливаться, что теперь не надобны писаря: после будет надобность. Работать нужно для потомства.

— Да будь, братец, хоть ты умен! Ну, что вам далось это потомство? Все думают, что они какие-то Петры Великие. Да ты смотри себе под ноги, а не гляди в потомство; хлопочи о том, чтобы мужика сделать достаточным да богатым, да чтобы было у него время учиться по охоте своей, а не то что с палкой в руке говорить: «Учись!» Черт знает, с которого конца начинают!.. Ну, послушайте: ну, вот я вам на суд… — Тут Скудронжогло подвинулся ближе к Чичикову и, чтобы заставить его получше вникнуть в дело, взял его на абордаж, другими словами — засунул палец в петлю его фрака. — Ну, что может быть яснее? У тебя крестьяне затем, чтобы ты им покровительствовал в их крестьянском быту. В чем же быт? в чем же занятия крестьянина? В хлебопашенстве? Так старайся, чтобы он был хорошим хлебопашцем. Ясно? Нет, нашлись умники, говорят: «Из этого состоянья его нужно вывести. Он ведет слишком грубую, простую жизнь: нужно познакомить его с предметами роскоши». Что сами благодаря этой роскоши стали тряпки, а не люди, и болезней черт знает каких понабрались, и уж нет осьмнадцатилетнего мальчишки, который бы не испробовал всего: и зубов у него нет, и плешив, — так хотят теперь и этих заразить. Да слава Богу, что у нас осталось хотя одно еще здоровое сословие, которое не познакомилось с этими прихотями! За это мы просто должны благодарить Бога. Да, хлебопашцы для меня всех почтеннее. Дай Бог, чтобы все были хлебопашцы!

— Так вы полагаете, что хлебопашеством всего выгоднее заниматься? — спросил Чичиков.

— Законнее, а не то, что выгоднее. Возделывай землю в поте лица своего. Это нам всем сказано; это недаром сказано. Опытом веков уже это доказано, что в земледельческом звании человек чище нравами. Где хлебопашество легло в основанье быта общественного, там изобилье и довольство; бедности нет, роскоши нет, а есть довольство. Возделывай землю — сказано человеку, трудись… что тут хитрить! Я говорю мужику: «Кому бы ты ни трудился, мне ли, себе ли, соседу ли, только трудись. В деятельности я твой первый помощник. Нет у тебя скотины, вот тебе лошадь, вот тебе корова, вот тебе телега… Всем, что нужно, готов тебя снабдить, но трудись. Для меня смерть, если хозяйство у тебя не в устройстве и вижу у тебя беспорядок и бедность. Не потерплю праздности. Я затем над тобой, чтобы ты трудился». Гм! думают увеличить доходы заведеньями да фабриками! Да ты подумай прежде о том, чтобы всякий мужик был у тебя богат, так тогда ты и сам будешь богат без фабрик, и без заводов, и без глупых &lt;затей&gt;.

— Чем больше слушаешь вас, почтеннейший Константин Федорович, — сказал Чичиков, — тем большее получаешь желание слушать. Скажите, досточтимый мною: если бы, например, я возымел намерение сделаться помещиком, положим, здешней губернии, на что преимущественно обратить внимание? как быть, как поступить, чтобы в непродолжительное &lt;время&gt; разбогатеть, чтобы тем, так сказать, исполнить существенную обязанность гражданина?

— Как поступить, чтобы разбогатеть? А вот как… — сказал Скудронжогло.

— Пойдем ужинать! — сказала хозяйка, поднявшись с дивана, и выступила на середину комнаты, закутывая в шаль молодые продрогнувшие свои члены.

Чичиков схватился со стула с ловкостью почти военного человека, подлетел к хозяйке с мягким выраженьем в улыбке деликатного штатского человека, коромыслом подставил ей руку и повел ее парадно через две комнаты в столовую, сохраняя во всем приятное наклоненье головы несколько набок. Служитель снял крышку с суповой чашки; все со стульями придвинулись ближе к столу, и началось хлебанье супа.

Отделавши суп и запивши рюмкой наливки (наливка была отличная), Чичиков сказал так Скудронжоглу:

— Позвольте, почтеннейший, вновь обратить вас к предмету прекращенного разговора. Я спрашивал вас о том, как быть, как поступить, как лучше приняться…&lt;ref&gt;''Далее в рукописи отсутствуют две страницы. В первом издании второго тома «Мертвых душ» (1855) примечание: «Здесь в разговоре Костанжогло (в этой редакции Скудронжогло. — Ред.) с Чичиковым пропуск. Должно полагать, что Костанжогло предложил Чичикову приобрести покупкою именье соседа его, помещика Хлобуева».''&lt;/ref&gt;

— Именье, за которое если бы он запросил и сорок тысяч, я бы ему тут же отсчитал.

— Гм! — Чичиков задумался. — А отчего же вы сами, — проговорил он с некоторою робостью, — не покупаете его?

— Да нужно знать наконец пределы. У меня и без того много хлопот около своих имений. Притом у нас дворяне и без того уже кричат на меня, будто я, пользуясь крайностями и разоренными их положеньями, скупаю земли за бесценок. Это мне уж наконец надоело.

— Дворянство способно к злословью! — сказал Чичиков.

— А уж у нас, в нашей губернии… Вы не можете себе представить, что они говорят обо мне. Они меня иначе и не называют, как сквалыгой и скупердяем первой степени. Себя они во всем извиняют. «Я, говорит, конечно, промотался, но потому, что жил высшими потребностями жизни. Мне нужны книги, я должен жить роскошно, чтобы промышленность поощрять; а этак, пожалуй, можно прожить и не разорившись, если бы жить такой свиньею, как Скудронжогло». Ведь вот как!

— Желал бы я быть этакой свиньей! — сказал Чичиков.

— И ведь это всё оттого, что не задаю обедов да не занимаю им денег. Обедов я потому не даю, что меня бы тяготило, я к этому не привык. А приезжай ко мне есть то, что я ем, — милости просим! Не даю денег взаймы — это вздор. Приезжай ко мне в самом деле нуждающийся, да расскажи мне обстоятельно, как ты распорядишься с моими деньгами. Если я увижу из твоих слов, что ты употребишь их умно и деньги принесут тебе явную прибыль, — я тебе не откажу и не возьму даже процентов. Но бросать денег на ветер я не стану. Уж пусть меня в этом извинят! Он затевает какой-нибудь обед своей любовнице или на сумасшедшую ногу убирает мебелями дом, а ему давай деньги взаймы!..

Здесь Скудронжогло плюнул и чуть-чуть не выговорил несколько неприличных и бранных слов в присутствии супруги. Суровая тень темной ипохондрии омрачила его живое лицо. Вздоль лба и впоперек его собрались морщины, обличители гневного движенья взволнованной желчи.

Чичиков выпил рюмку малиновки и сказал так:

— Позвольте мне, досточтимый мною, обратить вас вновь к предмету прекращенного разговора. Если бы, положим, я приобрел то самое имение, о котором вы изволили упомянуть, то во сколько времени и как скоро можно разбогатеть в такой степени…

— Если вы хотите, — подхватил сурово и отрывисто Скудронжогло, еще полный нерасположенья духа, — разбогатеть скоро, так вы никогда не разбогатеете; если же хотите разбогатеть, не спрашивая о времени, то разбогатеете скоро.

— Вот оно как! — сказал Чичиков.

— Да, — сказал Скудронжогло отрывисто, точно как бы он сердился на самого Чичикова. — Надобно иметь любовь к труду; без этого ничего нельзя сделать. Надобно полюбить хозяйство, да! И, поверьте, это вовсе не скучно. Выдумали, что в деревне тоска… да я бы умер от тоски, если бы хотя один день провел в городе так, как проводят они! Хозяину нет времени скучать. В жизни его нет пустоты — все полнота. Нужно только рассмотреть весь этот многообразный круг годовых занятий — и каких занятий! занятий, истинно возвышающих дух, не говоря уже о разнообразии. Тут человек идет рядом с природой, с временами года, соучастник и собеседник всему, что совершается в творенье. Еще не появилась весна, а уж зачинаются работы: подвозы и дров, и всего на время распутицы; подготовка семян; переборка, перемерка по амбарам хлеба и пересушка; установленье новых тягол. Прошли снега и реки, — работы так вдруг и закипят: там погрузки на суда, здесь расчистка дерев по лесам, пересадка дерев по садам, и пошли взрывать повсюду землю, в огородах работает заступ, в полях — соха и борона. И начинаются посевы. Безделица! Грядущий урожай сеют! Наступило лето — покосы, первейший праздник хлебопашца. Безделица! Пойдут жатва за жатвой: за рожью пшеница, за ячменем овес, а тут и дерганье конопли. Мечут стога, кладут клади. А тут и август перевалил за половину — пошла свозка всего на гумны. Наступила осень — запашки и посевы озимых хлебов, чинка амбаров, риг, скотных дворов, хлебный опыт и первый умолот. Наступит зима — и тут не дремлют работы: первые подвозы в город, молотьба по всем гумнам, перевозка перемолотого хлеба из риг в амбары, по лесам рубка и пиленье дров, подвоз кирпичу и материалу для весенних построек. Да просто я и обнять всего не в состоянье. Какое разнообразие работ! Сюда и туда взглянуть идешь; и на мельницу, и на рабочий двор, и на фабрики, и на гумна! Идешь и к мужику взглянуть, как он на себя работает. Безделица! Да для меня праздник, если плотник хорошо владеет топором; я два часа готов пред ним простоять: так веселит меня работа. А если видишь еще, с какой целью все это творится, как вокруг тебя все множится да множится, принося плод да доход. Да я и рассказать вам не могу, какое удовольствие. И не потому, что растут деньги, — деньги деньгами, — но потому, что все это — дело рук твоих; потому, что видишь, как ты всему причина и творец всего, и от тебя, как от какого-нибудь мага, сыплется изобилье и добро на все. Да где вы найдете мне равное наслажденье? — сказал Скудронжогло, и лицо его поднялось кверху, все морщины исчезнули. Как царь в день торжественного венчанья своего, сиял он. — Да в целом мире не отыщете вы подобного наслажденья! Здесь, именно здесь подражает Богу человек: Бог предоставил Себе дело творенья, как высшее наслажденье, и требует от человека также, чтобы он был творцом благоденствия и стройного теченья дел. И это называют скучным делом!

Как пенья райской птички, заслушался Чичиков сладкозвучных хозяйских речей. Глотали слюнку его уста. Глаза умаслились и выражали сладость, и все бы он слушал.

— Константин! пора вставать, — сказала хозяйка, приподнявшись со стула. Платонов приподнялся, Скудронжогло приподнялся, Чичиков приподнялся, хотя хотелось ему все сидеть да слушать. Подставив руку коромыслом, повел он обратно хозяйку. Но голова его не была склонена приветливо набок, недоставало ловкости в его оборотах, потому что мысли были заняты существенными оборотами и соображениями.

— Что ни рассказывай, а все, однако же, скучно, — говорил, идя позади их, Платонов.

«Гость, кажется, очень неглупый человек, — думал хозяин, — степенен в словах и не щелкопер». И, подумавши так, стал он еще веселее, точно как бы сам разогрелся от своего разговора и как бы празднуя, что нашел человека, готового слушать умные советы.

Когда потом поместились они все в маленькой, уютной комнатке, озаренной свечками, насупротив балконной стеклянной двери наместо окна, Чичикову сделалось так приютно, как не бывало давно. Точно как бы после долгих странствований приняла уже его родная крыша и, по совершенье всего, он уже получил все желаемое и бросил скитальческий посох, сказавши: «Довольно!» Такое обаятельное расположенье навел ему на душу разумный разговор хозяина. Есть для всякого человека такие речи, которые как бы ближе и родственней ему других речей. И часто неожиданно, в глухом, забытом захолустье, на безлюдье безлюдном, встретишь человека, которого греющая беседа заставит позабыть тебя и бездорожье дороги, и бесприютность ночлегов, и современный свет, полный глупостей людских, обманов, обманывающих человека. И живо потом навсегда и навеки останется проведенный таким образом вечер, и все, что тогда случилось и было, удержит верная память: и кто соприсутствовал, и кто на каком месте ''стоял'', и что было в руках его, — стены, углы и всякую безделушку.

Так и Чичикову заметилось все в тот вечер: и эта малая, неприхотливо убранная комнатка, и добродушное выраженье, воцарившееся в лице хозяина, и поданная Платонову трубка с янтарным мундштуком, и дым, который он стал пускать в толстую морду Ярбу, и фырканье Ярба, и смех миловидной хозяйки, прерываемый словами: «Полно, не мучь его», — и веселые свечки, и сверчок в углу, и стеклянная дверь, и весенняя ночь, которая оттоле на них глядела, облокотясь на вершины дерев, из чащи которых высвистывали весенние соловьи.

— Сладки мне ваши речи, досточтимый мною Константин Федорович, — произнес Чичиков. — Могу сказать, что не встречал во всей России человека, подобного вам по уму.

Он улыбнулся.

— Нет, Павел Иванович, — сказал он, — уж если хотите знать умного человека, так у нас, действительно, есть один, о котором, точно, можно сказать: «умный человек», которого я и подметки не стою.

— Кто это? — с изумленьем спросил Чичиков.

— Это наш откупщик Муразов.

— В другой уже раз про него слышу! — вскрикнул Чичиков.

— Это человек, который не то что именьем помещика, — целым государством управит. Будь у меня государство, я бы его сей же час сделал министром финансов.

— Слышал. Говорят, человек, превосходящий меру всякого вероятия, десять миллионов, говорят, нажил.

— Какое десять! перевалило за сорок. Скоро половина России будет в его руках.

— Что вы говорите! — вскрикнул Чичиков, оторопев.

— Всенепременно. У него теперь приращенье должно идти с быстротой невероятной. Это ясно. Медленно богатеет только тот, у кого какие-нибудь сотни тысяч; а у кого миллионы, у того радиус велик: что ни захватит, так вдвое и втрое противу самого себя. Поле-то, поприще слишком просторно. Тут уж и соперников нет. С ним некому тягаться. Какую цену чему ни назначит, такая и останется: некому перебить.

Вытаращив глаза и разинувши рот, как вкопанный смотрел Чичиков в глаза Скудронжогло. Захватило дух в груди ему.

— Уму непостижимо! — сказал он, приходя немного в себя. — Каменеет мысль от страха. Изумляются мудрости Промысла в рассматриванье букашки; для меня более изумительно то, что в руках смертного могут обращаться такие громадные суммы! Позвольте предложить вам вопрос насчет одного обстоятельства; скажите, ведь это, разумеется, вначале приобретено не без греха?

— Самым безукоризненным путем и самыми справедливыми средствами.

— Не поверю, почтеннейший, извините, не поверю. Если б это были тысячи, еще бы так, но миллионы… извините, не поверю.

— Напротив, тысячи — трудно без греха, а миллионы наживаются легко. Миллионщику нечего прибегать к кривым путям. Прямой таки дорогой так и ступай, все бери, что ни лежит перед тобой! Другой не подымет.

— Уму непостижимо! И что всего непостижимей, это то, что дело ведь началось из копейки!

— Да иначе и не бывает. Это законный порядок вещей, — сказал Скудронжогло. — Кто родился с тысячами, воспитался на тысячах, тот уже не приобретет: у того уже завелись и прихоти, и мало ли чего нет! Начинать нужно с начала, а не с середины. Снизу, снизу нужно начинать. Тут только узнаешь хорошо люд и быт, среди которых придется потом изворачиваться. Как вытерпишь на собственной коже то да другое, да как узнаешь, что всякая копейка алтынным гвоздем прибита, да как перейдешь все мытарства, тогда тебя умудрит и вышколит &lt;так&gt;, что уж не дашь промаха ни в каком предприятье и не оборвешься. Поверьте, это правда, С начала нужно начинать, а не с середины. Кто говорит мне: «Дайте мне сто тысяч, я сейчас разбогатею», — я тому не поверю: он бьет наудачу, а не наверняка. С копейки нужно начинать!

— В таком случае я разбогатею, — сказал Чичиков, — потому что начинаю почти, так сказать, с ничего.

Он разумел мертвые души.

— Константин, пора дать Павлу Ивановичу отдохнуть и поспать, — сказала хозяйка, — а ты все болтаешь.

— И непременно разбогатеете, — сказал Скудронжогло, не слушая хозяйки. — К вам потекут реки, реки золота. Не будете знать, куда девать доходы.

Как очарованный сидел Павел Иванович, и в золотой области возрастающих грез и мечтаний закружилися его мысли.

— Право, Константин, Павлу Ивановичу пора спать.

— Да что ж тебе? Ну, и ступай, если захотелось! — сказал хозяин и остановился: громко, по всей комнате раздалось храпенье Платонова, а вслед за ним Ярб захрапел еще громче. Уже давно слышался отдаленный стук в чугунные доски. Дело потянуло за полночь. Скудронжогло заметил, что в самом деле пора на покой. Все разбрелись, пожелав спокойного сна друг другу, и не замедлили им воспользоваться.

Одному Чичикову только не спалось. Его мысли бодрствовали. Он обдумывал, как сделаться помещиком, подобным Скудронжогло. После разговора с хозяином все становилось так ясно; возможность разбогатеть казалась так очевидной. Трудное дело хозяйства становилось теперь так легко и понятно и так казалось свойственно самой его натуре, что начал помышлять он сурьезно о приобретении не воображаемого, но действительного поместья; он определил тут же на деньги, которые будут выданы ему из ломбарда за фантастические души, приобресть поместье уже не фантастическое. Уже он видел себя действующим и правящим именно так, как поучал Скудронжогло, — расторопно, осмотрительно, ничего не заводя нового, не узнавши насквозь всего старого, все высмотревши собственными глазами, всех мужиков узнавши, все излишества от себя оттолкнувши, отдавши себя только труду да хозяйству. Уже заранее предвкушал он то удовольствие, которое будет он чувствовать, когда заведется стройный порядок и бойким ходом двигнутся все пружины хозяйства, деятельно толкая друг друга. Труд закипит, и, подобно тому &lt;как&gt; в ходкой мельнице шибко вымалывается из зерна мука, пойдет вымалываться изо всякого дрязгу и хламу чистоган да чистоган. Чудный хозяин так и стоял пред ним ежеминутно. Это был первый человек во всей России, к которому почувствовал он уважение личное. Доселе уважал он человека или за хороший чин, или за большие достатки! Собственно за ум он не уважал еще ни одного человека. Скудронжогло был первый. Чичиков понял и то, что с этаким нечего толковать о мертвых душах и самая речь об этом будет неуместна. Его занимал теперь другой прожект — купить именье Хлобуева. Десять тысяч у него было: другие десять тысяч предполагал он призанять у Скудронжогло, так как он сам объявил уже, что готов помочь всякому, желающему разбогатеть и заняться хозяйством. Остальные десять тысяч можно было обязаться потом, по заложении душ. Заложить все накупленные души еще нельзя было, потому, что не было еще земель, на которые следовало переселить их. Хотя &lt;уверял&gt; он, что в Херсонской губернии есть у него земли, но они существовали больше в предположенье. Предполагалось еще и скупить их в Херсонской губернии, потому что они там продавались за бесценок и даже отдавались даром, лишь бы только на них селились. Думал он также и о том, что надобно торопиться закупать, у кого какие еще находятся беглецы и мертвецы, ибо помещики друг перед другом спешат закладывать имения и скоро во всей России может не остаться и угла, не заложенного в казну. Все эти мысли попеременно наполняли его голову и мешали сну. Наконец сон, который уже целые четыре часа держал весь дом, как говорится, в объятиях, принял наконец и Чичикова в свои объятия. Он заснул крепко.

=== Глава четвертая ===
На другой день все обделалось как нельзя лучше. Скудронжогло дал с радостью десять тысяч без процентов, без поручительства — просто под одну расписку. Так был он готов помогать всякому на пути к приобретенью. Этого мало: он сам взялся сопровождать Чичикова к Хлобуеву, с тем чтобы осмотреть вместе с ним имение. После сытного завтрака все они отправились, севши все трое в коляску Павла Ивановича; пролетки хозяина следовали порожняком за ними. Ярб бежал впереди, сгоняя с дороги птиц. В полтора часа с небольшим сделали они восемнадцать верст и увидели деревушку с двумя домами. Один большой и новый, недостроенный и остававшийся вчерне несколько лет, другой маленький и старенький. Хозяина нашли они растрепанного, заспанного, недавно проснувшегося; на сертуке у него была заплата, а на сапоге дырка.

Приезду гостей он обрадовался, как Бог весть чему. Точно как бы увидел он братьев, с которыми надолго расстался.

— Константин Федорович! Платон Михайлович! — вскрикнул он. — Отцы родные! вот одолжили приездом! Дайте протереть глаза! А уж, право, думал, что ко мне никто не заедет. Всяк бегает меня, как чумы: думает — попрошу взаймы. Ох, трудно, трудно, Константин Федорович! Вижу — сам всему виной! Что делать? свинья свиньей зажил. Извините, господа, что принимаю вас в таком наряде: сапоги, как видите, с дырами. Да чем вас потчевать, скажите?

— Пожалуйста, без околичностей. Мы к вам приехали за делом, — сказал Скудронжогло. — Вот вам покупщик, Павел Иванович Чичиков.

— Душевно рад познакомиться. Дайте прижать мне вашу руку.

Чичиков дал ему обе.

— Хотел бы очень, почтеннейший Павел Иванович, показать вам имение, стоящее внимания… Да что, господа, позвольте спросить, вы обедали?

— Обедали, обедали, — сказал Скудронжогло, желая отделаться. — Не будем и мешкать и пойдем теперь же.

— В таком случае пойдем.

Хлобуев взял в руки картуз. Гости надели на головы картузы, и все отправились пешком осматривать деревню.

— Пойдем осматривать беспорядки и беспутство мое, — говорил Хлобуев. — Конечно, вы сделали хорошо, что пообедали. Поверите ли, Константин Федорович, курицы нет в доме, — до того дожил. Свиньей себя веду, просто свиньей!

Он, глубоко вздохнув и как бы чувствуя, что мало будет участия со стороны Константина Федоровича и жестковато его сердце, подхватил под руку Платонова и пошел с ним вперед, прижимая крепко его к груди своей. Скудронжогло и Чичиков остались позади и, взявшись под руки, следовали за ними в отдалении.

— Трудно, Платон Михалыч, трудно! — говорил Хлобуев Платонову. — Не можете вообразить, как трудно! Безденежье,

бесхлебье, бессапожье! Трын-трава бы это было все, если бы был молод и один. Но когда все эти невзгоды станут тебя ломать под старость, а под боком жена, пятеро детей, — сгрустнется, поневоле сгрустнется…

Платонову стало жалко.

— Ну, а если вы продадите деревню, это вас поправит? — спросил он.

— Какое поправит! — сказал Хлобуев, махнувши рукой. — Все пойдет на уплату необходимейших долгов, а затем для себя не останется и тысячи.

— Так что ж вы будете делать?

— А Бог знает, — говорил Хлобуев, пожимая плечами.

Платонов удивился.

— Как же вы ничего не предпринимаете, чтобы выпутаться из таких обстоятельств?

— Что ж предпринять?

— Будто нет уже средств?

— Никаких.

— Ну, ищите должности, возьмите какое-нибудь место.

— Ведь я губернский секретарь. Какое ж мне могут дать выгодное место? Жалованье дадут ничтожное, а ведь у меня жена, пятеро детей.

— Ну, частную какую-нибудь должность. Пойдите в управляющие.

— Да кто ж мне поверит имение! я промотал свое.

— Ну, да если голод и смерть грозят, нужно же что-нибудь предпринимать. Я спрошу, не может ли брат мой через кого-либо в городе выхлопотать какую-нибудь должность.

— Нет, Платон Михайлович, — сказал Хлобуев, вздохнувши и сжавши крепко его руку, — не гожусь я теперь никуды. Одряхлел прежде старости своей, и поясница болит от прежних грехов, и ревматизм в плече. Куды мне! Что разорять казну! И без того теперь завелось много служащих ради доходных мест. Храни Бог, чтобы из-за меня, из-за доставки мне жалованья прибавлены были подати на бедное сословие: и без того ему трудно при этом множестве сосущих. Нет, Платон Михайлович, Бог с ним.

«Вот положение! — думал Платонов. — Это хуже моей спячки».

Тем временем Скудронжогло и Чичиков, идя позади их на порядочном расстоянии, так между собой говорили:

— Вон запустил как все! — говорил Скудронжогло, указывая пальцем. — Довел мужика до какой бедности! Когда случился падеж, так уж тут нечего глядеть на свое добро. Тут все свое продай, да снабди мужика скотиной, чтобы он не оставался и одного дни без средств производить работу. А ведь теперь и годами не поправишь: и мужик уже изленился, и загулял, и стал пьяница.

— Так, стало быть, теперь не совсем выгодно и покупать эдакое имение? — спросил Чичиков.

Тут Скудронжогло взглянул на него так, как бы хотел ему сказать: «Ты что за невежа! С азбуки, что ли, нужно с тобой начинать?»

— Невыгодно! да через три года я буду получать двадцать тысяч годового дохода с этого именья. Вот оно как невыгодно! В пятнадцати верстах. Безделица! А земля-то какова? разглядите землю! Всё поемные места. Да я засею льну, да тысяч на пять одного льну отпущу; репой засею — на репе выручу тысячи четыре. А вон смотрите — по косогору рожь поднялась; ведь это все падаль. Он хлеба не сеял — я это знаю. Да этому именью полтораста тысяч, а не сорок.

Чичиков стал опасаться, чтобы Хлобуев не услышал, и потому отстал еще подальше.

— Вон сколько земли оставил впусте! — говорил, начиная сердиться, Скудронжогло. — Хоть бы повестил вперед, так набрели бы охотники. Ну, уж если нечем пахать, так копай под огород. Огородом бы взял. Мужика заставил пробыть четыре года без труда. Безделица! Да ведь этим одним ты уже его развратил и навеки погубил. Уж он успел привыкнуть к лохмотью и бродяжничеству! Это стало уже жизнью его. — И, сказавши это, плюнул Скудронжогло, и желчное расположение осенило сумрачным облаком его чело…

— Я не могу здесь больше оставаться: мне смерть глядеть на этот беспорядок и запустенье! Вы теперь можете с ним покончить и без меня. Отберите у этого дурака поскорее сокровище. Он только бесчестит Божий дар!

И, сказавши это, Скудронжогло простился с Чичиковым и, нагнавши хозяина, стал также прощаться.

— Помилуйте, Константин Федорович, — говорил удивленный хозяин, — только что приехали — и назад!

— Не могу. Мне крайняя надобность быть дома, — сказал Скудронжогло, простился, сел и уехал на своих пролетках.

Казалось, как будто Хлобуев понял причину его отъезда.

— Не выдержал Константин Федорович, — сказал он. — Чувствую, что не весело такому хозяину, каков он, глядеть на эдакое беспутное управленье. Верите ли, что не могу, не могу, Павел Иванович… что почти вовсе не сеял хлеба в этом году! Как честный человек. Семян не было, не говоря уже о том, что нечем пахать. Ваш братец, Платон Михайлыч, говорят, необыкновенный хозяин; о Константине Федоровиче что уж говорить — это Наполеон своего рода. Часто, право, думаю: «Ну, зачем столько ума дается в одну голову? ну, что бы хоть каплю его в мою глупую, хоть бы на то, чтобы сумел дом свой держать! Ничего не умею, ничего не могу». Ах, Павел Иванович, [возьмите] в свое распоряжение! Жаль больше всего мне мужичков бедных. Чувствую, что не умел быть…&lt;ref&gt;''Одно слово в рукописи не прочитано.''&lt;/ref&gt; что прикажете делать, не могу быть взыскательным и строгим. Да и как мог приучить их к порядку, когда сам беспорядочен! Я бы их отпустил сейчас же на волю, да как-то устроен русский человек, как-то не может без понукателя… Так и задремлет, так и заплеснет.

— Ведь это, точно, странно, — сказал Платонов, — отчего это у вас так, что, если не смотришь во все глаза за простым человеком, сделается и пьяницей и негодяем?

— От недостатка просвещения, — заметил Чичиков.

— Ну, Бог весть отчего. Вот мы и просветились, а ведь как живем? Я и в университете был, и слушал лекции по всем частям, и искусству и порядку жить не только не выучился, а еще как бы больше выучился искусству побольше издерживать деньги на всякие новые утонченности да комфорты, больше познакомился с такими предметами, на которые нужны деньги. Оттого ли, что я бестолково учился? Только нет: ведь так и другие товарищи. Может быть, два-три человека извлекли себе настоящую пользу, да и то оттого, может, что и без того были умны, а прочие ведь только и стараются узнать то, что портит здоровье, да и выманивает деньги. Ей-Богу! Ведь учиться приходили только затем, чтобы аплодировать профессорам, раздавать им награды, а не самим от них получать. Так из просвещенья-то мы все-таки выберем то, что погаже; наружность его схватим, а его самого &lt;не&gt; возьмем. Нет, Павел Иванович, не умеем мы жить отчего-то другого, а отчего, ей-Богу, я не знаю.

— Причины должны быть, — сказал Чичиков.

Вздохнул глубоко бедный Хлобуев и сказал так:

— Иной раз, право, мне кажется, что будто русский человек — какой-то пропащий человек. Нет силы воли, нет отваги на постоянство. Хочешь все сделать — и ничего не можешь. Все думаешь — с завтрашнего дни начнешь новую жизнь, с завтрашнего дни примешься за все как следует, с завтрашнего дни сядешь на диету, — ничуть не бывало: к вечеру того же дни так объешься, что только хлопаешь глазами и язык не ворочается, как сова, сидишь, глядя на всех, — право и эдак все.

— Нужно в запасе держать благоразумие, — сказал Чичиков, — ежеминутно совещаться с благоразумием, вести с ним дружескую беседу.

— Да что! — сказал Хлобуев. — Право, мне кажется, мы совсем не для благоразумия рождены. Я не верю, чтобы из нас был кто-нибудь благоразумным. Если я вижу, что иной даже и порядочно живет, собирает и копит деньгу, — не верю я и тому! На старости и его черт попутает — спустит потом всё вдруг! И все у нас так: и благородные, и мужики, и просвещенные, и непросвещенные. Вон какой был умный мужик: из ничего нажил сто тысяч, а как нажил сто тысяч, пришла в голову дурь сделать ванну из шампанского, и выкупался в шампанском. Но вот мы, кажется, и все обсмотрели. Больше ничего нет. Хотите разве взглянуть на мельницу! Впрочем, в ней нет колеса, да и строенье никуда не годится.

— Что ж и рассматривать ее! — сказал Чичиков.

— В таком случае пойдем домой. — И они все направили шаги к дому.

На возвратном пути были виды те же. Неопрятный беспорядок так и выказывал отовсюду безобразную свою наружность. Все было опущено и запущено. Прибавилась только новая лужа посреди улицы. Сердитая баба, в замасленной дерюге, прибила до полусмерти бедную девчонку и ругала на все бока всех чертей. Поодаль два мужика глядели с равнодушием стоическим на гнев пьяной бабы. Один чесал у себя пониже спины, другой зевал. Зевота видна была на строениях. Крыши также зевали. Платонов, глядя на них, зевнул. «Мое-то будущее достоянье — мужики, — подумал Чичиков, — дыра на дыре и заплата на заплате!» И точно, на одной избе, вместо крыши, лежали целиком ворота; провалившиеся окна подперты были жердями, стащенными с господского амбара. Словом, в хозяйство введена была, кажется, система Тришкина кафтана: отрезывались обшлага и фалды на заплату локтей.

Они вошли в комнаты, Чичикова несколько поразило смешение нищеты с некоторыми блестящими безделушками позднейшей роскоши. Посреди изорванной утвари и мебели — новенькие бронзы. Какой-то Шекспир сидел на чернильнице; на столе лежала щегольская ручка слоновой кости для почесыванья себе самому спины. Хлобуев отрекомендовал им хозяйку жену. Она была хоть куда. В Москве не ударила бы лицом в &lt;грязь&gt;. Платье на ней было со вкусом, по моде. Говорить любила больше о городе да о театре, который там завелся. По всему было видно, что деревню она любила еще меньше, чем муж, и что зевала она больше Платонова, когда оставалась одна. Скоро комната наполнилась детьми, девочками и мальчиками. Их было пятеро. Шестое принеслось на руках. Все были прекрасны. Мальчики и девочки — загляденье. Они были одеты мило и со вкусом, были резвы и веселы. И от этого было еще грустнее глядеть на них. Лучше бы одеты они были дурно, в простых пестрядевых юбках и рубашках, бегали себе по двору и ничем не отличались от простых крестьянских детей! К хозяйке приехала гостья. Дамы ушли на свою половину. Дети убежали вслед за ними. Мужчины остались одни.

Чичиков приступил к покупке. По обычаю всех покупщиков, сначала он охаял покупаемое имение. И, охаявши его со всех сторон, сказал:

— Какая же будет ваша цена?

— Видите ли что? — сказал Хлобуев. — Запрашивать с вас дорого не буду, да и не люблю: это было бы с моей стороны и бессовестно. Я от вас не скрою также и того, что в деревне моей из ста душ, числящихся по ревизии, и пятидесяти нет налицо: прочие или померли от эпидемической болезни, или отлучились беспаспортно, так что вы почитайте их как бы умершими. Поэтому-то я и прошу с вас всего только тридцать тысяч.

— Ну вот — тридцать тысяч! Именье запущено, люди мертвы, и тридцать тысяч! Возьмите двадцать пять тысяч.

— Павел Иванович! Я могу его заложить в ломбард в двадцать пять тысяч, понимаете ли это! Тогда я получаю двадцать пять тысяч и имение при мне. Продаю я единственно затем, что мне нужны скоро деньги, а при закладке была бы проволочка, надобно бы платить приказным, а платить нечем.

— Ну, да все-таки возьмите двадцать пять тысяч.

Платонову сделалось совестно за Чичикова.

— Покупайте, Павел Иванович, — сказал он. — За именье можно всегда дать эту &lt;цену&gt;. Если вы не дадите за него тридцать тысяч, мы с братом складываемся и покупаем.

Чичиков испугался…

— Хорошо! — сказал он. — Даю тридцать тысяч. Вот две тысячи задатку дам вам теперь, восемь тысяч через неделю, а остальные двадцать тысяч через месяц.

— Нет, Павел Иванович, только на том условии, чтобы деньги как можно скорее. Теперь вы мне дайте пятнадцать тысяч по крайней мере, а остальные никак не дальше, как через две недели.

— Да нет пятнадцати тысяч! Десять у меня всего теперь. Дайте соберу.

То есть Чичиков лгал: у него было двадцать тысяч.

— Нет, пожалуйста, Павел Иванович! я говорю, что необходимо мне нужны пятнадцать тысяч.

— Да, право, недостает пяти тысяч. Не знаю сам, откуда взять.

— Я вам займу, — подхватил Платонов.

— Разве эдак! — сказал Чичиков и подумал про себя: «А это, однако же, кстати, что он дает взаймы: в таком случае завтра можно будет привезти». Из коляски была принесена шкатулка и тут же было из нее вынуто десять тысяч Хлобуеву, остальные же пять тысяч обещано было привезти ему завтра: то есть обещано; предполагалось же привезти три; другие потом, денька через два или три, а если можно, то и еще несколько просрочить. Павел Иванович как-то особенно не любил выпускать из рук денег. Если ж настояла крайняя необходимость, то все-таки, казалось ему, лучше выдать деньги завтра, а не сегодня. То есть он поступал как все мы! Ведь нам приятно же поводить просителя. Пусть его натрет себе спину в передней! Будто уж и нельзя подождать ему! Какое нам дело до того, что, может быть, всякий час ему дорог и терпят оттого дела его! «Приходи, братец, завтра, а сегодня мне как-то некогда».

— Где ж вы после этого будете жить? — спросил Платонов Хлобуева. — Есть у вас другая деревушка?

— Деревушки нет, а я перееду в город. Все же равно это было нужно сделать не для себя, а для детей. Им нужны будут учителя Закону Божию, музыке, танцеванью. Ведь в деревне нельзя достать.

«Куска хлеба нет, а детей хочет учить танцеванью!» — подумал Чичиков.

«Странно!» — подумал Платонов.

— Что ж, нужно нам чем-нибудь вспрыснуть сделку, — сказал Хлобуев. — Эй, Кирюшка, принеси, брат, бутылку шампанского.

«Куска хлеба нет, а шампанское есть!» — подумал Чичиков.

Платонов не знал, что и думать.

Шампанское было принесено. Они выпили по три бокала и развеселились. Хлобуев развязался, стал умен и мил. Остроты и анекдоты сыпались у него беспрерывно. В речах его оказалось столько познанья людей и света! Так хорошо и верно видел он многие вещи, так метко и ловко очерчивал в немногих словах соседей помещиков, так видел ясно недостатки и ошибки весе, так хорошо знал историю разорившихся бар — и почему, и как, и отчего они разорились, так оригинально и метко умел передавать малейшие их привычки, что они оба были совершенно обворожены его речами и готовы были признать его за умнейшего человека.

— Послушайте, — сказал Платонов, схвативши его за руку, — как вам, при таком уме, опытности и познаниях житейских не найти средств выпутаться из вашего затруднительного положения?

— Средства-то есть, — сказал Хлобуев и вслед за тем выгрузил им целую кучу прожектов. Все они были до того нелепы, так странны, так мало истекали из познанья людей и света, что оставалось только пожимать плечами да говорить: «Господи Боже! какое необъятное расстояние между ''знаньем света'' и уменьем пользоваться этим знаньем!» Почти все прожекты основывались на потребности вдруг достать откуда-нибудь сто или двести тысяч. Тогда, казалось ему, все бы устроилось как следует, и хозяйство бы пошло, и прорехи все бы заплатались, и доходы можно учетверить, и себя привести в возможность выплатить все долги. И оканчивал он речь свою: — Но что прикажете делать? Нет, да и нет такого благодетеля, который бы решился дать двести или хоть сто тысяч взаймы! Видно, уж Бог не хочет.

«Еще бы, — подумал Чичиков, — эдакому дураку послал Бог двести тысяч!»

— Есть у меня, пожалуй, трехмиллионная тетушка, — сказал Хлобуев, — старушка богомольная: на церкви и монастыри дает, но помогать ближнему тугенька. А старушка очень замечательная. Прежних времен тетушка, на которую бы взглянуть стоило. У ней одних канареек сотни четыре. Моськи, и приживалки, и слуги, каких уж теперь нет. Меньшому из слуг будет лет шестьдесят, хоть она и зовет его: «Эй, малый!» Если гость как-нибудь себя не так поведет, так она за обедом прикажет обнести его блюдом. И обнесут, право.

Платонов усмехнулся.

— А как ее фамилия и где она проживает? — спросил Чичиков.

— Живет она у нас же в городе — Александра Ивановна Ханасарова.

— Отчего ж вы не обратитесь к ней? — сказал с участием Платонов. — Мне кажется, если бы она только поближе вошла в положенье вашего семейства, она бы не в силах была отказать вам, как бы ни была туга.

— Ну нет, в силах! У тетушки натура крепковата. Это старушка — кремень, Платон Михайлыч! Да к тому ж есть и без меня угодники, которые около нее увиваются. Там есть один, который метит в губернаторы, приплелся ей в родню… Бог с ним! может быть, и успеет! Бог с ними со всеми! Я подъезжать и прежде не умел, а теперь и подавно: спина уж не гнется.

«Дурак! — подумал Чичиков. — Да я бы за этакой тетушкой ухаживал, как нянька за ребенком!»

— Что ж, ведь этак разговаривать сухо, — сказал Хлобуев. — Эй, Кирюшка! принеси-ка еще другую бутылку шампанского.

— Нет, нет, я больше не буду пить, — сказал Платонов.

— Я также, — сказал Чичиков.

И оба отказались они решительно.

— Ну, так по крайней мере дайте мне слово побывать у меня в городе: восьмого июня я даю обед нашим городским сановникам.

— Помилуйте! — воскликнул Платонов. — В таком состоянии, разорившись совершенно, — и еще обед?

— Что же делать? нельзя. Это долг, — сказал Хлобуев. — Они меня также угощали.

«Что с ним делать?» — подумал Платонов. Он еще не знал того, что на Руси, на Москве и других городах, водятся такие мудрецы, которых жизнь — необъяснимая загадка. Все, кажется, прожил, кругом в долгах, ниоткуда никаких средств, и обед, который задается, кажется, последний; и думают обедающие, что завтра же хозяина потащут в тюрьму. Проходит после того десять лет — мудрец все еще держится на свете, еще больше прежнего кругом в долгах и так же задает обед, и все думают, что он последний, и все уверены, что завтра же потащут хозяина в тюрьму. Такой же мудрец был Хлобуев. Только на одной Руси можно было существовать таким образом. Не имея ничего, он угощал и хлебосольничал, и даже оказывал покровительство, поощрял всяких артистов, приезжавших в город, давал им у себя приют и квартиру. Если &lt;бы&gt; кто заглянул в дом его, находившийся в городе, он бы никак не узнал, кто в нем хозяин. Сегодня поп в ризе служил там молебен, завтра давали репетицию французские актеры. В иной день какой-нибудь, не известный никому почти в дому, поселялся в самой гостиной с бумагами и заводил там кабинет, и это не смущало, не беспокоило никого в доме, как бы было житейское дело. Иногда по целым дням не бывало крохи в доме, иногда же задавали в нем такой обед, который удовлетворил бы вкусу утонченнейшего гастронома. Хозяин являлся праздничный, веселый, с осанкой богатого барина, с походкой человека, которого жизнь протекает в избытке и довольстве. Зато временами бывали такие тяжелые минуты, что другой давно бы на его месте повесился или застрелился. Но его спасало религиозное настроение, которое странным образом совмещалось в нем с беспутною его жизнью. В эти горькие, тяжелые минуты развертывал он книгу и читал жития страдальцев и тружеников, воспитывавших дух свой быть превыше страданий и несчастий. Душа его в это время вся размягчалась, умилялся дух и слезами исполнялись глаза его. И — странное дело! — почти всегда приходила к нему в то время откуда-нибудь неожиданная помощь. Или кто-нибудь из старых друзей его вспоминал о нем и присылал ему деньги; или какая-нибудь проезжая незнакомка, нечаянно услышав о нем историю, с стремительным великодушьем женского сердца присылала ему богатую подачу; или выигрывалось где-нибудь в пользу его дело, о котором он никогда и не слышал. Благоговейно, благодарно признавал он тогда необъятное милосердье Провиденья, служил благодарственный молебен и — вновь начинал беспутную жизнь свою.

— Жалок он мне, право, жалок! — сказал Чичикову Платонов, когда они, простившись с ним, выехали от него.

— Блудный сын! — сказал Чичиков. — О таких людях и жалеть нечего.

И скоро они оба перестали о нем думать: Платонов — потому, что лениво и полусонно смотрел на положенья людей, так же как и на все в мире. Сердце его сострадало и щемило при виде страданий других, но впечатленья как-то не впечатлевались глубоко в его душе. Он потому не думал о Хлобуеве, что и о себе самом не думал. Чичиков потому не думал о Хлобуеве, что все мысли были заняты приобретенною покупкою. Он исчислял, рассчитывал и соображал все выгоды купленного имения. И как ни рассматривал, на какую сторону ни оборачивал дело, видел, что во всяком случае покупка была выгодна. Можно было поступить и так, чтобы заложить именье в ломбард. Можно было поступить и так, чтобы заложить одних только мертвецов и беглых. Можно было поступить и так, чтобы прежде выпродать по частям все лучшие земли, а потом уже заложить в ломбард. Можно было распорядиться и так, чтобы заняться самому хозяйством и сделаться помещиком, по образцу Попонжогла&lt;ref&gt;''То есть Скудронжогло.''&lt;/ref&gt;, пользуясь его советами, как соседа и благодетеля. Можно было поступить даже и так, чтобы перепродать в частные &lt;руки&gt; имение (разумеется, если не захочется самому хозяйничать), оставивши при себе беглых и мертвецов. Тогда представлялась и другая выгода: можно было вовсе улизнуть из этих мест и не заплатить Скудронжогле денег, взятых у него взаймы. Словом, всячески, как ни оборачивал он это дело, видел, что во всяком случае покупка была выгодна. Он почувствовал удовольствие, — удовольствие оттого, что стал теперь помещиком, помещиком не фантастическим, но действительным, помещиком, у которого есть уже и земли, и угодья, и люди — люди не мечтательные, не в воображенье пребываемые, но существующие. И понемногу начал он и подпрыгивать, и потирать себе руки, и подпевать, и приговаривать, и вытрубил на кулаке, приставивши его себе ко рту, как бы на трубе, какой-то марш, и даже выговорил вслух несколько поощрительных слов и названий себе самому, вроде мордашки и каплунчика. Но потом, вспомнивши, что он не один, притихнул вдруг, постарался кое-как замять неумеренный порыв восторгновенья, и когда Платонов, принявши кое-какие из этих звуков за обращенную к нему речь, спросил у него: «Чего?» — он отвечал: «Ничего».

Тут только, оглянувшись вокруг себя, он заметил, что они ехали прекрасною рощей; миловидная березовая ограда тянулась у них справа и слева. Между дерев мелькала белая каменная церковь. В конце улицы показался господин, шедший к ним навстречу, в картузе, с суковатой палкой в руке. Облизанный аглицкий пес на высоких ножках бежал перед ним.

— Стой! — сказал Платонов кучеру и выскочил из коляски.

Чичиков вышел вслед за ним также из коляски. Они пошли пешком навстречу господину. Ярб уже успел облобызаться с аглицким псом, с которым, как видно, был знаком уже давно, потому, что принял равнодушно в свою толстую морду живое лобызанье Азора (так назывался аглицкий пес). Проворный пес, именем Азор, облобызавши Ярба, подбежал к Платонову, лизнул проворным языком ему руки, вскочил на грудь Чичикова с намереньем лизнуть его в губы, но не достал и, оттолкнутый им, побежал снова к Платонову, пробуя лизнуть его хоть в ухо.

Платон и господин, шедший навстречу, в это время сошлись и обнялись.

— Помилуй, брат Платон! что это ты со мною делаешь? — живо спросил господин.

— Как что? — равнодушно отвечал Платонов.

— Да как же в самом деле: три дни от тебя ни слуху ни духу! Конюх от Петуха привел твоего жеребца. «Поехал, говорит, с каким-то барином». Ну, хоть бы слово сказал: куцы, зачем, на сколько времени? Помилуй, братец, как же можно этак поступать? А я Бог знает чего не передумал в эти дни!

— Ну что ж делать? позабыл, — сказал Платонов. — Мы заехали к Константину Федоровичу… Он тебе кланяется, сестра также. Рекомендую тебе Павла Ивановича Чичикова. Павел Иванович, — брат Василий. Прошу полюбить его так же, как и меня.

Брат Василий и Чичиков, снявши картузы, поцеловались.

«Кто бы такой был этот Чичиков? — думал брат Василий. — Брат Платон на знакомства неразборчив и, верно, не узнал, что он за человек». И оглянул он Чичикова, насколько позволяло приличие, и увидел, что он стоял, несколько наклонивши голову и сохранив приятное выраженье в лице.

Со своей стороны Чичиков оглянул также, насколько позволяло приличие, брата Василия. Он был ростом пониже Платона, волосом темней его и лицом далеко не так красив; но в чертах его лица было много жизни и одушевленья. Видно было, что он не пребывал в дремоте и спячке.

— Знаешь ли, Василий, что я придумал? — сказал брат Платон.

— Что? — спросил Василий.

— Проездиться по святой Руси, вот именно с Павлом Ивановичем: авось-либо это размычет и растеребит хандру мою.

— Как же так вдруг решился?.. — начал было говорить Василий, озадаченный не на шутку таким решеньем, и чуть было не прибавил: «И еще замыслил ехать с человеком, которого видишь в первый раз, который, может быть, и дрянь, и черт знает что!» И, полный недоверия, стал он рассматривать искоса Чичикова и увидел, что он держался необыкновенно прилично, сохраняя все то же приятное наклоненье головы несколько набок и почтительно-приветное выражение в лице, так что никак нельзя было узнать, какого роду был Чичиков.

В молчанье они пошли все трое по дороге, по левую руку которой находилась мелькавшая промеж дерев белая каменная церковь, по правую — начинавшие показываться, также промеж дерев, строенья господского двора. Наконец показались и ворота. Они вступили на двор, где был старинный господский дом под высокой крышей. Две огромные липы, росшие посреди двора, покрывали почти половину его своею тенью. Сквозь опущенные вниз развесистые их ветви едва сквозили стены дома, находившегося позади их. Под липами стояло несколько длинных скамеек. Брат Василий пригласил Чичикова садиться. Чичиков сел, и Платонов сел. По всему двору разливалось благоуханье цветущих сиреней и черемух, которые, нависши отовсюду из саду в двор через миловидную березовую ограду, кругом его обходившую, казалися цветущею цепью или бисерным ожерельем, его короновавшим.

Ухватливый и ловкий детина лет семнадцати, в красивой рубашке розовой ксандрейки, принес и поставил перед ними графины с водой и разноцветными квасами всех сортов, шипевшими, как газовые лимонады. Поставивши пред ними графины, он подошел к дереву и, взявши прислоненный к нему заступ, отправился в сад. У братьев Платоновых вся дворня работала в саду, все слуги были садовники, или лучше сказать, слуг не было, но садовники исправляли иногда эту должность. Брат Василий все утверждал, что без слуг можно обойтись. Подать что-нибудь может всякий, и для этого не стоит заводить особого сословья; что будто русский человек по тех пор только хорош, и расторопен, и красив, и развязен, и много работает, покуда он ходит в рубашке и зипуне, но что как только заберется в немецкий сертук — станет и неуклюж, и некрасив, и нерасторопен, и лентяй. Он утверждал, что и чистоплотность у него содержится по тех пор, покуда он еще носит рубашку и зипун, и что, как только заберется в немецкий сертук — и рубашки не переменяет, и в баню не ходит, и спит в сертуке, и заведутся у него под сертуком и клопы, и блохи, и черт знает что. В этом, может быть, он был и прав. В деревне их народ одевался как-то особенно щеголевато и опрятно, и таких красивых рубашек и зипунов нужно было далеко поискать.

— Не угодно ли вам прохладиться? — сказал брат Василий Чичикову, указывая на графины. — Это квасы нашей фабрики; ими издавна славится дом наш.

Чичиков налил стакан из первого графина — точно липец, который он некогда пивал в Польше: игра как у шампанского, а газ так и шибнул приятным кручком изо рта в нос.

— Нектар! — сказал Чичиков. Выпил стакан от другого графина — еще лучше.

— В какую же сторону и в какие места предполагаете преимущественно ехать? — спросил брат Василий.

— Еду я, — сказал Чичиков, потирая себе рукой по колену, в сопровожденье легкого покачиванья всего туловища и наклоняя голову набок, — не столько по своей нужде, сколько по нужде другого. Генерал Бетрищев, близкий приятель и, можно сказать, благотворитель, просил навестить родственников. Родственники, конечно, родственниками, но отчасти, так сказать, и для самого себя, ибо, — не говоря уже о пользе в геморроидальном отношении, — видеть свет и коловращенье людей — есть уже само по себе, так сказать, живая книга и вторая наука.

Брат Василий задумался. «Говорит этот человек несколько витиевато, но в словах его есть правда, — думал &lt;он&gt;. — Брату моему Платону недостает познания людей, света и жизни». Несколько помолчав, сказал так вслух:

— Я начинаю думать, Платон, что путешествие может, точно, расшевелить тебя. У тебя душевная спячка. Ты просто заснул, и заснул не от пресыщения или усталости, но от недостатка живых впечатлений и ощущений. Вот я совершенно напротив. Я бы очень желал не так живо чувствовать и не так близко принимать к сердцу все, что ни случается.

— Вольно ж принимать все близко к сердцу! — сказал Платон. — Ты выискиваешь себе беспокойства и сам сочиняешь себе тревоги.

— Как сочинять, когда и без того на всяком шагу неприятность? — сказал Василий. — Слышал ты, какую без тебя сыграл с нами штуку Леницын? Захватил пустошь, где у нас празднуют Красную горку.

— Не знает, потому и захватил, — сказал Платон, — человек новый, только что приехал из Петербурга. Ему нужно объяснить, растолковать.

— Знает, очень знает. Я посылал ему сказать, но он отвечал грубостью.

— Тебе нужно было съездить самому растолковать. Переговори с ним сам.

— Ну, нет. Он чересчур уже заважничал. Я к нему не поеду. Поезжай, если хочешь, ты.

— Я бы поехал, но ведь я не мешаюсь. Он может меня и провести и обмануть.

— Да если угодно, так я поеду, — сказал Чичиков.

Василий взглянул на него и подумал: «Экой охотник ездить!»

— Вы мне подайте только понятие, какого рода он человек, — сказал Чичиков, — и в чем дело.

— Мне совестно наложить на вас такую неприятную комиссию, потому что одно изъяснение с таким человеком для меня уже неприятная комиссия. Надобно вам сказать, что он из простых, мелкопоместных дворян нашей губернии, выслужился в Петербурге, вышел кое-как в люди, женившись там на чьей-то побочной дочери, и заважничал. Задает здесь тоны. Да у нас в губернии, слава Богу, народ живет не глупый: мода нам не указ, а Петербург — не Церковь.

— Конечно, — сказал Чичиков, — а дело в чем?

— А дело, по-настоящему, вздор. У него нет достаточно земли, — ну, он и захватил чужую пустошь, то есть он рассчитывал, что она не нужна, и о ней хозяева &lt;забыли&gt;, а у нас, как нарочно, уже испокон века собираются крестьяне праздновать там Красную горку. По этому-то поводу я готов пожертвовать лучше другими, лучшими землями, чем отдать ее. Обычай для меня — святыня.

— Стало быть, вы готовы уступить ему другие земли?

— То есть, если бы он не так со мной поступил; но он хочет, как я вижу, знаться судом. Пожалуй, посмотрим, кто выиграет. Хоть на плане и не так ясно, но есть свидетели — старики еще живы и помнят.

«Гм! — подумал Чичиков. — Оба-то, как вижу, с душком». И сказал вслух:

— А мне кажется, что это дело обделать можно миролюбно. Все зависит от посредника. Письмен…&lt;ref&gt;''В рукописи отсутствуют две страницы. В первом издании глав второго тома «Мертвых душ» (1855) примечание: «Здесь пропуск, в котором, вероятно, содержался рассказ о том, как Чичиков отправился к помещику Леницыну».''&lt;/ref&gt;

…что и для вас самих будет очень выгодно перевесть, например, на мое имя всех умерших душ, какие по сказкам последней ревизии числятся в имениях ваших, так, чтобы я за них платил подати. А чтобы не подать какого соблазна, то передачу эту вы совершите посредством купчей крепости, как бы эти души были живые.

«Вот тебе на! — подумал Леницын. — Это что-то престранное». И несколько даже отодвинулся со стулом назад, потому что совершенно озадачился.

— Я никак в том не сомневаюсь, что вы на это дело совершенно будете согласны, — сказал Чичиков, — потому что это дело совершенно в том роде, как мы сейчас говорили. Совершенно оно будет между солидными людьми втайне, и соблазна никому.

Что тут делать? Леницын очутился в затруднительном положении. Он никак не мог предвидеть, чтобы мнение, им незадолго изъявленное, привело его к такому быстрому осуществленью на деле. Предложение было до крайности неожиданно. Конечно, ничего вредоносного ни для кого не могло быть в этом поступке: помещики все равно заложили бы также эти души наравне с живыми, стало быть, казне убытку не может быть никакого; разница в том, что они были бы в одних руках, а тогда были бы в разных. Но тем не менее он затруднился. Он был законник и делец, и делец в хорошую сторону: неправо не решил бы он дела ни за какие подкупы. Но тут он остановился, не зная, какое имя дать этому действию — правое ли оно, или неправое. Если бы кто-нибудь другой обратился к нему с таким предложением, он мог бы сказать: «Это вздор! пустяки! Я не хочу играть в куклы или дурачиться». Но гость уже так ему понравился, так они сошлись во многом насчет успехов просвещенья и наук, — как отказать? Леницын находился в презатруднительном положении.

Но в это время, точно как будто затем, чтобы помочь горю, вошла в комнату молодая курносенькая хозяйка, супруга Леницына, и бледная, и худенькая, и низенькая, и одетая со вкусом, как все петербургские дамы. За нею был вынесен мамкой на руках ребенок-первенец, плод нежной любви недавно бракосочетавшихся супругов. Чичиков, разумеется, подошел тот же час к даме и, не говоря уже о приличном приветствии, одним приятным наклоненьем головы набок много расположил ее в свою пользу. Затем подбежал к ребенку. Тот было разревелся; но, однако же, Чичикову удалось словами: «Агу, агу, душенька!» — пощелкиваньем пальцев и сердоликовой печаткой от часов переманить его на руки к себе. Взявши его к себе на руки, начал он приподымать его кверху и тем возбудил в ребенке приятную усмешку, которая очень обрадовала обоих родителей.

Но от удовольствия ли, или от чего-нибудь другого, ребенок вдруг повел себя нехорошо. Жена Леницына закричала:

— Ах, Боже мой! он вам испортил весь фрак!

Чичиков посмотрел: рукав новешенького фрака был весь испорчен. «Пострел бы тебя побрал, чертенок проклятый!» — пробормотал он в сердцах про себя.

Хозяин, и хозяйка, и мамка — все побежали за одеколоном; со всех сторон принялись его вытирать.

— Ничего, ничего, совершенно ничего, — говорил Чичиков. — Может ли что-нибудь невинный ребенок? — И в то же время думал про себя: «Да ведь как метко обделал канальчонок проклятый!» — Золотой возраст! — сказал он, когда уже его совершенно вытерли и приятное выражение возвратилось на его лицо.

— А ведь точно, — сказал хозяин, обратившись к Чичикову, тоже с приятной улыбкой, — что может быть завидней ребяческого возраста: никаких забот, никаких мыслей о будущем…

— Состоянье, на которое можно сей же час поменяться, — сказал Чичиков.

— За глаза, — сказал Леницын.

Но, кажется, оба соврали: предложи им такой обмен, они бы тут же на попятный двор. Да и что за радость сидеть у мамки на руках да портить фраки!

Молодая хозяйка и первенец удалились с мамкой, потому что и на нем требовалось кое-что поправить: наградив Чичикова, он и себя не позабыл.

Это, по-видимому, незначительное обстоятельство совершенно преклонило хозяина к удовлетворению Чичикова. Как, в самом деле, отказать такому гостю, который столько ласк оказал его малютке и великодушно поплатился за то собственным фраком? Леницын думал так: «Почему ж, в самом деле, не исполнить его просьбы, если уж такое его желание?»&lt;ref&gt;''Окончание главы в рукописи отсутствует.''&amp;&lt;/ref&gt;.

=== &lt;Заключительная глава&gt;&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; ===
&lt;center&gt;&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;'' Из более ранней, чем остальные главы, редакции.''&lt;/center&gt;

В то самое время, когда Чичиков в персидском новом халате из золотистой термаламы, развалясь на диване, торговался с заезжим контрабандистом-купцом жидовского происхождения и немецкого выговора, и перед ними уже лежали купленная штука первейшего голландского полотна на рубашки и две бумажные коробки с отличнейшим мылом первостатейнейшего свойства (это было мыло то именно, которое он некогда приобретал на радзивилловской таможне; оно имело действительно свойство сообщать нежность и белизну щекам изумительную), — в то время, когда он, как знаток, покупал эти необходимые для воспитанного человека продукты, раздался гром подъехавшей кареты, отозвавшийся легким дрожаньем комнатных окон и стен, и вошел его превосходительство Алексей Иванович Леницын.

— На суд вашего превосходительства представляю: каково полотно, и каково мыло, и какова эта вчерашнего дни купленная вещица! — При этом Чичиков надел на голову ермолку, вышитую золотом и бусами, и очутился, как персидский шах, исполненный достоинства и величия.

Но его превосходительство, не отвечая на вопрос, сказал с озабоченным видом:

— Мне нужно с вами поговорить об деле.

В лице его заметно было расстройство. Почтенный купец немецкого выговора был тот же час выслан, и они остались &lt;одни&gt;.

— Знаете ли вы, какая неприятность? Отыскалось другое завещание старухи, сделанное назад тому пять &lt;лет&gt;. Половина именья отдается на монастырь, а другая — обеим воспитанницам пополам и ничего больше никому.

Чичиков оторопел.

— Ну это завещанье — вздор. Оно ничего не значит, оно уничтожено вторым.

— Но ведь это не сказано в последнем завещании, что им уничтожается первое.

— Это само собою разумеется: последнее уничтожает первое. Первое завещанье никуда не годится. Я знаю хорошо волю покойницы. Я был при ней. Кто его подписал? кто были свидетели?

— Засвидетельствовано оно, как следует, в суде. Свидетелем был бывший совестный судья Бурмилов и Хаванов.

«Худо, — подумал Чичиков, — Хаванов, говорят, честен; Бурмилов — старый ханжа, читает по праздникам Апостола в церквах».

— Но вздор, вздор, — сказал он вслух и тут же почувствовал решимость на все штуки. — Я знаю это лучше: я участвовал при последних минутах покойницы. Мне это лучше всех известно. Я готов присягнуть самолично.

Слова эти и решимость на минуту успокоили Леницына. Он был очень взволнован и уже начинал было подозревать, не было ли со стороны Чичикова какой-нибудь фабрикации относительно завещания. Теперь укорил себя в подозрении. Готовность присягнуть была явным доказательством, что Чичиков &lt;невинен&gt;. Не знаем мы, точно ли достало бы духу у Павла Ивановича присягнуть на святом, но сказать это достало духа.

— Будьте покойны, я переговорю об этом деле с некоторыми юрисконсультами. С вашей стороны тут ничего не должно прилагать; вы должны быть совершенно в стороне. Я же теперь могу жить в городе, сколько мне угодно.

Чичиков тот же час приказал подать экипаж и отправился к юрисконсульту. Этот юрисконсульт был опытности необыкновенной. Уже пятнадцать лет как он находился под судом, и так умел распорядиться, что никак нельзя было отрешить от должности.

Все знали его, за подвиги его следовало бы шесть раз уже послать на поселенье. Кругом и со всех сторон был он в подозрениях, но никаких нельзя было возвести явных и доказанных улик. Тут было действительно что-то таинственное, и его бы можно было смело признать колдуном, если бы история, нами описанная, принадлежала временам невежества.

Юрисконсульт поразил холодностью своего вида, замасленностью своего халата, представлявшего совершенную противуположносгь хорошим мебелям красного дерева, золотым часам под стеклянным колпаком, люстре, сквозившей сквозь кисейный чехол, ее сохранявший, и вообще всему, что было вокруг и носило на себе яркую печать блистательного европейского просвещения.

Не останавливаясь, однако ж, скептической наружностью юрисконсульта, Чичиков объяснил затруднительные пункты дела и в заманчивой перспективе изобразил необходимо последующую благодарность за добрый совет и участие.

Юрисконсульт отвечал на это изображеньем неверности всего земного и дал тоже искусно заметить, что журавль в небе ничего не значит, а нужно синицу в руку.

Нечего делать: нужно было дать синицу в руки. Скептическая холодность философа вдруг исчезла. Оказалось, что это был наидобродушнейший человек, наиразговорчивый и наиприятнейший в разговорах, не уступавший ловкостью оборотов самому Чичикову.

— Позвольте вам вместо того чтобы заводить длинное дело, вы, верно, не хорошо рассмотрели самое завещание: там, верно, есть какая-нибудь приписочка. Вы возьмите его на время к себе. Хотя, конечно, подобных вещей на дом брать запрещено, но если хорошенько попросить некоторых чиновников… Я с своей стороны употреблю мое участие.

«Понимаю», — подумал Чичиков и сказал:

— В самом деле, я, точно, хорошо не помню, есть ли там приписочка, или нет, — точно как будто и не сам писал это завещание.

— Лучше всего вы это посмотрите. Впрочем, во всяком случае, — продолжал он весьма добродушно, — будьте всегда покойны и не смущайтесь ничем, даже если бы и хуже что произошло. Никогда и ни в чем не отчаивайтесь: нет дела неисправимого. Смотрите на меня: я всегда покоен. Какие бы ни были возводимы на меня казусы, спокойствие мое непоколебимо.

Лицо юрисконсульта-философа пребывало действительно в необыкновенном спокойствии, так что Чичиков много…&lt;ref&gt;''Фраза в рукописи не дописана.''&lt;/ref&gt;.

— Конечно, это первая вещь, — сказал &lt;он&gt;. — Но согласитесь, однако ж, что могут быть такие случаи и дела, такие дела и такие поклепы со стороны врагов, и такие затруднительные положения, что отлетит всякое спокойствие.

— Поверьте мне, это малодушие, — отвечал очень покойно и добродушно философ-юрист. — Старайтесь только, чтобы производство дела было все основано на бумагах, чтобы на словах ничего не было. И как только увидите, что дело идет к развязке и удобно к решению, старайтесь — не то чтобы оправдывать и защищать себя, — нет, просто спутать новыми вводными и так посторонними статьями.

— То есть, чтобы…

— Спутать, спутать, — и ничего больше, — отвечал философ, — ввести в это дело посторонние, другие обстоятельства, которые запутали &lt;бы&gt; сюда и других, сделать сложным — и ничего больше. И там пусть приезжий петербургский чиновник разбирает. Пусть разбирает, пусть его разбирает! — повторил он, смотря с необыкновенным удовольствием в глаза Чичикову, как смотрит учитель ученику, когда объясняет ему заманчивое место из русской грамматики.

— Да, хорошо, если подберешь такие обстоятельства, которые способны пустить в глаза мглу, — сказал Чичиков, смотря тоже с удовольствием в глаза философа, как ученик, который понял заманчивое место, объясняемое учителем.

— Подберутся обстоятельства, подберутся! Поверьте: от частого упражнения и голова сделается находчивою. Прежде всего помните, что вам будут помогать. В сложности дела выигрыш многим: и чиновников нужно больше, и жалованья им больше… Словом, втянуть в дело побольше лиц. Нет нужды, что иные напрасно попадут: да ведь им же оправдаться легко, им нужно отвечать на бумаги, им нужно окупиться… Вот уж и хлеб… Поверьте мне, что, как только обстоятельства становятся критические, первое дело спутать. Так можно спутать, так все перепутать, что никто ничего не поймет. Я почему спокоен? Потому что знаю: пусть только дела мои пойдут похуже, да я всех впутаю в свое — и губернатора, и вице-губернатора, и полицеймейстера, и казначея, — всех запутаю. Я знаю все их обстоятельства: и кто на кого сердится, и кто на кого дуется, и кто кого хочет упечь. Там, пожалуй, пусть их выпутываются, да покуда они выпутаются, другие успеют нажиться. Ведь только в мутной воде и ловятся раки. Все только ждут, чтобы запутать. — Здесь юрист-философ посмотрел Чичикову в глаза опять с тем наслаждением, с каким учитель объясняет ученику еще заманчивейшее место из русской грамматики.

«Нет, этот человек, точно, мудрец», — подумал про себя Чичиков и расстался с юрисконсультом в наиприятнейшем и в наилучшем расположении духа.

Совершенно успокоившись и укрепившись, он с небрежною ловкостью бросился на эластические подушки коляски, приказал Селифану откинуть кузов назад (к юрисконсульту он ехал с поднятым кузовом и даже застегнутой кожей) и расположился, точь-в-точь как отставной гусарский полковник или сам Вишнепокромов — ловко подвернувши одну ножку под другую, обратя с приятностью ко встречным лицо, сиявшее из-под шелковой новой шляпы, надвинутой несколько на ухо. Селифану было приказано держать направленье к гостиному двору. Купцы, и приезжие и туземные, стоя у дверей лавок, почтительно снимали шляпы, и Чичиков, не без достоинства, приподнимал им в ответ свою. Многие из них уже были ему знакомы; другие были хоть приезжие, но, очарованные ловким видом умеющего держать себя господина, приветствовали его, как знакомые. Ярмарка в городе Тьфуславле не прекращалась. Отошла конная и земледельческая, началась — с красными товарами для господ просвещенья высшего. Купцы, приехавшие на колесах, располагали назад не иначе возвращаться, как на санях.

— Пожалуте-с, пожалуте-с! — говорил у суконной лавки, учтиво рисуясь, с открытою головою, немецкий сюртук московского шитья, с шляпой в руке на отлете, только чуть державший двумя пальцами бритый круглый подбородок и выраженье тонкости просвещенья в лице.

Чичиков вошел в лавку.

— Покажите-ка мне, любезнейший, суконца.

Благоприятный купец тотчас приподнял вверх открывавшуюся доску с стола и, сделавши таким образом себе проход, очутился в лавке, спиною к товару и лицом к покупателю.

Ставши спиной к товарам и лицом к покупателю, купец, с обнаженной головою и шляпой на отлете, еще раз приветствовал Чичикова. Потом надел шляпу и, приятно нагнувшись, обеими же руками упершись в сгол, сказал так:

— Какого рода сукон-с? английских мануфактур или отечественной фабрикации предпочитаете?

— Отечественной фабрикации, — сказал Чичиков, — но только именно лучшего сорта, который называется аглицким.

— Каких цветов пожелаете иметь? — вопросил купец, все так &lt;же&gt; приятно колеблясь на двух упершихся в стол руках.

— Цветов темных, оливковых или бутылочных с искрою, приближающихся, так сказать, к бруснике, — сказал Чичиков.

— Могу сказать, что получите первейшего сорта, лучше которого &lt;нет&gt; в обеих столицах, — говорил купец, потащившись доставать сверху штуку; бросил ее ловко на сгол, разворотил с другого конца и поднес к свету. — Каков отлив-с! Самого модного, последнего вкуса!

Сукно блистало, как шелковое. Купец чутьем пронюхал, что пред ним стоит знаток сукон, и не захотел начинать с десятирублевого.

— Порядочное, — сказал Чичиков, слегка погладивши. — Но знаете ли, почтеннейший? покажите мне сразу то, что вы напоследок показываете, да и цвету больше того… больше искрасна, чтобы искры были.

— Понимаю-с: вы истинно желаете такого цвета, какой нонче в Петербурге &lt;в моду&gt; входит. Есть у меня сукно отличнейшего свойства. Предуведомляю, что высокой цены, но и высокого достоинства.

— Давайте.

О цене ни слова.

Штука упала сверху. Купец ее развернул еще с большим искусством, поймал другой конец и развернул точно шелковую материю, поднес ее Чичикову так, что &lt;тот&gt; имел возможность не только рассмотреть его, но даже понюхать, сказавши только:

— Вот-с сукно-с! цвету наваринского дыму с пламенем.

О цене условились. Железный аршин, подобный жезлу чародея, отхватал тут же Чичикову на фрак &lt;и&gt; на панталоны. Сделавши ножницами нарезку, купец произвел обеими руками ловкое дранье сукна во всю его ширину, при окончанье которого поклонился Чичикову с наиобольстительнейшею приятностью. Сукно тут же было свернуто и ловко заворочено в бумагу; сверток завертелся под легкой бечевкой. Чичиков хотел было лезть в карман, но почувствовал &lt;что&gt; поясницу его приятно окружает чья-то весьма деликатная рука, и уши его услышали:

— Что вы здесь покупаете, почтеннейший?

— А, приятнейше неожиданная встреча! — сказал Чичиков.

— Приятное столкновенье, — сказал голос того же самого, который окружил его поясницу. Это был Вишнепокромов. — Готовился было пройти лавку без вниманья, вдруг вижу знакомое лицо — как отказаться от приятного удовольствия! Нечего сказать, сукна в этом году несравненно лучше. Ведь это стыд, срам! Я никак не мог было отыскать… Я готов тридцать рублей, сорок рублей… возьми пятьдесят даже, но дай хорошего. По мне, или иметь вещь, которая бы, точно, была уже отличнейшая, или уж лучше вовсе не иметь. Не так ли?

— Совершенно так! — сказал Чичиков. — Зачем же трудиться, как не затем, чтобы, точно, иметь хорошую вещь?

— Покажите мне сукна средних цен, — раздался позади голос, показавшийся Чичикову знакомым. Он оборотился: это был Хлобуев. По всему видно было, что он покупал сукно не для прихоти, потому что сертучок был больно протерт.

— Ах, Павел Иванович! позвольте мне с вами наконец поговорить. Вас нигде не встретишь. Я был несколько раз — все вас нет и нет.

— Почтеннейший, я так был занят, что, ей-ей, нет времени. — Он поглядел по сторонам, как бы от объясненья улизнуть, и увидел входящего в лавку Муразова. — Афанасий Васильевич! Ах, Боже мой! — сказал Чичиков. — Вот приятное столкновение!

И вслед за ним повторил Вишнепокромов:

— Афанасий Васильевич!

&lt;Хлобуев&gt; повторил:

— Афанасий Васильевич!

И, наконец, благовоспитанный купец, отнеся шляпу от головы настолько, сколько могла рука, и, весь подавшись вперед, произнес:

— Афанасию Васильевичу наше нижайшее почтенье!

На лицах напечатлелась та собачья услужливость, какую оказывает миллионщикам собачье отродье людей.

Старик раскланялся со всеми и обратился прямо к Хлобуеву:

— Извините меня: я, увидевши издали, как вы вошли в лавку, решился вас побеспокоить. Если вам будет после свободно и по дороге мимо моего дома, так сделайте милость, зайдите на малость времени. Мне с вами нужно будет переговорить.

Хлобуев сказал:

— Очень хорошо, Афанасий Васильевич.

— Какая прекрасная погода у нас, Афанасий Васильевич, — сказал Чичиков.

— Не правда ли, Афанасий Васильевич, — подхватил Вишнепокромов, — ведь это необыкновенно.

— Да-с, благодаря Бога недурно. Но нужно бы дождичка для посева.

— Очень, очень бы нужно, — сказал Вишнепокромов, — даже и для охоты хорошо.

— Да, дождичка бы очень не мешало, — сказал Чичиков, которому не нужно было дождика, но как уже приятно согласиться с тем, у кого миллион.

И старик, раскланявшись снова со всеми, вышел.

— У меня просто голова кружится, — сказал Чичиков, — как подумаешь, что у этого человека десять миллионов. Это просто даже невероятно.

— Противузаконная, однако ж, вещь, — сказал Вишнепокромов, — капиталы не должны быть в одних &lt;руках&gt;. Это теперь предмет трактатов во всей Европе. Имеешь деньги, — ну, сообщай другим: угощай, давай балы, производи благодетельную роскошь, которая дает хлеб мастерам, ремесленникам.

— Это я не могу понять, — сказал Чичиков. — Десять миллионов — и живет как простой мужик! Ведь это с десятью мильонами черт знает что можно сделать. Ведь это можно так завести, что и общества другого у тебя не будет, как генералы да князья.

— Да-с, — прибавил купец, — у Афанасия Васильевича при всех почтенных качествах непросветительности много. Если купец почтенный, так уж он не купец, он некоторым образом есть уже негоциант. Я уж тогда должен себе взять и ложу в театре, и дочь уж я за простого полковника — нет-с, не выдам: я за генерала, иначе я ее не выдам. Что мне полковник? Обед мне уж должен кондитер поставлять, а не то что кухарка…

— Да что говорить! помилуйте, — сказал Вишнепокромов, — с десятью миллионами чего не сделать? Дайте мне десять миллионов, — вы посмотрите, что я сделаю!

«Нет, — подумал Чичиков, — ты-то не много сделаешь толку с десятью миллионами. А вот если б мне десять миллионов, я бы, точно, кое-что сделал».

«Нет, если бы мне теперь, после этих страшных опытов, десять миллионов! — подумал Хлобуев. — Э, теперь бы я не так: опытом узнаешь цену всякой копейки». И потом, минуту подумавши, спросил себя внутренне: «Точно ли бы теперь умней распорядился?» И, махнувши рукой, прибавил: «Кой черт! я думаю, так же бы растратил, как и прежде», — и вышел из лавки, сгорая жела&lt;нием&gt; знать, что объявит ему Муразов.

— Вас жду, Петр Петрович! — сказал Муразов, увидевши входящего Хлобуева. — Пожалуста ко мне в комнатку.

И он повел Хлобуева в комнатку, уже знакомую читателю, неприхотливее которой нельзя было найти и у чиновника, получающего семьсот рублей в год жалованья.

— Скажите, ведь теперь, я полагаю, обстоятельства ваши получше? После тетушки все-таки вам досталось кое-что?

— Да как вам сказать, Афанасий Васильевич? Я не знаю, лучше ли мои обстоятельства. Мне досталось всего пя&lt;тьдесят&gt; душ крестьян и тридцать тысяч денег, которыми я должен был расплатиться с частью моих долгов, — и у меня вновь ровно ничего. А главное дело, что дело по этому завещанью самое нечистое. Тут, Афанасий Васильевич, завелись такие мошенничества! Я вам сейчас расскажу, и вы подивитесь, что такое делается. Этот Чичиков…

— Позвольте, Петр Петрович: прежде чем говорить об этом Чичикове, позвольте поговорить собственно о вас. Скажите мне: сколько, по вашему заключению, было бы для вас удовлетворительно и достаточно затем, чтобы совершенно выпутаться из обстоятельств?

— Мои обстоятельства трудные, — сказал Хлобуев. — Да чтобы выпутаться из обстоятельств, расплатиться совсем и быть в возможности жить самым умеренным образом, мне нужно по крайней мере сто тысяч, если не больше. Словом, мне это невозможно.

— Ну, если бы это у вас было, как бы вы тогда повели жизнь свою?

— Ну, я бы тогда нанял себе квартирку, занялся бы воспитаньем детей, потому что мне самому не служить: я уж никуды не гожусь.

— А почему ж вы никуды не годитесь?

— Да куды ж мне, сами посудите! Мне нельзя начинать с канцелярского писца. Вы позабыли, что у меня семейство. Мне сорок, у меня уж и поясница болит, я обленился; а должности мне поважнее не дадут; я ведь не на хорошем счету. Я признаюсь вам: я бы и сам не взял наживной должности. Я человек хоть и дрянной, и картежник, и все что хотите, но взятков брать я не стану. Мне не ужиться с Красноносовым да Самосвистовым.

— Но все, извините-с, я не могу понять, как же быть без дороги; как идти не по дороге; как ехать, когда нет земли под ногами; как плыть, когда челн не на воде? А ведь жизнь — путешествие. Извините, Петр Петрович, те господа ведь, про которых вы говорите, всё же они на какой-нибудь дороге, всё же они трудятся. Ну, положим, как-нибудь своротили, как случается со всяким грешным; да есть надежда, что опять набредут. Кто идет — нельзя, чтоб не пришел; есть надежда, что и набредет. Но как тому попасть на какую-нибудь дорогу, кто остается праздно? Ведь дорога не придет ко мне.

— Поверьте мне, Афанасий Васильевич, я чувствую совершенно справедливость &lt;вашу&gt;, но говорю вам, что во мне решительно погибла, умерла всякая деятельность; не вижу я, что могу сделать какую-нибудь пользу кому-нибудь на свете. Я чувствую, что я решительно бесполезное бревно. Прежде, покамест был помоложе, так мне казалось, что все дело в деньгах, что если бы мне в руки сотни тысяч, я бы осчастливил множество: помог бы бедным художникам, завел бы библиотеки, полезные заведения, собрал бы коллекции. Я человек не без вкуса и, знаю, во многом мог бы гораздо лучше распорядиться тех наших богачей, которые все это делают бестолково. А теперь вижу, что и это суета, и в этом немного толку. Нет, Афанасий Васильевич, никуда не гожусь, ровно никуда, говорю вам. На малейшее дело не способен.

— Послушайте, Петр &lt;Петрович&gt;! Но ведь вы же молитесь, ходите в церковь, не пропускаете, я знаю, ни утрени, ни вечерни. Вам хоть и не хочется рано вставать, но ведь вы встаете и идете, — идете в четыре часа утра, когда никто не подымается.

— Это — другое дело, Афанасий Васильевич. Я это делаю для спасения души, потому что в убеждении, что этим хоть сколько-нибудь заглажу праздную жизнь, что как я ни дурен, но молитвы все-таки что-нибудь значат у Бога. Скажу вам, что я молюсь, — даже и без веры, но все-таки молюсь. Слышится только, что есть Господин, от Которого все зависит, как лошадь и скотина, которою пашем, знает чутьем того, &lt;кто&gt; запрягает.

— Стало быть, вы молитесь затем, чтобы угодить Тому, Которому молитесь, чтобы спасти свою душу, и это дает вам силы и заставляет вас подыматься рано с постели. Поверьте, что если &lt;бы&gt; вы взялись за должность свою таким образом, как бы в уверенности, что служите Тому, Кому вы молитесь, у вас бы появилась деятельность, и вас никто из людей не в силах &lt;был бы&gt; охладить.

— Афанасий Васильевич! вновь скажу вам — это другое. В первом случае я вижу, что я все-таки делаю. Говорю вам, что я готов пойти в монастырь и самые тяжкие, какие на меня ни наложат, труды и подвиги я буду исполнять там. Я уверен, что не мое дело рассуждать, что взыщется &lt;с тех&gt;, которые заставили меня делать; там я повинуюсь и знаю, что Богу повинуюсь.

— А зачем же так вы не рассуждаете и в делах света? Ведь и в свете мы должны служить Богу, а не кому иному. Если и другому кому служим, мы потому только служим, будучи уверены, что так Бог велит, а без того мы бы и не служили. Что ж другое все способности и дары, которые розные у всякого? Ведь это орудия моленья нашего: то — словами, а это делом. Ведь вам же в монастырь нельзя идти: вы прикреплены к миру, у вас семейство.

Здесь Муразов замолчал. Хлобуев тоже замолчал.

— Так вы полагаете, что если бы, например, у &lt;вас&gt; было двести тысяч, так вы могли &lt;бы&gt; упрочить жизнь и повести отныне жизнь расчетливее?

— То есть по крайней мере я займусь тем, что можно будет сделать, — займусь воспитаньем детей, буду иметь в возможности доставить им хороших учителей.

— А сказать ли вам на это, Петр Петрович, что чрез два года будете опять кругом в долгах, как шнурках?

Хлобуев несколько помолчал и начал с расстановкою:

— Однако ж нет, после этаких опытов…

— Да что ж опыты, — сказал Муразов. — Ведь я вас знаю. Вы человек с доброй душой: к вам придет приятель попросить взаймы — вы ему дадите; увидите бедного человека — вы захотите помочь; приятный гость придет к вам — захотите получше угостить, да и покоритесь первому доброму движенью, а расчет и позабываете. И позвольте вам наконец сказать по искренности, что детей-то своих вы не в состоянии воспитать. Детей своих воспитать может только тот отец, который уж сам выполнил долг свой. Да и супруга ваша… она и доброй души… она совсем не так воспитана, чтобы детей воспитать. Я даже думаю — извините меня, Петр Петрович, — не во вред ли детям будет даже и быть с вами!

Хлобуев призадумался; он начал себя мысленно осматривать со всех сторон и наконец почувствовал, что Муразов был прав отчасти.

— Знаете ли, Петр Петрович? отдайте мне на руки это — детей, дела; оставьте и семью вашу, и детей: я их приберегу. Ведь обстоятельства ваши таковы, что вы в моих руках; ведь дело идет к тому, чтобы умирать с голоду. Тут уже на все нужно решаться. Знаете ли вы Ивана Потапыча?

— И очень уважаю, даже несмотря на то что он ходит в сибирке.

— Иван Потапыч был миллионщик, выдал дочерей своих за чиновников, жил как царь; а как обанкрутился — что ж делать? — пошел в приказчики. Не весело-то было ему с серебряного блюда перейти за простую миску: казалось-то, что и руки ни к чему не подымались. Теперь Иван Потапыч мог бы хлебать с серебряного блюда, да уж не хочет. У него уж набралось бы опять, да он говорит: «Нет, Афанасий Иванович, служу я теперь уж не себе, и &lt;не&gt; для себя, а потому, что Бог так &lt;судил&gt;. По своей воле не хочу ничего делать. Слушаю вас, потому что Бога хочу слушаться, а не людей, и так как Бог устами лучших людей только говорит. Вы умнее меня, а потому не я отвечаю, а вы». Вот что говорит Иван Потапыч; а он, если сказать по правде, в несколько раз умнее меня.

— Афанасий Васильевич! вашу власть и я готов над собою &lt;признать&gt;, ваш слуга и что хотите: отдаюсь вам. Но не давайте работы свыше сил: я не Потапыч и говорю вам, что ни на что доброе не гожусь.

— Не я-с, Петр Петрович, наложу-с &lt;на&gt; вас, а так как вы хотели бы послужить, как говорите сами, так вот богоугодное дело. Строится в одном месте церковь доброхотным дательством благочестивых людей. Денег нестает, нужен сбор. Наденьте простую сибирку… ведь вы теперь простой человек, разорившийся дворянин и тот же нищий: что ж тут чиниться? — да с книгой в руках, на простой тележке и отправляйтесь по городам и деревням. От архиерея вы получите благословенье и шнурованную книгу, да и с Богом.

Петр Петрович был изумлен этой совершенно новой должностью. Ему, все-таки дворянину некогда древнего рода, отправиться с книгой в руках просить на церковь, притом трястись на телеге! А между тем вывернуться и уклониться нельзя: дело богоугодное.

— Призадумались? — сказал Муразов. — Вы здесь две службы сослужите: одну службу Богу, а другую — мне.

— Какую же вам?

— А вот какую. Так как вы отправитесь по тем местам, где я еще не был, так вы узнаете-с на месте все: как там живут мужички, где побогаче, где терпят нужду и в каком состоянье все. Скажу вам, что мужичков люблю оттого, может быть, что я и сам из мужиков. Но дело в том, что завелось меж ними много всякой мерзости. Раскольники там и всякие-с бродяги смущают их, против властей их восстановляют, против властей и порядков, а если человек притеснен, так он легко восстает. Что ж, будто трудно подстрекнуть человека, который, точно, терпит. Да дело в том, что не снизу должна начинаться расправа. Уж тогда плохо, когда пойдут на кулаки: уж тут толку не будет — только ворам пожива. Вы человек умный, вы рассмотрите, узнаете, где действительно терпит человек от других, а где от собственного неспокойного нрава, да и расскажете мне потом все это. Я вам на всякий случай небольшую сумму дам на раздачу тем, которые уже и действительно терпят безвинно. С вашей стороны будет также полезно утешить их словом и получше истолковать им то, что Бог велит переносить безропотно, и молиться в это время, когда несчастлив, а не буйствовать и расправляться самому. Словом, говорите им, никого не возбуждая ни против кого, а всех примиряя. Если увидите в ком противу кого бы то ни было ненависть, употребите все усилие.

— Афанасий Васильевич! дело, которое вы мне поручаете, — сказал Хлобуев, — святое дело; но вы вспомните, кому вы его поручаете. Поручить его можно человеку почти святой жизни, который бы и сам уже &lt;умел&gt; прощать другим.

— Да я и не говорю, чтобы все это вы исполнили, а по возможности, что можно. Дело-то в том, что вы все-таки приедете с познаньями тех мест, и будете иметь понятие, в каком положении находится тот край. Чиновник никогда не столкнется с лицом, да и мужик-то с ним не будет откровенен. А вы, прося на церковь, заглянете ко всякому — и к мещанину и к купцу, и будете иметь случай расспросить всякого. Говорю-с вам это по той причине, что генерал-губернатор особенно теперь нуждается в таких людях; и вы, мимо всяких канцелярских повышений, получите такое место, где не бесполезна будет ваша жизнь.

— Попробую, приложу старанья, сколько хватит сил, — сказал Хлобуев. И в голосе его было заметно ободренье, спина распрямилась, и голова приподнялась, как у человека, которому светит надежда. — Вижу, что вас Бог наградил разуменьем, и вы знаете иное лучше нас, близоруких людей.

— Теперь позвольте вас спросить, — сказал Муразов, — что ж Чичиков и какого роду &lt;дело&gt;?

— А &lt;про&gt; Чичикова я вам расскажу вещи неслыханные. Делает он такие дела… Знаете ли, Афанасий Васильевич, что завещание ведь ложное? Отыскалось настоящее, где все имение принадлежит воспитанницам.

— Что вы говорите? Да ложное-то завещание кто смастерил?

— В том-то и дело, что премерзейшее дело! Говорят, что Чичиков и что подписано завещание уже после смерти: нарядили какую-то бабу, наместо покойницы, и она уж подписала. Словом, дело соблазнительнейшее. Говорят, тысячи просьб поступило с разных сторон. К Марье Еремеевне теперь подъезжают женихи; двое уж чиновных лиц из-за нее дерутся. Вот какого роду дело, Афанасий Васильевич!

— Не слышал я об этом ничего, а дело, точно, не без греха. Павел Иванович Чичиков, признаюсь, для меня презагадочен, — сказал Муразов.

— Я подал от себя также просьбу, затем, чтобы напомнить, что существует ближайший наследник…

«А мне пусть их все передерутся, — думал Хлобуев, выходя. — Афанасий Васильевич не глуп. Он дал мне это порученье, верно, обдумавши. Исполнить его — вот и все». Он стал думать о дороге, в то время, когда Муразов все еще повторял в себе: «Презагадочный для меня человек Павел Иванович Чичиков! Ведь если бы с этакой волей и настойчивостью да на доброе дело!»

А между тем, в самом деле, по судам шли просьбы за просьбой. Оказались родственники, о которых и не слышал никто. Как птицы слетаются на мертвечину, так все налетело на несметное имущество, оставшееся после старухи. Доносы на Чичикова, на подложность последнего завещания, доносы на подложность и первого завещания, улики в покраже и в утаении сумм. Явились улики на Чичикова в покупке мертвых душ, в провозе контрабанды во время бытности его еще при таможне. Выкопали все, разузнали его прежнюю историю. Бог весть откуда все это пронюхали и знали. Только были улики даже и в таких делах, об которых, думал Чичиков, кроме его и четырех стен никто не знал. Покамест все это было еще судейская тайна и до ушей его не дошло, хотя верная записка юрисконсульта, которую он вскоре получил, несколько дала ему понять, что каша заварится. Записка была краткого содержания: «Спешу вас уведомить, что по делу будет возня: но помните, что тревожиться никак не следует. Главное дело — спокойствие. Обделаем все». Записка эта успокоила совершенно его. «Этот человек, точно гений», — сказал Чичиков.

В довершение хорошего, портной в это время принес &lt;платье&gt;. &lt;Чичиков&gt; получил желанье сильное посмотреть на самого себя в новом фраке наваринского пламени с дымом. Натянул штаны, которые обхватили его чудесным образом со всех сторон, так что хоть рисуй. Ляжки так славно обтянуло, икры тоже, сукно обхватило все малости, сообща им еще большую упругость. Как затянул он позади себя пряжку, живот стал точно барабан. Он ударил по нем тут щеткой, прибавив: «Ведь какой дурак, а в целом он составляет картину!» Фрак, казалось, был сшит еще лучше штанов: ни морщинки, все бока обтянул, выгнулся на перехвате, показавши весь его перегиб. Под правой мышкой немного жало, но от этого еще лучше прихватывало на талии. Портной, который стоял в полном торжестве, говорил только: «Будьте покойны, кроме Петербурга, нигде так не сошьют». Портной был сам из Петербурга и на вывеске выставил: «Иностранец из Лондона и Парижа». Шутить он не любил и двумя городами разом хотел заткнуть глотку всем другим портным, так, чтобы впредь никто не появился с такими городами, а пусть себе пишет из какого-нибудь «Карлсеру» или «Копенгара».

Чичиков великодушно расплатился с портным и, оставшись один, стал рассматривать себя на досуге в зеркале, как артист с эстетическим чувством и con amore. Оказалось, что все как-то было еще лучше, чем прежде: щечки интереснее, подбородок заманчивей, белые воротнички давали тон щеке, атласный синий галстук давал тон воротничкам; новомодные складки манишки давали тон галстуку, богатый бархатный &lt;жилет&gt; давал &lt;тон&gt; манишке, а фрак наваринского дыма с пламенем, блистая, как шелк, давал тон всему. Поворотился направо — хорошо! Поворотился налево — еще лучше! Перегиб такой, как у камергера или у такого господина, который так чешет по-французски, что перед ним сам француз ничего, который, даже и рассердясь, не срамит себя непристойно русским словом, даже и выбраниться не умеет на русском языке, а распечет французским диалектом. Деликатность такая! Он попробовал, склоня головку несколько набок, принять позу, как бы адресовался к даме средних лет и последнего просвещения: выходила просто картина. Художник, бери кисть и пиши! В удовольствии, он совершил тут же легкий прыжок, вроде антраша. Вздрогнул комод и шлепнулась на землю склянка с одеколоном; но это не причинило никакого помешательства. Он назвал, как и следовало, глупую склянку дурой и подумал: «К кому теперь прежде всего явиться? Всего лучше…»

Как вдруг в передней — вроде некоторого бряканья сапогов с шпорами, и жандарм в полном вооружении, как &lt;будто&gt; в лице его было целое войско. «Приказано сей же час явиться к генерал-губернатору!» Чичиков так и обомлел. Перед ним торчало страшилище с усами, лошадиный хвост на голове, через плечо перевязь, через другое перевязь, огромнейший палаш привешен к боку. Ему показалось, что при другом боку висело и ружье, и черт знает что: целое войско в одном только! Он начал было возражать, страшило грубо заговорило: «Приказано сей же час!» Сквозь дверь в переднюю он увидел, что там мелькало и другое страшило, взглянул в окошко — и экипаж. Что туг делать? Так, как был, в фраке наваринского пламени с дымом, должен был сесть и, дрожа всем телом, отправился к генерал-губернатору, и жандарм с ним.

В передней не дали даже и опомниться ему. «Ступайте! вас князь уже ждет», — сказал дежурный чиновник. Перед ним, как в тумане, мелькнула передняя с курьерами, принимавшими пакеты, потом зала, через которую он прошел, думая только: «Вот как схватит, да без суда, без всего, прямо в Сибирь!» Сердце его забилось с такой силою, с какой не бьется даже у наиревнивейшего любовника. Наконец растворилась пред ним дверь: предстал кабинет, с портфелями, шкафами, и книгами, и князь гневный, как сам гнев.

— Губитель, губитель! — сказал Чичиков. — Он мою душу погубит, зарежет, как волк агнца!

— Я вас пощадил, я позволил вам остаться в городе, тогда как вам следовало бы в острог; а вы запятнали себя вновь бесчестнейшим мошенничеством, каким когда-либо запятнал себя человек.

Губы князя дрожали от гнева.

— Каким же, ваше сиятельство, бесчестнейшим поступком и мошенничеством? — спросил Чичиков, дрожа всем телом.

— Женщина, — произнес князь, подступая несколько ближе и смотря прямо в глаза Чичикову, — женщина, которая подписывала по вашей диктовке завещание, схвачена и станет с вами на очную ставку.

Чичиков стал бледен как полотно.

— Ваше сиятельство! Скажу всю истину дела. Я виноват; точно, виноват; но не так виноват. Меня обнесли враги.

— Вас не может никто обнесть, потому что в вас мерзостей в несколько раз больше того, что может &lt;выдумать&gt; последний лжец. Вы во всю свою жизнь, я думаю, не делали небесчестного дела. Всякая копейка, добытая вами, добыта бесчестно, есть воровство и бесчестнейшее дело, за которое кнут и Сибирь! Нет, теперь полно! С сей же минуты будешь отведен в острог и там, наряду с последними мерзавцами и разбойниками, ты должен &lt;ждать&gt; разрешенья участи своей. И это милостиво еще, потому что &lt;ты&gt; хуже их в несколько &lt;раз&gt;: они в армяке и тулупе, а ты…

Он взглянул на фрак наваринского пламени с дымом и, взявшись за шнурок, позвонил.

— Ваше сиятельство, — вскрикнул Чичиков, — умилосердитесь! Вы отец семейства. Не меня пощадите — старуха мать!

— Врешь! — вскрикнул гневно князь. — Так же ты меня тогда умолял детьми и семейством, которых у тебя никогда не было, теперь — матерью!

— Ваше сиятельство, я мерзавец и последний негодяй, — сказал Чичиков голосом…&lt;ref&gt;''В рукописи не дописано.''&lt;/ref&gt; — Я действительно лгал, я не имел ни детей, ни семейства; но, вот Бог свидетель, я всегда хотел иметь жену, исполнить долг человека и гражданина, чтобы действительно потом заслужить уваженье граждан и начальства… Но что за бедственные стечения обстоятельств! Кровью, ваше сиятельство, кровью нужно было добывать насущное существование. На всяком шагу соблазны и искушенье… враги, и губители, и похитители. Вся жизнь была — точно вихорь буйный или судно среди волн по воле ветров. Я — человек, ваше сиятельство!

Слезы вдруг хлынули ручьями из глаз его. Он повалился в ноги князю, так, как был, во фраке наваринского пламени с дымом, в бархатном жилете с атласным галстуком, новых штанах и причесанных волосах, изливавших чистый запах одеколона.

— Поди прочь от меня! Позвать, чтобы его взяли, солдат! — сказал князь взошедшим.

— Ваше сиятельство! — кричал &lt;Чичиков&gt; и обхватил обеими руками сапог князя.

Чувство содроганья пробежало по всем жилам &lt;князя&gt;.

— Подите прочь, говорю вам! — сказал он, усиливаясь вырвать свою ногу из объятья Чичикова.

— Ваше сиятельство! не сойду с места, покуда не получу милости! — говорил &lt;Чичиков&gt;, не выпуская сапог князя и проехавшись, вместе с ногой, по полу в фраке наваринского пламени и дыма.

— Подите, говорю вам! — говорил он с тем неизъяснимым чувством отвращенья, какое чувствует человек при виде безобразнейшего насекомого, которого нет духу раздавить ногой. Он стряхнул так, что Чичиков почувствовал удар сапога в нос, губы и округленный подбородок, но не выпустил сапога и еще с большей силой держал ногу в своих объятьях. Два дюжих жандарма в силах оттащили его и, взявши под руки, повели через все комнаты. Он был бледный, убитый, в том бесчувственно-страшном состоянии, в каком бывает человек, видящий перед собою черную, неотвратимую смерть, это страшилище, противное естеству нашему…

В самых дверях на лестницу навстречу — Муразов. Луч надежды вдруг скользнул. В один миг с силой неестественной вырвался он из рук обоих жандармов и бросился в ноги изумленному старику.

— Батюшка, Павел Иванович, что с вами?

— Спасите! ведут в острог, на смерть.

Жандармы схватили его и повели, не дали даже и услышать.

Промозглый сырой чулан с запахом сапогов и онуч гарнизонных солдат, некрашеный стол, два скверных стула, с железною решеткой окно, дряхлая печь, сквозь щели которой шел дым и не давало тепла, — вот обиталище, где помещен был наш &lt;герой&gt;, уже было начинавший вкушать сладость жизни и привлекать вниманье соотечественников в тонком новом фраке наваринского пламени и дыма. Не дали даже ему распорядиться взять с собой необходимые вещи, взять шкатулку, где были деньги. Бумаги, крепости на мертвые &lt;души&gt; — все было теперь у чиновников! Он повалился на землю, и плотоядный червь грусти страшной, безнадежной обвился около его сердца. С возрастающей быстротой стала точить она это сердце, ничем не защищенное. Еще день такой, день такой грусти, и не было &lt;бы&gt; Чичикова вовсе на свете. Но и над Чичиковым не дремствовала чья-то всеспасающая рука. Час спустя двери тюрьмы растворились: взошел старик Муразов.

Если бы терзаемому палящей жаждой влил кто в засохнувшее горло струю ключевой воды, то он бы не оживился так, как оживился бедный Чичиков.

— Спаситель мой! — сказал Чичиков и, схвативши вдруг его руку, быстро поцеловал и прижал к груди. — Бог да наградит вас за то, что посетили несчастного!

Он залился слезами.

Старик глядел на него скорбно-болезненным взором и говорил только:

— Ах, Павел, Павел Иванович! Павел Иванович, что вы сделали?

— Я подлец… Виноват… Я преступил… Но посудите, посудите, разве можно так поступать? Я — дворянин. Без суда, без следствия, бросить в тюрьму, отобрать все от меня: вещи, шкатулка… там деньги, там все имущество, там все мое имущество, Афанасий Васильевич, — имущество, которое кровным потом приобрел…

И, не в силах будучи удерживать порыва вновь подступившей к сердцу грусти, он громко зарыдал голосом, проникнувшим толщу стен острога и глухо отозвавшимся в отдаленье, сорвал с себя атласный галстук и, схвативши рукою около воротника, разорвал на себе фрак наваринского пламени с дымом.

— Павел Иванович, все равно: и с имуществом, и со всем, что ни есть на свете, вы должны проститься. Вы подпали под неумолимый закон, а не под власть какого человека.

— Сам погубил себя, сам знаю — не умел вовремя остановиться. Но за что же такая страшная &lt;кара&gt;, Афанасий Васильевич? Я разве разбойник? От меня разве пострадал кто-нибудь? Разве я сделал кого несчастным? Трудом и потом, кровавым потом добывал копейку. Зачем добывал копейку? Затем, чтобы в довольстве прожить остаток дней, оставить что-нибудь детям, которых намеревался приобресть для блага, для службы отечеству. Покривил, не спорю, покривил… что ж делать? Но ведь покривил, увидя, что прямой дорогой не возьмешь и что косой дорогой больше напрямик. Но ведь я трудился, я изощрялся. А эти мерзавцы, которые по судам берут тысячи с казны, иль небогатых людей грабят, последнюю копейку сдирают с того, у кого нет ничего!.. Афанасий Васильевич! Я не блудничал, я не пьянствовал. Да ведь сколько трудов, сколько железного терпенья! Да я, можно сказать, выкупил всякую добытую копейку страданьями, страданьями! Пусть их кто-нибудь выстрадает то, что я! Ведь что вся жизнь моя: лютая борьба, судно среди волн. И потеряно, Афанасий Васильевич, то, что приобретено такой борьбой…

Он не договорил и зарыдал громко от нестерпимой боли сердца, упал на стул, и оторвал совсем висевшую разорванную полу фрака, и швырнул ее прочь от себя, и, запустивши обе руки себе в волосы, об укрепленье которых прежде старался, безжалостно рвал их, услаждаясь болью, которую хотел заглушить ничем не угасимую боль сердца.

— Ах, Павел Иванович, Павел Иванович! — говорил &lt;Муразов&gt;, скорбно смотря на него и качая &lt;головой&gt;. — Я все думаю о том, какой бы из вас был человек, если бы так же, и силою и терпеньем, да подвизались бы на добрый труд и для лучшей &lt;цели&gt;! Если бы хоть кто-нибудь из тех людей, которые любят добро, да употребили бы столько усилий для него, как вы для добыванья своей копейки!.. да умели бы так пожертвовать для добра и собственным самолюбием, и честолюбием, не жалея себя, как вы не жалели для добыванья своей копейки!..

— Афанасий Васильевич! — сказал бедный Чичиков и схватил его обеими руками за руки. — О, если бы удалось мне освободиться, возвратить мое имущество! клянусь вам, повел бы отныне совсем другую жизнь! Спасите, благодетель, спасите!

— Что ж могу я сделать? Я должен воевать с законом. Положим, если бы я даже и решился на это, но ведь князь справедлив, — он ни за что не отступит.

— Благодетель! вы все можете сделать. Не закон меня страшит, — я перед законом найду средства, — но то, что непов&lt;инно&gt; я брошен в тюрьму, что я пропаду здесь, как собака, и что мое имущество, бумаги, шкатулка… спасите!

Он обнял ноги старика, облил их слезами.

— Ах, Павел Иванович Павел Иванович! — говорил старик Муразов, качая &lt;головою&gt;. — Как вас ослепило это имущество! Из-за него вы и бедной души своей не слышите!

— Подумаю и о душе, но спасите!

— Павел Иванович! — сказал старик Муразов и остановился. — Спасти вас не в моей власти, — вы сами видите. Но приложу старанье, какое могу, чтобы облегчить вашу участь и освободить. Не знаю, удастся ли это сделать, но буду стараться. Если же, паче чаянья, удастся, Павел Иванович, — я попрошу у вас награды за труды: бросьте все эти поползновенья на эти приобретения. Говорю вам по чести, что если бы я и всего лишился моего имущества, — а у меня его больше, чем у вас, — я бы не заплакал. Ей-ей, &lt;дело&gt; не в этом имуществе, которое могут у меня конфисковать, а в том, которого никто не может украсть и отнять! Вы уж пожили на свете довольно. Вы сами называете жизнь свою судном среди волн. У вас есть уже чем прожить остаток дней. Поселитесь себе в тихом уголке, поближе к церкви и простым, добрым людям; или, если знобит сильное желанье оставить по себе потомков, женитесь на небогатой доброй девушке, привыкшей к умеренности и простому хозяйству. Забудьте этот шумный мир и все его обольстительные прихоти; пусть и он вас позабудет. В нем нет успокоенья. Вы видите: все в нем враг, искуситель или предатель.

Чичиков задумался. Что-то странное, какие-то неведомые дотоле, незнаемые чувства, ему необъяснимые, пришли к нему: как будто хотело в нем что-то пробудиться, что-то подавленное из детства суровым, мертвым поученьем, бесприветносгью скучного детства, пустынностью родного жилища, бессемейным одиночеством, нищетой и бедностью первоначальных впечатлений, суровым взглядом судьбы, взглянувшей на него скучно, сквозь какое-то мутно занесенное зимней вьюгой окно.

— Спасите только, Афанасий Васильевич! — вскричал он, — поведу другую жизнь, последую вашему совету! Вот вам мое слово!

— Смотрите же, Павел Иванович, от слова не отступитесь, — сказал Муразов, держа его руку.

— Отступился бы, может быть, если бы не такой страшный урок, — сказал, вздохнувши, бедный Чичиков и прибавил: — Но урок тяжел; тяжел, тяжел урок, Афанасий Васильевич!

— Хорошо, что тяжел. Благодарите за это Бога, помолитесь. Я пойду о вас стараться.

Сказавши это, старик вышел.

Чичиков уже не плакал, не рвал на себе фрака и волос: он успокоился.

— Нет, полно! — сказал он наконец, — другую, другую жизнь. Пора в самом деле сделаться порядочным. О, если бы мне как-нибудь только выпутаться и уехать хоть с небольшим капиталом, поселюсь вдали от… А купчие?.. — Он подумал: «Что ж? зачем оставить это дело, стольким трудом приобретенное?.. Больше не стану покупать, но заложить те нужно. Ведь приобретенье это стоило трудов! Это я заложу, заложу, с тем чтобы купить на деньги поместье. Сделаюсь помещиком, потому что туг можно сделать много хорошего». И в мыслях его пробудились те чувства, которые овладели им, когда он был &lt;у&gt; Гоброжогло&lt;ref&gt;''То есть Скудронжогло.''&lt;/ref&gt;, и милая, при греющем свете вечернем, умная беседа хозяина о том, как плодотворно и полезно занятье поместьем. Деревня так вдруг представилась ему прекрасно, точно как бы он в силах был почувствовать все прелести деревни.

— Глупы мы, за суетой гоняемся! — сказал он наконец. — Право, от безделья! Все близко, все под рукой, а мы бежим за тридевять &lt;земель&gt;. Чем не жизнь, если займешься хоть бы и в глуши? Ведь удовольствие действительно в труде. И ничего нет слаще, как плод собственных трудов… Нет, займусь трудом, поселюсь в деревне, и займусь честно, так, чтобы иметь доброе влиянье и на других. Что ж в самом деле, будто я уже совсем негодный? У меня есть способности к хозяйству; я имею качества и бережливости, и расторопности, благоразумия, даже постоянства. Стоит только решиться, чувствую, что есть. Теперь только истинно и ясно чувствую, что есть какой-то долг, который нужно исполнять человеку на земле, не отрываясь от того места и угла, на котором он постановлен.

И трудолюбивая жизнь, удаленная от шума городов и тех обольщений, которые от праздности выдумал, позабывши труд, человек, так сильно стала перед ним рисоваться, что он уже почти позабыл всю неприятность своего положения и, может быть, готов был даже возблагодарить Провиденье за этот тяжелый &lt;урок&gt;, если только выпустят его и отдадут хотя часть. Но… одностворчатая дверь его нечистого чулана растворилась, вошла чиновная особа — Самосвистов, эпикуреец, собой лихач, отличный товарищ, кутила и продувная бестия, как выражались о нем сами товарищи. В военное время человек этот наделал бы чудес: его бы послать куда-нибудь пробраться сквозь непроходимые, опасные места, украсть перед носом у самого неприятеля пушку, — это его бы дело. Но, за неимением военного поприща, на котором бы, может быть, он был честным человеком, он пакостил и гадил. Непостижимое дело! с товарищами он был хорош, никого не продавал и, давши слово, держал; но высшее над собою начальство он считал чем-то вроде неприятельской батареи, сквозь которую нужно пробиваться, пользуясь всяким слабым местом, проломом или упущением…

— Знаем все об вашем положении, все услышали! — сказал он, когда увидел, что дверь за ним плотно затворилась. — Ничего, ничего! Не робейте: все будет поправлено. Все станет работать за вас и — ваши слуги! Тридцать тысяч на всех — и ничего больше.

— Будто? — вскрикнул Чичиков. — И я буду совершенно оправдан?

— Кругом! еще и вознагражденье получите за убытки.

— И за труд?..

— Тридцать тысяч. Тут уже все вместе — и нашим, и генерал-губернаторским, и секретарю.

— Но позвольте, как же я могу? Мои все вещи… шкатулка… все это теперь запечатано, под присмотром…

— Через час получите все. По рукам, что ли?

Чичиков дал руку. Сердце его билось, и он не доверял, чтобы это было возможно…

— Пока прощайте! Поручил вам &lt;сказать&gt; наш общий приятель, что главное дело — спокойствие и присутствие духа.

«Гм! — подумал Чичиков, — понимаю: юрисконсульт!» Самосвистов скрылся. Чичиков, оставшись, все еще не доверял словам, как не прошло часа после этого разговора, как была принесена шкатулка: бумаги, деньги — и всё в наилучшем порядке. Самосвистов явился в качестве распорядителя: выбранил поставленных часовых за то, что небдительно смотрели, приказал приставить еще лишних солдат для усиленья присмотра, взял не только шкатулку, но отобрал даже все такие бумаги, которые могли бы чем-нибудь компрометировать Чичикова; связал все это вместе, запечатал и повелел самому солдату отнести немедленно к самому Чичикову, в виде необходимых ночных и спальных вещей, так что Чичиков, вместе с бумагами, получил даже и все теплое, что нужно было для покрытия бренного его тела. Это скорое доставление обрадовало его несказанно. Он возымел сильную надежду, и уже начали ему вновь грезиться кое-какие приманки: вечером театр, плясунья, за которою он волочился. Деревня и тишина стали бледней, город и шум — опять ярче, ясней… О, жизнь!

А между тем завязалось дело размера беспредельного в судах и палатах. Работали перья писцов, и, понюхивая табак, трудились казусные головы, любуясь как художники, крючковатой строкой. Юрисконсульт, как скрытый маг, незримо ворочал всем механизмом; всех опутал решительно, прежде чем кто успел осмотреться. Путаница увеличилась. Самосвистов превзошел самого себя отважностью и дерзостью неслыханною. Узнавши, где караулилась схваченная женщина, он явился прямо и вошел таким молодцом и начальником, что часовой сделал ему честь и вытянулся в струнку.

— Давно ты здесь стоишь?

— С утра, ваше благородие!

— Долго до смены?

— Три часа, ваше благородие!

— Ты мне будешь нужен. Я скажу офицеру, чтобы наместо тебя отрядил другого.

— Слушаю, ваше благородие!

И, уехав домой, ни минуты не медля, чтобы не замешивать никого и все концы в воду, сам нарядился жандармом, оказался в усах и бакенбардах — сам черт бы не узнал. Явился в доме, где был Чичиков, и, схвативши первую бабу, какая попалась, сдал ее двум чиновным молодцам, докам тоже, а сам прямо явился в усах и с ружьем, как следует, к часовым:

— Ступай, меня прислал командир выстоять, наместо тебя, смену. — Обменился к часовым и стал сам с ружьем.

Только этого было и нужно. В это время наместо прежней бабы очутилась другая, ничего не знавшая и не понимавшая. Прежнюю запрятали куды-то так, что и потом не узнали, куда она делась. В то время, когда Самосвистов подвизался в лице воина, юрисконсульт произвел чудеса на гражданском поприще: губернатору дал знать стороною, что прокурор на него пишет донос; жандармскому чиновнику дал знать, &lt;что&gt; секретно проживающий чиновник пишет на него доносы; секретно проживавшего чиновника уверил, что есть еще секретнейший чиновник, который на него доносит, — и всех привел в такое положение, что к нему должны были обратиться за советами. Произошла такая бестолковщина: донос сел верхом на доносе, и пошли открываться такие дела, которых и солнце не видало, и даже такие, которых и не было. Все пошло в работу и в дело: и кто незаконнорожденный сын, и какого рода и званья у кого любовница, и чья жена за кем волочится. Скандалы, соблазны и все так замешалось и сплелось вместе с историей Чичикова, с мертвыми душами, что никоим образом нельзя было понять, которое из этих дел было главнейшая чепуха: оба казались равного достоинства. Когда стали наконец поступать бумаги к генерал-губернатору, бедный князь ничего не мог понять. Весьма умный и расторопный чиновник, которому поручено было сделать экстракт, чуть не сошел с ума: никаким образом нельзя было поймать нити дела. Князь был в это время озабочен множеством других дел, одно другого неприятнейших. В одной части губернии оказался голод. Чиновники, посланные раздать хлеб, как-то не так распорядились, как следовало. В другой части губернии расшевелились раскольники. Кто-то пропустил между ними, что народился антихрист, который и мертвым не дает покоя, скупая какие-то мертвые души. Каялись и грешили и, под видом изловить антихриста, укокошили неантихристов. В другом месте мужики взбунтовались против помещиков и капитан-исправников. Какие-то бродяги пропустили между ними слухи, что наступает такое время, что мужики должны &lt;быть&gt; помещики и нарядиться во фраки, а помещики нарядятся в армяки и будут мужики, — и целая волость, не размысля того, что слишком много выйдет тогда помещиков и капитан-исправников, отказалась платить всякую подать. Нужно было прибегнуть к насильственным мерам. Бедный князь был в самом расстроенном состоянии духа. В это время доложили ему, что пришел откупщик.

— Пусть войдет, — сказал князь. Старик взошел…

— Вот вам Чичиков! Вы стояли за него и защищали. Теперь он попался в таком деле, на какое последний вор не решится.

— Позвольте вам доложить, ваше сиятельство, что я не очень понимаю это дело.

— Подлог завещания, и еще какой!.. Публичное наказание плетьми за этакое дело!

— Ваше сиятельство, скажу не с тем, чтобы защищать Чичикова. Но ведь это дело не доказанное: следствие еще не сделано.

— Улика: женщина, которая была наряжена наместо умершей, схвачена. Я ее хочу расспросить нарочно при вас. — Князь позвонил и дал приказ позвать ту женщину.

Муразов замолчал.

— Бесчестнейшее дело! И, к стыду, замешались первые чиновники города, сам губернатор. Он не должен быть там, где воры и бездельники! — сказал князь с жаром.

— Ведь губернатор — наследник; он имеет право на притязания; а что другие-то со всех сторон прицепились, так это-с, ваше сиятельство, человеческое дело. Умерла-с богатая, распоряженья умного и справедливого не сделала; слетелись со всех сторон охотники поживиться — человеческое дело…

— Но ведь мерзости зачем же делать?.. Подлецы! — сказал князь с чувством негодованья. — Ни одного чиновника нет у меня хорошего: все — мерзавцы!

— Ваше сиятельство! да кто же из нас, как следует, хорош? Все чиновники нашего города — люди, имеют достоинства и многие очень знающие в деле, а от греха всяк близок.

— Послушайте, Афанасий Васильевич, скажите мне, я вас одного знаю за честного человека, что у вас за страсть защищать всякого рода мерзавцев?

— Ваше сиятельство, — сказал Муразов, — кто бы ни был человек, которого вы называете мерзавцем, но ведь он человек. Как же не защищать человека, когда знаешь, что он половину зол делает от грубости и неведенья? Ведь мы делаем несправедливости на всяком шагу и всякую минуту бываем причиной несчастья другого, даже и не с дурным намереньем. Ведь ваше сиятельство сделали также большую несправедливость.

— Как! — воскликнул в изумлении князь, совершенно пораженный таким нежданным оборотом речи.

Муразов остановился, помолчал, как бы соображая что-то, и наконец сказал:

— Да вот хоть бы по делу Дерпенникова.

— Афанасий Васильевич! Преступленье против коренных государственных законов, равное измене земле своей!..

— Я не оправдываю его. Но справедливо ли то, если юношу, который по неопытности своей был обольщен и сманен другими, осудить так, как и того, который был один из зачинщиков? Ведь участь постигла ровная и Дерпенникова, и какого-нибудь Вороного-Дрянного; а ведь преступленья их не равны.

— Ради Бога… — сказал князь с заметным волненьем, — вы что-нибудь знаете об этом? скажите. Я именно недавно послал еще прямо в Петербург об смягчении его участи.

— Нет, ваше сиятельство, я не насчет того говорю, чтобы я знал что-нибудь такое, чего вы не знаете. Хотя, точно, есть одно такое обстоятельство, которое бы послужило в его пользу, да он сам не согласится, потому &lt;что&gt; через это пострадал бы другой. А я думаю только то, что не изволили ли вы тогда слишком поспешить. Извините, ваше сиятельство, я сужу по своему слабому разуму. Вы несколько раз приказывали мне откровенно говорить. У меня-с, когда я еще был начальником, много было всяких работников, и дурных и хороших… Следовало бы тоже принять во внимание и прежнюю жизнь человека, потому что, если не рассмотришь все хладнокровно, а накричишь с первого раза, — запугаешь только его, да и признанья настоящего не добьешься: а как с участием его расспросишь, как брат брата, — сам все выскажет и даже не просит о смягчении, и ожесточенья ни против кого нет, потому что ясно видит, что не я его наказываю, а закон.

Князь задумался. В это время вошел молодой чиновник и почтительно остановился с портфелем. Забота, труд выражались на его молодом и еще свежем лице. Видно было, что он недаром служил по особым порученьям. Это был один из числа тех немногих, который занимался делопроизводством con amore. Не сгорая ни честолюбьем, ни желаньем прибытков, ни подражаньем другим, он занимался только потому, что был убежден, что ему нужно быть здесь, а не на другом месте, что для этого дана ему жизнь. Следить, разобрать по частям, и, поймавши все нити запутаннейшего дела, разъяснить его — это было его дело. И труды, и старания, и бессонные ночи вознаграждались ему изобильно, если дело наконец начинало перед ним объясняться, сокровенные причины обнаруживаться, и он чувствовал, что может передать его все в немногих словах, отчетливо и ясно, так что всякому будет очевидно и понятно. Можно сказать, что не столько радовался ученик, когда пред ним раскрывалась какая-&lt;нибудь&gt; труднейшая фраза и обнаруживается настоящий смысл мысли великого писателя, как радовался он, когда пред ним распутывалось запутаннейшее дело. Зато…&lt;ref&gt;''Далее часть рукописи отсутствует.''&lt;/ref&gt;

&lt;ref&gt;''Текст начинается с новой страницы, начало фразы в рукописи отсутствует.''&lt;/ref&gt; …хлебом в местах, где голод; я эту часть получше знаю чиновников: рассмотрю самолично, что кому нужно. Да если позволите, ваше сиятельство, я поговорю и с раскольниками. Они-то с нашим братом, с простым человеком, охотнее разговорятся. Так, Бог весть, может быть, помогу уладить с ними миролюбиво. А денег-то от вас я не возьму, потому что, ей-Богу, стыдно в такое время думать о своей прибыли, когда умирают с голода. У меня есть в запасе готовый хлеб; я и теперь еще послал в Сибирь, и к будущему лету вновь подвезут.

— Вас может только наградить один Бог за такую службу, Афанасий Васильевич. А я вам не скажу ни одного слова, потому что, — вы сами можете чувствовать, — всякое слово тут бессильно. Но позвольте мне одно сказать насчет той просьбы. Скажите сами: имею ли я право оставить это дело без внимания и справедливо ли, честно ли с моей стороны будет простить мерзавцев.

— Ваше сиятельство, ей-Богу, этак нельзя называть, тем более что из &lt;них&gt; есть многие весьма достойные. Затруднительны положенья человека, ваше сиятельство, очень, очень затруднительны. Бывает так, что, кажется, кругом виноват человек; а как войдешь — даже и не он.

— Но что скажут они сами, если оставлю? Ведь есть из них, которые после этого еще больше подымут нос и будут даже говорить, что они напугали. Они первые будут не уважать…

— Ваше сиятельство, позвольте мне вам дать свое мнение: соберите их всех, дайте им знать, что вам все известно, и представьте им ваше собственное положение точно таким самым образом, как вы его изволили изобразить сейчас передо мной, и спросите у них совета: что &lt;бы&gt; из них каждый сделал на вашем положении?

— Да вы думаете, им будут доступны движенья благороднейшие, чем каверзничать и наживаться? Поверьте, они надо мной посмеются.

— Не думаю-с, ваше сиятельство. У [русского] человека, даже и у того, кто похуже других, все-таки чувство справедливо. Разве жид какой-нибудь, а не русский. Нет, ваше сиятельство, вам нечего скрываться. Скажите так точно, как изволили перед &lt;мной&gt;. Ведь они вас поносят, как человека честолюбивого, гордого, который и слышать ничего не хочет, уверен в себе, — так пусть же увидят всё, как оно есть. Что ж вам? Ведь ваше дело правое. Скажите им так, как бы вы не пред ними, а пред Самим Богом принесли свою исповедь.

— Афанасий Васильевич, — сказал князь в раздумье, — я об этом подумаю, а покуда благодарю вас очень за совет.

— А Чичикова, ваше сиятельство, прикажите отпустить.

— Скажите этому Чичикову, чтобы он убирался отсюда как можно поскорей, и чем дальше, тем лучше. Его-то уже я бы никогда не простил.

Муразов поклонился и прямо от князя отправился к Чичикову. Он нашел Чичикова уже в духе, весьма покойно занимавшегося довольно порядочным обедом, который был ему принесен в фаянсовых судках из какой-то весьма порядочной кухни. По первым фразам разговора старик заметил тотчас, что Чичиков уже успел переговорить кое с кем из чиновников-казусников. Он даже понял, что сюда вмешалось невидимое участие знатока-юрисконсульта.

— Послушайте-с, Павел Иванович, — сказал он, — я привез вам свободу на таком условии, чтобы сейчас вас не было в городе. Собирайте все пожитки свои — да и с Богом, не откладывая ни минуту, потому что дело еще хуже. Я знаю-с, вас тут один человек настраивает; так объявляю вам по секрету, что такое еще дело одно открывается, что уж никакие силы не спасут этого. Он, конечно, рад других топить, чтобы нескучно, да дело к разделке. Я вас оставил в расположенье хорошем, — лучшем, нежели в каком теперь. Советую вам-с не в шутку. Ей &lt;ей&gt; дело не в этом имуществе, из-за которого спорят и режут друг друга люди, точно как можно завести благоустройство в здешней жизни, не помысливши о другой жизни. Поверьте-с, Павел Иванович, что покамест, брося все то, из-за чего грызут и едят друг друга на земле, не подумают о благоустройстве душевного имущества, не установится благоустройство и земного имущества. Наступят времена голода и бедности, как во всем народе, так и порознь во всяком… Это-с ясно. Что ни говорите, ведь от души зависит тело. Как же хотеть, чтобы &lt;шло&gt; как следует. Подумайте не о мертвых душах, а &lt;о&gt; своей живой душе, да и с Богом на другую дорогу! Я тож выезжаю завтрашний день. Поторопитесь! не то без меня беда будет.

Сказавши это, старик вышел. Чичиков задумался. Значенье жизни опять показалось немаловажным. «Муразов прав, — сказал он, — пора на другую дорогу!» Сказавши это, он вышел из тюрьмы. Часовой потащил за ним шкатулку, другой — чемодан белья. Селифан и Петрушка обрадовались, как Бог знает чему, освобожденью барина.

— Ну, любезные, — сказал Чичиков, обратившись &lt;к ним&gt; милостиво, — нужно укладываться да ехать.

— Покатим, Павел Иванович, — сказал Селифан. — Дорога, должно быть, установилась: снегу выпало довольно. Пора уж, право, выбраться из города. Надоел он так, что и глядеть на него не хотел бы.

— Ступай к каретнику, чтобы поставил коляску на полозки, — сказал Чичиков, а сам пошел в город, но ни &lt;к&gt; кому не хотел заходить отдавать прощальных визитов. После всего этого события было и неловко, — тем более, что о нем множество ходило в городе самых неблагоприятных историй. Он избегал всяких встреч и зашел потихоньку только к тому купцу, у которого купил сукна наваринского пламени с дымом, взял вновь четыре аршина на фрак и на штаны и отправился сам к тому же портному. За двойную &lt;цену&gt; мастер решился усилить рвение и засадил всю ночь работать при свечах портное народонаселение — иглами, утюгами и зубами, и фрак на другой день был готов, хотя и немножко поздно. Лошади все были запряжены. Чичиков, однако ж, фрак примерил. Он был хорош, точь-точь как прежний. Но, увы! он заметил, что в голове уже белело что-то гладкое, и примолвил грустно: «И зачем было предаваться так сильно сокрушенью? А рвать волос не следовало бы и подавно». Расплатившись с портным, он выехал наконец из города в каком-то странном положении. Это был не прежний Чичиков. Это была какая-то развалина прежнего Чичикова. Можно было сравнить его внутреннее состояние души с разобранным строеньем, которое разобрано с тем, чтобы строить из него же новое; а новое еще не начиналось, потому что не пришел от архитектора определительный план и работники остались в недоуменье. Часом прежде его отправился старик Муразов, в рогоженной кибитке, вместе с Потапычем, а часом после отъезда Чичикова пошло приказание, что князь, по случаю отъезда в Петербург, желает видеть всех чиновников до едина.

В большом зале генерал-губернаторского дома собралось все чиновное сословие города, начиная от губернатора до титулярного советника: правители канцелярий и дел, советники, асессоры, Кислоедов, Красноносов, Самосвистов, не бравшие, бравшие, кривившие душой, полукривившие и вовсе не кривившие, — все ожидало с некоторым не совсем спокойным ожиданием генеральского выхода. Князь вышел ни мрачный, ни ясный: взор его был тверд, так же как и шаг… Все чиновное собрание поклонилось, многие — в пояс. Ответив легким поклоном, князь начал:

— Уезжая в Петербург, я почел приличным повидаться с вами всеми и даже объяснить вам отчасти причину. У нас завязалось дело очень соблазнительное. Я полагаю, что многие из предстоящих знают, о каком деле я говорю. Дело это повело за собою открытие и других, не менее бесчестных дел, в которых замешались даже наконец и такие люди, которых я доселе почитал честными. Известна мне даже и сокровенная цель спутать таким образом все, чтобы оказалась полная невозможность решить формальным порядком. Знаю даже, и кто главная пружина и чьим сокровенным…&lt;ref&gt;''В рукописи не дописано.''&lt;/ref&gt;, хотя он и очень искусно скрыл свое участие. Но дело в том, что я намерен это следить не формальным следованьем по бумагам, а военным быстрым судом, как в военное &lt;время&gt;, и надеюсь, что государь мне даст это право, когда я изложу все это дело. В таком случае, когда нет возможности произвести дело гражданским образом, когда горят шкафы с &lt;бумагами&gt; и, наконец, излишеством лживых посторонних показаний и ложными доносами стараются затемнить и без того довольно темное дело, — я полагаю военный суд единственным средством и желаю знать мнение ваше.

Князь остановился, как &lt;бы&gt; ожидая ответа. Все стояло, потупив глаза в землю. Многие были бледны.

— Известно мне также еще одно дело, хотя производившие его в полной уверенности, что оно никому не может быть известно. Производство его уже пойдет не по бумагам, потому что истцом и челобитчиком я буду уже сам и представлю очевидные доказательства.

Кто-то вздрогнул среди чиновного собрания; некоторые из боязливейших тоже смутились.

— Само по себе, что главным зачинщикам должно последовать лишенье чинов и имущества, прочим — отрешенье от мест. Само собою разумеется, что в числе их пострадает и множество невинных. Что ж делать? Дело слишком бесчестное и вопиет о правосудии. Хотя я знаю, что это будет даже и не в урок другим, потому что наместо выгнанных явятся другие, и те самые, которые дотоле были честны, сделаются бесчестными, и те самые, которые удостоены будут доверенности, обманут и продадут, — несмотря на все это, я должен поступить жестоко, потому что вопиет правосудие. Знаю, что меня будут обвинять в суровой жестокости, но знаю, что те будут еще…&lt;ref&gt;''Край листа рукописи оторван.''&lt;/ref&gt; меня те же обвинять…&lt;ref&gt;''Край листа рукописи оторван.''&lt;/ref&gt; Я должен обратиться теперь только в одно бесчувственное орудие правосудия, в топор, который должен упасть на головы.

Содроганье невольно пробежало по всем лицам. Князь был спокоен. Ни гнева, ни возмущенья душевного не выражало его лицо.

— Теперь тот самый, у которого в руках участь многих и которого никакие просьбы не в силах были умолить, тот самый бросается теперь к ногам вашим, вас всех просит. Все будет позабыто, изглажено, прощено; я буду сам ходатаем за всех, если исполните мою просьбу. Вот моя просьба. Знаю, что никакими средствами, никакими страхами, никакими наказаниями нельзя искоренить неправды: она слишком уже глубоко вкоренилась. Бесчестное дело брать взятки сделалось необходимостью и потребностью даже и для таких людей, которые и не рождены быть бесчестными. Знаю, что уже почти невозможно многим идти противу всеобщего теченья. Но я теперь должен, как в решительную и священную минуту, когда приходится спасать свое отечество, когда всякий гражданин несет все и жертвует всем, — я должен сделать клич хотя к тем, у которых еще есть в груди русское сердце и понятно сколько-нибудь слово «благородство». Что тут говорить о том, кто более из нас виноват! Я, может быть, больше всех виноват; я, может быть, слишком сурово вас принял вначале; может быть, излишней подозрительностью я оттолкнул из вас тех, которые искренно хотели мне быть полезными, хотя и я, с своей стороны, мог бы также сделать &lt;им упрек&gt;. Если они уже действительно любили справедливость и добро своей земли, не следовало бы им оскорбиться на надменность моего обращения, следовало бы им подавить в себе собственное честолюбие и пожертвовать своей личностью. Не может быть, чтобы я не заметил их самоотверженья и высокой любви к добру и не принял бы наконец от них полезных и умных советов. Все-таки скорей подчиненному следует применяться к нраву начальника, чем начальнику к нраву подчиненного. Это законней по крайней мере и легче, потому что у подчиненных один начальник, а у начальника сотни подчиненных. Но оставим теперь в сторону, кто кого больше виноват. Дело в том, что пришло нам спасать нашу землю; что гибнет уже земля наша не от нашествия двадцати иноплеменных языков, а от нас самих; что уже, мимо законного управленья, образовалось другое правленье, гораздо сильнейшее всякого законного. Установились свои условия; все оценено, и цены даже приведены во всеобщую известность. И никакой правитель, хотя бы он был мудрее всех законодателей и правителей, не в силах поправить зла, как &lt;ни&gt; ограничивай он в действиях дурных чиновников приставленьем в надзиратели других чиновников. Все будет безуспешно, покуда не почувствовал из нас всяк, что он так же, как в эпоху восстанья народ вооружался против &lt;врагов&gt;, так должен восстать против неправды. Как русский, как связанный с вами единокровным родством, одной и тою же кровью, я теперь обращаюсь &lt;к&gt; вам. Я обращаюсь к тем из вас, кто имеет понятье какое-нибудь о том, что такое благородство мыслей. Я приглашаю вспомнить долг, который на всяком месте предстоит человеку. Я приглашаю рассмотреть ближе свой долг и обязанность земной своей должности, потому что это уже нам всем темно представляется, и мы едва [замечаем, что служенье на своём месте — не просто занятие, а ответственность пред людьми. Пора каждому спросить себя, исполняет ли он свой долг честно и достойно]&lt;ref&gt;''На этом рукопись обрывается.''&lt;/ref&gt;

=== &lt;Набросок к заключительной главе&gt; ===
Всем жить на счет казны, сделать себе доходные места из службы, государство обратить в богадельню, долженствующую их всех кормить. Это устремленье всех в ряды чиновников и правителей. Рассмотрим же, кто же тогда останется в рядах управляемых, и станет ли средств, сил управляемы&lt;м&gt; содер&lt;жать&gt; громаду своих управляющих? Край лишается работающих рук. Земля не возделывается. Россия до сих пор остается в первоначальном пустынном виде. Нет, не возможно обратиться в рыбарей и удить рыбу. Следует оставить заботу о частной и личной &lt;жизни&gt; и нужно вспомнить о бедной России. Если мы сами не вспомним, если мы сами дружным усилием не подымем, то никакие гениальные соображенья свыше, никакие средства и силы…&lt;ref&gt;''В рукописи не дописано.''&lt;/ref&gt; Нет, следует обратить вниманье на то, откуда всему начало зло… Нет, следует, наконец, не шутя подумать о том, как повести простую жизнь, которая…&lt;ref&gt;''В рукописи не дописано.''&lt;/ref&gt; Все видят, даже и слепые, что взятки из желанья жить получше сколько-нибудь сообразно, пользоваться всеми удобствами и просвещенными прихотями нынешних…&lt;ref&gt;''В рукописи не дописано.''&lt;/ref&gt; Из-за этого и кражи, из этого и все побуждения установить места, будто бы необходимые, будто обмануть не мудрено. И мне были представлены проекты об установлении новых мест и так была ощутительно показана их необходимость, что и я их утвердил и представил на утверждение, и после уже нескоро увидел, что обманул своего [благодетеля] государя, и я стал обманщиком. Сколько этаких явлений на всяком шагу. Нет, нельзя. Нужно положить, наконец, это&lt;му&gt; конец, нужно бросить этакую жизнь, пото&lt;му&gt; что, наконец, с кражами и со взятками не могут дойти до того, чтобы исполнять все эти прихоти и условия, положенье света. Ради несчастных своих детей и особенно дочерей и со взятками и с кражами вы теперь едва имеете силы доставить это глупое несчастное воспитанье, которого требуют условия этой глупой жизни, которой никому из нас не хочется бросить.

Прежде всего обращаюсь к богатым и состоятельным. Вам следует &lt;показать&gt; пример. Уничтожьте мебели и все прихоти. Заведите простые, хоть на некоторое время, покуда не поправятся обстоятельства все. Вы будете в барышах; у вас денег останется столько, что вы мог&lt;ли бы&gt; помогать и благотворить, чего вы теперь, я знаю, не в состоянии, ни доброго дела не можете сделать, потому что всё пошло на себя. Что до меня, даю слово не заводить у себя никакого щегольского экипажа и на самом парадном гулянье не буду иначе являться, как на извозчике, и жена не наденет другого, кроме самого обыкновенного, и на дочерях моих не будет никогда платья свыше десяти рублей ассигнациями и будет ими носиться до сносу, какие бы ни являлись нов&lt;ые&gt; картинки, хоть бы мода выворотила всё навыворот. А вам, Петр Николаевич, поручаю завести клуб вовсе другого рода, такой, чтобы всем можно было в нем быть не разорившись. Об этом посоветуйтесь с Муразовым. Он найдет честного рестора&lt;н&gt;а. Стыд, в провинции, где припасы продаются на рынок за бесценок, возвели обеды по рублю со стола. Я очень знаю, что на эти деньги три, даже четыре блюда из свежей провизии из этого, что под рукой, без выписных приправ. А француза прошу выгнать вон. Это для него еще благодеянье: если он поживет, он дурак обнакру&lt;тится&gt;. Ему никто долгов не заплатит. Сам виноват, брать десятерную цену! Мне нет дела до того, что ему нужно составить капитал, на который можно ему будет потом хорошо в Париже. Он может подкупать полицию…, но, как начальник, я этого не позволю, чтоб это было на счет несчастной невоздержн&lt;ости&gt;. Да и вообще прошу вас употреб&lt;ить&gt; все силы, чтобы дать возможность всем мастеров&lt;ым&gt; производить работы дешевле. Об этом прошу вас переговорить с Муразовым. Он теперь особенно занят классом мещан и ремесленников, и многих уже образовал. Я уверен, что если только уничтожить кое-какие сборы, которые платят в полицию, то всё будет гораздо &lt;лучше&gt;. Но лучше, если полицейские сами, не дожидая&lt;сь&gt;, ограничат свои поборы, потому что и к ним теперь взываю, как русским &lt;по&gt; сердцу, которым, полагаю-таки, близка Россия. Жертва потребна общая от всех нас, а не от одного кого-либо. Притом цены и дороговизна неминуемо д&lt;олжны&gt; упасть, стало быть, содержанье каждого станет дешевле.

Наконец, я умоляю прекращать все тяжбы между [собою миром] не смеши&lt;ва&gt;ть правительства в ссоры и…&lt;ref&gt;''В рукописи одно слово не прочитано.''&lt;/ref&gt; и не давать пищи ябеде, размножению дел и вместе с ними новых должностей и нов&lt;вых&gt; чиновников, которые, бедные, против воли должны быть чужеядными растениями. Лучше прибегать, по старому русскому обычаю, к простому третейскому суду и, выбрав из себя людей, известных честностью и справедливостью, предоставить на их суд, как они решат, так тому &lt;быть&gt;. Во всяком случае даже и тот, кто проиграет, будет в барышах, в сравнении с тем, что он издержит по судам и всяким мытарс&lt;твам&gt;, которые могут проволочить его до глубокой старости и отравить всю его жизнь. Но я надеюсь, что суд будет безобиден. Если же в затруднительном деле, то я вам советую предоставить на суд человека, которого я не назову, но вы его угадаете, чья безукоризненная жизнь и деятельность, полная добрых подвигов, скажет сама. Очень может быть, что мы этим нечувствит&lt;ельно&gt; достигнем до того, до чего нельзя достигнуть никакими мудрейшими распоряжениями правительства, то есть до уничтоженья всех этих временных комиссий и комитетов, которые мы вся&lt;кими&gt; происками, ссорами постарались обратить в непременные. По крайней мере, это долг наш; мы должны об &lt;этом&gt; все стараться до единого, как сыны земли, как преданные и присягнувшие именем Бога служить верно земле. Очень может быть, что и теперь, после твердой нашей решимости, уменьшится количество дел и всяких бумажных производств. Но тем не менее я прошу всех исполнить в точности: в свое время быть в присутствии и в свое время выходить из присутствия. Только прошу всех правителей канцелярии не заводить этого педантства, этого наружного лицемерства, то есть, чтобы каждый ''казался'' занимающимся делом. Нет, достаточно, если он присутству&lt;ет&gt;. Нет, если нет дела, он может читать полезную книгу и пусть это будет его ученый кабинет. Пусть хоть здесь прочтутся те книги, которые делают человека степенным, рассудительным, приготовляют из него будущего государственно&lt;го&gt; мужа и сына земли своей. С завтрашне&lt;го&gt; же дни будет доставлено от меня во все отделения присутствия по экземпляру Библ&lt;ии&gt;, по экземпляру русских летописей и три-четыре классика, первых всемирных поэт&lt;ов&gt;, верных летописцев человеческой жизни. Я рад, что имею сделать это пожертвованье от себя насчет некоторых ограничен&lt;ий&gt;. Чувствую, что это важно. В последнее &lt;время&gt; головы всех так выветрились от этих мод&lt;ных&gt; водевилей, от это&lt;го&gt; пустого чтенья минутных романов, извращаю&lt;щих&gt; наизнанку жизнь, мысли, мненья и понятья, что, право, пора прочесть то, что прежде всего сле&lt;дует&gt;. К стыду, у нас, может быть, едва отыщется чело&lt;век&gt;, который бы прочел Библию, тогда как эта книга затем, чтобы читаться вечно, не в каком-либо религиозном отношении, нет, из любопыт&lt;ства&gt;, как памятник народа, всех превзошедшего в мудрости, поэзии, законодательстве, котор&lt;ую&gt; и неверующие, и язычники считают высш&lt;им&gt; созданьем ума, учителем жизни и мудрости. Как же нам требовать еще, чтобы из нас выходили мужи, способные действ&lt;овать&gt; и поступать обдуманно. Как удивляются, что беспрестанно выходят скороспелки, выскочки, непостоянные, легкие люди, неугомонные коверкатели, опрометчивые нововводители, бессильные владетели страстей. И вот этаким-то людям начальство и правительство &lt;доверяет&gt;. Где ж их взять лучше? Нет, я обращусь к вам. Не о себе пожалеем, но пожалеем о детях, которых мы бросили в &lt;чужие&gt; руки и которых знать не хотим, тогда как кто лучшим бы мог быть воспитателем сына, как не отец? Да, ничего более, кроме только разумного чтения с ними этих книг, образующих уже измлада степенный, сильный характер, познанье жизни, познанье земли своей. Уже было &lt;бы&gt; в несколько раз полезней всей этой истрачиваемой кучи денег на учителей с ра&lt;з&gt;ными взглядами, разными понятия&lt;ми&gt;, со всех сторон загружающими до того голову, что он, наконец, не узнает до поздней старости, было ли в нем какое-нибудь собственное мнение или мысль, и готов, как послушная овца, последов&lt;ать&gt; за первым крикуном, за первой необдуманной брошюр&lt;ой&gt;. И будто бы уже отец, который сам учился и в университ&lt;ете&gt;, не мог сам приготов&lt;ить&gt; своего сына в заведение, когда и программа напечатана повсюду в известность. Времени нет? Но ведь для карт есть у нас время. Да в два вечера посреди своей семьи без книги можно дать…&lt;ref&gt;''В рукописи одно слово не прочитано.''&lt;/ref&gt; всю науку, то есть всё содерж&lt;ание&gt;, в чем она состоит и для чего нам нужна, словом, дать ее почувствовать, так что и жена и дочери выслушают, а в сыне возродится желанье и любопытство прочесть и пополнить самому… И ничего собствен&lt;но&gt; кроме собственного удовольствия и собственного на&lt;шего&gt; вразумленья не доставили бы нам такие вечера. Страшным оскорбительным упреком и праведным гнев&lt;ом&gt; пораз&lt;ит&gt; нас негодующее потомство, что еще, играя, как игрушкой, святым словом просвещенья, правились швеями, парикмахера&lt;ми&gt;, модами, дерзали поставлять &lt;себя&gt; выше [простых] мужественных [предков…&lt;ref&gt;''В рукописи одно слово не прочитано.''&lt;/ref&gt;]. Я это говорю, потому, что так чувствую и считаю долгом сказать вам всё, что чувству&lt;ю&gt;. В минуту прощания, которая все-таки торжественна, может быть, увидимся, может быть, и не увидим&lt;ся&gt;, не следует говорить пустых вещей. Может, над моими словами и надо мной посмеются, у кого дост&lt;анет&gt; духу посмеяться. Но я знаю, что те, котры&lt;м&gt; дорого счастье земли, которые еще русское во глуб&lt;ине&gt; и не успело выветриться, те согласятся со мной и с тем, что я говорю. Повторяю еще раз: я буду о весх хлопотать и всем до единого буду старать&lt;ся&gt; испросить прощенье, стало быть, я имею некоторое право потребовать от вас взвесить их хорошенько и подумать об это&lt;м&gt;.

=== &lt;Наброски к несохранившимся главам&gt; ===
Вот оно, вот оно, что значит, а не то, что нынешнее просв&lt;ещенье?&gt;, которое превратило человека в машину, что весь век свой вытащивает одну…&lt;ref&gt;''В рукописи одно слово не прочитано.''&lt;/ref&gt; Какой тесный круг, какое…&lt;ref&gt;''В рукописи одно слово не прочитано.''&lt;/ref&gt; дело.

Учитель бесился, не зная, что сказать. Он говорил: как-де незачем ненужное. Человек &lt;должен&gt; всё делать.

Хорошо, так вы хотите отнять свободу у человека. Сами проповеду&lt;ете&gt; хорошо.

Учитель выходил &lt;из себя&gt;.

Что они так грызу&lt;тся&gt; из-за этого, спросил себя внутренне Чичиков. То или &lt;другое&gt;, ну лучше, да что же так спорить, что ж так выходить из себя, что за странная мода такая, что из всего, что услы&lt;шат&gt;, выводят какие-то все следствия. Разговор-то, &lt;по правде&gt; говоря, о дряни, о посторо&lt;ннем&gt;, а горяча&lt;тся&gt;, как бы дело шло о которых ста тыся&lt;чах&gt;.

{{---|width=6em}}

Шутить, как известно, не любит наш век, а разом наденет на себя годовое пропитанье 20 семейств, да еще и похвастает благотворительнос&lt;тью&gt;, припевая: роскошь доставл&lt;яет&gt; хлеб работникам.

Шелки, атласы, платья по сотне и по двести и более, ни одно и не шилось в уезд&lt;е&gt;. Ту снарядила мадам Тун, другую мадам Кун, третью приехавшая вдруг за одним разом из Лондона, из Вены, из Парижа к нам какая-то загадочная Шприц-Флоден-Файк.

{{---|width=6em}}

&lt;…&gt; со всех сторон к концу балу Чагравину насчет поведения жены его, называя его и рогоносцем и мужем-телепнем. Ему чуть не в глаза стали говорить: дур&lt;ак&gt;. Всё это ему не нравилось сильно, особенно что губерния подня&lt;ла&gt; его на зубки, тогда как ему&lt;ref&gt;''В рукописи одно слово не прочитано.''&lt;/ref&gt; хотелось дать всем им [в себе] почувствовать, &lt;что&gt; он петерб&lt;ургский&gt; аристократ. [И] Когда разъехалось все это и в доме остались [изорванные] … и следы би&lt;т&gt;вы: разбитые плошки, изорванные транспаранты, обгорелые фейервер&lt;ки&gt; и [раздалась перебранка слуг за рабитые] показались повсюду [заспавшие&lt;ся&gt;] лакеи будто бы заспавшиеся, а между тем плохо выспавшиеся, наконец перебранки и споры слуг за разбитую посуду. Ему сделалось так же неприятно [как и всем] умным людям после балов. [Последние сцены предстали во всей живости] Колкие намеки и насмешки губернии предстали ему во всей живости. Самолюбие зашевелилось в нем сильно. Он решил [немедленно идти по&lt;требовать&gt;] тот же час идти к жене потребовать от ней прямо объяснения во всем и дать что-то вроде нагоняя.

Вошедши к ней в комнату он после нескольких весьма несвязных предисловий, которых она не совсем поняла, начал та&lt;к&gt;.

=== &lt;Набросок к окончанию «Мертвых душ&gt;» ===
«Зачем же ты не вспомнил обо Мне, что Я на тебя гляжу, что Я твой? Зачем же ты от людей, а не от Меня ожидал награды и вниманья, и поощренья? [Зачем не шел ты до конца, закрывши глаза на людей и смотря только…] Какое бы тогда было тебе дело обра&lt;щать внимание?&gt;, как издержит твои деньги земной помещик, когда у тебя Небесный Помещик? Кто знает, чем бы кончилось, если бы &lt;ты&gt; до конца дошел, не устрашившись? Ты бы удивил величием характ&lt;ера&gt;, ты бы наконец взял верх и заставил изумиться; ты бы оставил имя, как вечный памятник доблести, и роняли бы ручьи слез, потоки слезные о тебе и как вихорь ты бы развевал в сердцах пламень добра».

Потупил голову, устыдившись, управитель, и не знал, куды ему деться.

И много вслед за ним чиновников и благородных, прекрасных людей, начавших служить и потом бросивших поприще, печально понурили головы.

=== Приложение ===

=== &lt;Заметки&gt; к 1-й части ===
Идея Города. Возникшая до высшей степени Пустота. Пустословие, Сплетни, перешедшие пределы, как все это возникло из безделья и приняло выражение смешного в высшей степени. Как люди неглупые доходят до делания совершенных глупостей. [Как с сп&lt;летнями&gt;]

''Частности'' в разговорах дам. Как к общим сплетням примешиваются частные сплетни, как в них не щадят одна другую. Как созидаются соображения, как эти соображения восходят до верха смешного. Как все невольно занимаются сплетнями, и какого рода Бабичи и юпки образуются.

Как пустота и бессильная праздность жизни сменяются мутною, ничего не говорящею смертью. Как это страшное событие совершается бессмысленно. Не трогаются. Смерть поражает нетрогающийся мир. — И еще сильнее между тем должна предстать читателю Мертвая бесчувственность жизни.

Проходит [жизнь] страшная мгла жизни, и еще глубокая сокрыта в том тайна. Не ужасное ли это явление. Жизнь бунтующая, праздная, не страшно ли великое она явленье. Бал слепи&lt;т&gt;. Золото. Танец. Плечи. При бальном сиянии, при фраках, [при] сплетнях и визитных билетах [никто не заметит] никто не угадает последн&lt;его часа&gt;.

{{---|width=6em}}

Частности. Дамы ссорятся именно из-за того, что одной хочется, чтобы Чичиков был [вот что] тем-то, другой тем-то, и потому принимает только те слухи, которые сообразны с ее идеями.

Явление других дам на сцену.

Дама приятная во всех отношениях имеет чувственные наклонности и любит рассказывать, как она иногда побеждала чувственные наклонности, и посредством ума своего, и чем умела не допустить до слишком коротких с нею изъяснений… Впрочем, это случалось само собою, очень невинным образом. До коротких объяснений никто не доходил уже потому, что она и в молодости своей имела что-то похожее на будочника, несмотря на все свои приятности и хорошие качества.

«Нет, милая, я люблю, понимаете, сначала мужчину приблизить и потом удалить; удалить и потом приблизить». Таким же образом она поступает и на бале с Чичиковым… У других тоже состраиваются идеи, как себя вести. Одна почтительна. Две дамы, взявшись под руки, ходили и решили хохотать, как можно дольше. Потом нашли, что совсем у Чичикова нет манер и внеш&lt;ности?&gt; хороших.

Дама приятная во всех отношениях любила читать всякие описания балов. Описание Венского конгресса ее очень занимает. Туалет любила дама, то есть, замечать на других, что на ком хорошо и что не хорошо.

Сидя рассматривают входящих. «Н&lt;адворная&gt; совет&lt;ница&gt; не умеет одеваться, совсем не умеет. Этот шарф так ей не идет…» «Как хорошо одета губерна&lt;торская&gt; дочка…&lt;ref&gt;''В рукописи два слова не прочитаны.''&lt;/ref&gt;». «Милая, она так гадко одета». &quot;Уж если и так [ну]…&lt;ref&gt;''В рукописи одно слово не прочитано. Далее в автографе две трети страницы остались незаполненными. Следующий далее текст:'' Весь город… постепенный ход, — ''написан на другом листе.''&lt;/ref&gt;

{{---|width=6em}}

Весь Город со всем вихрем сплетней преобразование бездельности жизни всего человечества в массе. Рожден бал и все соединения. Сторона главная, бальная, общества.

Противуположное ему преобразование во II &lt;части?&gt;, занятой разорванным бездельем.

Как низвести все [безделья] мира безделья во всех рода&lt;х&gt; до сходства с городским бездельем? и как городское безделье возвести до преобразования безделья мира?

Для &lt;этого?&gt; включить все сходства и внести постепенный ход.

=== &lt;Окончание девятой главы в переделанном виде&gt; ===
Судили, судили и решили на том, чтобы расспросить покупщиков, у которых Чичиков торговал и купил эти загадочные мертвые души. Прокурору выпал жребий [идти] переговорить к Собакевичу, а председатель вызвался сам идти к Коробочке. А потому отправимся и мы вослед за ними и посмотрим, что такое там разузнали.

=== Глава ===
Собакевич квартировал с супругой в доме несколько поодаль от шумных мест. Дом выбрал этакой крепкой, чтобы потолок не проломился и можно бы в нем жить благополучно. Хозяин был купец Колотыркин, человек тоже прочный. Собакевич был с супругой; детей при нем не было. Он начинал уже скучать и помышлял об отъезде, ожидал только оброка за землю, которую нанимали под репу трое городских мещан, да окончанья какого-то модного капота на вате, который вздумала заказать городскому портному [его] супруга. Он уже, сидя на кресле, начинал побранивать и мошенничеством, и прихоть, а сам всё глядел на угол. В это время вошел прокурор. Собакевич сказал: «Прошу», и, приподнявшись, сел опять на стул. Прокурор подошел к ручке Феодулии Ивановны и, приложившись к ней, сел также на стул. Феодулия Ивановна, получивши себе на руку поцелуй, села также на стул. Все три стула были выкрашены зеленой масляной краской с малеванными кувшинчиками по уголкам.

— Пришел с вами переговорить об деле, — сказал прокурор.

— Душенька, ступай в свою комнату. Там тебя, верно, ждет портниха.

Феодулия пошла в свою комнату. Прокурор начал так:

— Позвольте вас спросить: какого &lt;рода&gt; людей продали вы Павлу Ивановичу Чичикову?

— Как какого рода, — сказал Собакевич. — На это крепость есть; там означено, какого рода: один каретник.

— По городу, однако ж, — сказал прокурор, несколько замявшись, — по городу разнеслись [такие] [странные] слухи.

— Много в городе дураков, оттого и слухи, — сказал спокойно Собакевич.

— Однако ж, Михаил Семеныч, такие слухи, что просто голова кружится: что души не души, что цель совсем не та, чтобы переселить, и что сам Чичиков загадочный человек. Оказываются такие подозрения. По городу пошли такие пересуды.

— Да позвольте спросить вас: вы сами баба, что ли? — спросил Собакевич.

Этот вопрос озадачил прокурора. Он сам у себя никогда еще не спрашивал, баба ли он, или что другое.

— Вы бы с этакими запросами посовестились даже и приходить ко мне, — сказал Собакевич.

Прокурор начал извиняться.

— Вы бы пошли к каким-нибудь пряхам, что по вечерам говорят об ведьмах. Уж если Бог не дал о чем поумней завесть разговор, играли бы в бабки с малыми ребятами. Что вы в самом деле пришли смущать честного человека? Что я вам, в насмешку, что ли? В службе своей, как следует, не упражняетесь. Чтобы отечеству как-нибудь послужить и на пользу ближнему, храня товарищей, о том не думаете. А вот только, чтобы быть подальше других. Куда дураки подтолкнут, туда и плететесь. Так себе за ничто и пропадаете, и доброго следа после вас не останется.

Прокурор совсем не нашелся, что отвечать на такое неожиданное поучение. Разбитый в прах и уничтоженный пошел он от Собакевича. А Собакевич ему вслед: «Убирайся себе, собака!»

В это время вошла Феодулия.

— Что это от тебя прокурор так скоро вышел? — сказала она.

— Угрызенье совести ощутил, так и вышел, — сказал Собакевич. — Вот тебе, душа моя, в глазах пример. Какой старой человек, уж и волос седой в голове, а я знаю, что он до сих пор по чужим женам ходит. У них уж обычай у всех; собаки все. Мало того, что даром бременят землю, да еще дела такие делают, что скоту бы… и такие грехи творят, что их всех бы в один мешок да в воду. Весь город разбойничий вертеп. Незачем нам здесь оставаться больше, уедем!

Супруга хотела было представить, что еще не готов капот и нужно купить для праздника какие [-то] ленты на чепцы. Но Собакевич сказал:

«Это, душа моя, всё модные выдумки, они тебя к добру не доведут». Велел собирать всё в дорогу, сам пошел, вместе с квартальным, к мещанам и взял с них оброк за репу. Потом зашел к портнихе в взял капот недошитый, так как был в работе, с воткнутой иголкой и ниткой, с тем, чтобы дошить его в деревне, и выехал из города, приговаривая, что опасно даже заезжать в этот &lt;город&gt;, потому что мошенник сидит на мошеннике и можно легко самому погрязнуть вместе с ними во всяких пороках.

Прокурор между тем так был озадачен приемом Собакевича, что недоумевал, как и рассказать об этом председателю.

Но и председатель тоже немного успел в объяснениях. Начать &lt;с&gt; того, что, поехавши на дрожках, попал он в такой грязный и узкой переулок, что во всю дорогу то правое колесо выше левого, то левое выше правого. От этого ударил он…&lt;ref&gt;''В рукописи одно слово не прочитано.''&lt;/ref&gt; самого себя весьма &lt;сильно?&gt; палкой в подбородок, потом затылком вылетел и в заключенье [везде] забрызгался грязью. Въехал он во двор к протопопу среди чавканья, шлепанья грязи, свиного хрюканья. Оставивши дрожки и пробравшись пешком позади всяких клетухов и вступил, наконец, в сени. Здесь он прежде спросил полотенце и вытер лицо. Коробочка встретила его так же, как и Чичикова, с тем же меланхолическим &lt;видом?&gt;. На шее у ней было что-то наверчено, вроде фланели. В комнате было бесчисленное множество мух и какое&lt;-то&gt; отвратительное для них блюдо, к которому они, казалось, уже привыкли. Коробочка попросила его садиться.

Председатель, начавши сначала тем, что знал некогда ее мужа, потом вдруг перешел к такому вопросу:

— Скажите, пожалуйста, точно ли к вам, в ночное время, с пистолетом в руке приезжал один человек, покушавшийся вас убить, если вы не отдадите каких-то душ? И не можете ли объяснить нам, какое было его намерение?

— Да уж как не могу! Возьмите ведь мое положение: двадцать пять рублей бумажками! Ведь я не знаю, право. Я вдова, я человек неопытный. Меня не трудно обмануть в [таком] деле, в котором я, признаться вам сказать, батюшка, ничего не знаю. Пеньке-то я знаю цену. Сало тоже продала третье…

— Да расскажите прежде пообсгоятельнее: как это? Пистолеты при нем были?

— Нет, батюшка, пистолетов, оборони Бог, я не видала. А мое дело вдовье. Я не могу знать, почем ходят мертвые души. Уж, батюшка, не оставьте, поясните, по крайней мере, чтобы я знала цену-то настоящую.

— Какую цену? Что цена, матушка? Какая цена?

— Да мертвая-то душа почем теперь ходит?

«Да она дура от роду или рехнулась», — подумал председатель, глядя ей в глаза.

— Что ж, двадцать пять рублей? Ведь я не знаю, может быть, они пятьдесят, [сто] или больше.

— А покажите бумажку, — сказал председатель и посмотрел ее против света, не фальшивая &lt;ли&gt;. Но бумажка была как бумажка.

— Да расскажите же вы, как он у вас купил, что купил. Я в голову ничего не могу сообразить.

— Купил, — сказала Коробочка. — Да вы-то, батюшка, что ж вы-то не хотите мне сказать, почем ходит мертвая душа, чтоб я знала настоящую цену мертвых душ?

— Да помилуйте [полно мату&lt;шка&gt;] что это вы говорите, где ж видано, чтобы мертвых продавали?

— Да что ж вы цены не хотите сказать?

— Да что ж цены. Помилуйте, какая цена. Скажите мне сурьезно, как было дело. Угрожал он вам чем, хотел обольстить [что ли]?

— Нет, батюшка; да вы, право… Теперь я вижу [сама], что вы тоже покупщик. — И посмотрела подозрительно в глаза.

— Да я председатель, матушка, здешней палаты.

— Нет, батюшка, как хотите, вы это уж того изволите так, хотите сами меня обмануть. Да ведь что ж вам из того, ведь вам хуже. Я бы вам продала и птичьих &lt;перьев&gt;: у меня о Рождестве и птичьи перья будут.

— Матушка, говорю вам, что я председатель. Что мне ваши птичьи перья. Не покупаю ничего.

— Да ведь торг честное дело, — продолжала Коробочка. — Сегодня я тебе, завтра ты мне продашь. Что ж, если мы станем этак друг друга обманывать, да где ж и правда тогда? Ведь это [правда-то] перед Богом грех.

— Матушка, я не покупщик, я председатель!

— Да Бог знает. Может быть, вы и председаете; ведь я не знаю. Что ж? Я вдова. Да что ж вы так расспрашиваете? Нет, батюшка, я вижу, что вы сами, того, хотите купить их…

— Матушка, я вам советую полечиться, — сказал председатель, рассердившись. — У вас вот недостает… — сказал он, постучавши себя пальцем по лбу, и вышел [в сердцах] от Коробочки.

Коробочка так на этом и осталась, что это был откупщик, и удивлялась только тому, какой сердитый стал народ на белом свете и как трудно бедной вдове. Председатель изломал колесо в дрожках и забрызгался вонючею грязью. Вот всё, что приобрел он в этой неудачной экспедиции, включая сюда [также и] разбитый палкою подбородок. Подъезжая к дому, встретил он прокурора, который тоже ехал на дрожках не в духе, повесивши [голову].

— Ну, что узнали от Собакевича?

Прокурор повесил голову и сказал: [только что]

— Во всю жизнь не был трактован…

— А что?

— [А что?] Оплевал совсем [всего], — сказал прокурор с огорченным видом.

— Как?

— Говорит, что на службе от меня проку нет: ни одного доноса не подал на товарищей. В других местах прокурор, что [ни] неделя, [то и] посылает донос; я выставлял «чел» на всяком листке, даже и тогда, когда иной раз следовало бы подать доносом, не задерживал ни одной бумаги.

Прокурор истинно сокрушался.

— Так что ж он &lt;об&gt; Чичикове говорит? — сказал п&lt;редседатель&gt;.

— Что говорит? Бабами назвал всех, обругал [всех] дураками [и сплетниками].

Председатель задумался. В это время подъехали третьи дрожки; на них сидел вице-губернатор.

— Господа, я должен вас известить, что нужно быть осторожну. Говорят, действительно в нашу губернию назначается генерал-губернатор.

И председатель и прокурор разинули рот. Председатель подумал про себя: «Вот кстати приедет на расхлебки. Заварили суп такой, что черт и вкус в нем какой отыщет. Увидит, какая бестолочь в городе». «Одно за другим», подумал огорченный прокурор.

— Не знаете о том ничего, кто назначен в генерал-губернаторы, какого нрава, какого свойства?

— Ничего еще неизвестно, — сказал &lt;вице-губернатор&gt;.

В это время подъехал на дрожках почтмейстер.

— Господа, могу вас поздравить с [новым] генерал-губернатором.

— Слышали, да ведь еще неизвестно, — сказал вице-губернатор.

— Известно даже и кто, — сказал почтмейстер, — князь Однозоровский-Чементинский.

— Что ж говорят?

— Строжайший человек, судырь мой, — сказал почтмейстер. — Дальновиднейший и крутейшего нрава. Был он прежде в каком-то эдаком, понимаете, казенном большом построении. Завелись там кое-какие грехи. Всех, судырь, распушил, стер в прах, так что, понимаете, и подметать было нечего.

— А здесь в городе &lt;нет&gt; никакой надобности строгих мер.

— Палата, судырь мой, сведений; человек размера, понимаете, колоссального! — продолжал почтмейстер.

Случилось один раз…

— Однако ж, — сказал почтмейстер, — мы говорим на улице, при кучерах. Лучше ж заедем.

Все опомнились. А уже на улице собрались наблюдатели и глядели, разинув рты, на разговаривающих с …&lt;ref&gt;''В рукописи одно слово не прочитано.''&lt;/ref&gt; дрожек. Кучере [хлыснули] закричали, и четверо дрожек потянулись [на двор] к председателю.

«Кстати черт принес этого Чичикова», — думал председатель, снимая с себя в передней забрызганную грязью шубу.

— Я всё не могу разобрать этого дела, — сказал вице-губернатор, скидая шубу.

Почтмейстер ничего не сказал, сбросил просто.

Вошли в комнату, где вдруг явилась закуска. Губернские власти &lt;не обходятся?&gt; без закуски, и если в губернии хоть два чиновника сойдется, сам-третей является закуска.

Председатель подошел и налил себе самой горькой полынной водки, сказавши:

— Я, хоть убей, не знаю, кто таков этот Чичиков.

— Я и подавно, — сказал прокурор. — Этакого запутанного дела я и в бумагах не читывал, и не имею духу приступить…

— А как человек между тем светского лоску, — сказал почтмейстер, наливая сначала темной и розовой [и желтой] и составив себе смесь из разных водок, — очевидно, был в Париже. Я думаю, что едва ли не дипломатом служил.

— Ну, господа! — сказал в это время, входя, полицеймейстер, известный благотворитель города [и] любимец купечества и чудотворец в угощениях. — Господа! О Чичикове я ничего не мог узнать. В собственных бумагах его порыться [никак] не мог. Из комнаты не выходит. На беду чем-то заболел. Расспрашивал людей. Лакей пришел Петрушка, кучер Селифан. Первый был не в трезвом состоянии, да и всегда быв&lt;ает?&gt; таков. — При этом полицеймейстер подошел к водке и составил смесь из трех водок. — Петрушка говорит, что барин как барин, водился с людьми, кажется, хорошими: с Перекроевым. Назвал много помещиков, всё коллежские и статские советники [иные даже и повыше]. Кучер Селифан: неглупым человеком показывался всеми за то, что службу хорошо исполнил. Был [говорит] в таможне, при каких-то казенных постройках, а в каких именно, не мог сказать. Лошади три: одна куплена, говорит, три года назад тому Серая, говорит, выменена на серую, третий куплен. А сам Чичиков действительно называется Павел Иванович и точно коллежский советник.

Все чиновники задумались.

«Порядочный человек, и коллежский советник, — подумал прокурор, — и решиться на такое дело, как увозить губернаторскую дочку, или возыметь безумие покупать мертвые &lt;души&gt;. Пугать по ночам спокойных престарелых помещиц, это прилично какому-нибудь гусарскому юнкеру, а не коллежскому советнику».

«Если коллежский советник, как же пуститься в такое уголовное преступление, как делать бумажки», — подумал вице-губернатор, который был сам коллежский &lt;советник&gt;, любил играть на флейте и душу [скорей] имел склонную к искусствам изящным, а не к преступлению.

— Воля ваша, господа, а это дело как-нибудь нужно кончить: приедет генерал-губернатор, увидит, что у нас, просто, черт знает что.

— Как же вы думаете поступить?

Полиц&lt;ей&gt;мейстер:

— Я думаю, надобно поступить решительно.

— Как же решительно? — сказал председатель.

— Задержать его, как подозрительного человека.

— А если он нас задержит, как подозрительных людей?

— Как так?

— Ну, а если он подослан? Ну, что если он с тайными порученьями? Мертвые души! А Бог знает, гм! Будто купить мертвые души, а может быть, это розыскание обо всех [душах] тех умерших, о которых было подано от неизвестных случаев.

Эти слова погрузили всех в молчание. Прокурора эти слова поразили. Председатель тоже, сказавши их, задумался. [Им обоим пришло на ум] Обоим прийти…

— Что ж, как поступить [вы полагаете] господа? — сказал полицеймейстер, благотворитель г&lt;орода&gt; и благодетель купечества, и, произведши смешение водки сладкой, горькой, выпил, закусивши.

Человек подал бутылку мадеры и рюмки.

— Я право, не знаю, как поступить, — [сказал председатель].

— Господа, — сказал почтмейстер, выпивши рюмку мадеры и засунувши в рот ломоть голландского сыру с балыком и маслом, — я того мненья, что это дело хорошенько нужно исследовать, разобрать хорошенько, и разобрать камерально [понимаете] сообща, собравшись всем, как в английском парламенте, понимаете, чтобы [это, так сказать,] досконально раскрылось до всех изгибов, понимаете.

— Что ж, соберемся, — сказал полицеймейстер.

— Да, — сказал председатель, — собраться и решить вкупе, что такое Чичиков.

— Это благоразумнее всего решить, что такое Чичиков.

— Да, отберем мненья у всех и решим, что такое Чичиков.

Сказавши это, в одно время все пожелали выпить шампанского и разошлись довольные [по крайней мере] тем, что комитет этот всё объяснит и покажет ясно и досконально, что такое Чичиков.

=== &lt;Размышления о героях «Мертвых душ&gt;» ===
Он даже и не задал себе запроса, зачем эти люди попали ему на глаза, как вообще все мы никогда не спрашиваем себя, зачем нас окружили такие-то обстоятельства, а не другие, зачем вокруг нас стали такие-то люди, а не другие, тогда как нет малейшего события в жизни, котор&lt;ое&gt; было даром, и все вокруг в наше наученье и вразумление. Но слова, что Свет есть живая книга, повторяются нами уж как-то особенно бестолково и глупо, так что невольно хочешь сказать даже дурака тому, кто это произносит. Он даже и не задумался над тем, от чего это так, что Манилов, по природе добрый, даже благородный, [без пользы] бесплодно прожил в деревне, ни на грош никому не доставил пользы, опошлел, сделался приторным своею доб&lt;ротою&gt;, а плут Собакевич, уж вовсе не благородный по духу и чувствам, однако ж не разорил мужиков, не допустил их быть ни пьяницами, ни праздношатайками. И отчего коллежская регистраторша Коробочка, не читавшая и книг никаких, кроме часослова, да и то еще с грехом пополам, не выучась никаким изящным искусствам, кроме разве гадания на картах, умела, однако ж, наполнить рублевиками сундучки, и коробочки и сделать это [без всякого отягощенья мужикам, которые взносили ей все те же деньги] &lt;так&gt;, что порядок, какой он там себе ни был, на деревне все-таки уцелел, души в ломбард не заложены, а Церковь [на селе] хоть и не [очень] богатая была [однако же] поддержана, и правились и заутрени и обедни исправно. Тогда как иные, живущие по Столицам, даже и Генералы по чину, образованные и начитанные, и тонкого вкуса и примерно человеколю&lt;бивые&gt;, беспрестанно заводящие всякие филантропические заведения, требуют, однако ж, от своих управителей всё денег, не принимая никаких извинений, что голод и неурожай. И все [души] Крестьяне заложены в ломбард и перезаложены, и во все магазины до единого и всем ростовщикам до последнего в городе должны. [Отчего это] так, над этим, Чичиков не задумался, так же, как и многие жители просвещенных городов, которые обыкновенно любят в этом случае повторить известное изречение: Трудно даже и поверить, какие у нас живут оригиналы во многих губерниях и уездах… Помещики вылетели из головы Чичикова, даже и сам Ноздрев. Он позабыл то, что наступил ему тот роковой возраст жизни, когда все становится ленивей в человеке, когда нужно его будить, будить, чтоб не заснул навеки. Он не чувствовал того, что [молодого еще кое-как спасае&lt;т&gt; [пылкое ретивое чувство] [ретивый пыл] еще не так страш&lt;но&gt; &lt;для&gt; молодого — ретивый пыл юности, [еще гибкая не успевш&lt;ая&gt; застыть] гибкость не успевш&lt;ей&gt; окрепнуть природы бурлят и не дают мельчать чувствам, как начинающему стареть, которого нечувствительно, незаметно обхватывают со всех сторон пошлые привычки света, условия, приличия без дела движущегося общества, которые до того, наконец, все опутают и облекут человека, что и не останется в нем его сам&lt;ого&gt;, а куча только одних принадлежащих свету условий и привычек. А как попробуешь добраться до души, ее уж и нет. [Ка&lt;мень&gt;] Окременевший кус&lt;ок&gt;, и весь превратился человек в страшного Плюшкина, у которого если и выпорхнет иногда что похожее на чувство, то это похоже на последнее усилие утопающего человека.

=== Комментарии ===

=== Сохранившиеся главы второго тома ===
Впервые напечатано племянником Гоголя Н. Трушковским в качестве дополнительного тома ко второму изданию Сочинений Гоголя: Сочинения Николая Васильевича Гоголя, найденные после его смерти: Похождения Чичикова, или Мертвые души: Поэма Н. В. Гоголя. Том второй (5 глав). М., 1855.

Сохранившиеся автографы первых четырех глав представляют собой текст, переписанный Гоголем в период с марта по начало июля 1849 года с не дошедшей до нас в полном объеме рукописи, которая была привезена им в апреле 1848 г. из-за границы. Этими автографами начальных глав Гоголь пользовался вплоть до весны 1850 г., внося в них исправления по ходу работы (порой в результате периодически устраиваемых публичных чтений), а оставил не позднее осени 1851 г. (В 1851 г. Гоголь уже работал над поэмой по новому списку, до нас не дошедшему.)

Первоначальный текст автографа заключительной главы относится к заграничному периоду — осени 1847 — зиме 1847/48 г. Этот автограф отличается от рукописей первых четырех глав (бумага другого производства и формата, различный характер правки). По-видимому, представляет собой фрагмент (окончание) той не дошедшей до нас в полном объеме рукописи, которая была привезена Гоголем из-за границы и стала перерабатываться сразу по приезде в Россию. Спустя год в результате переработки начальные главы были переписаны (часть этой работы — сохранившиеся четыре главы), а в заключительной появился слой исправлений (датируется 1849—1850 гг.). (Характер работы Гоголя над рукописями см., в частности, в коммент. к с. 381 — ''…заочное производство дел между людьми, которых… и в глаза не видал… управление провинциями, отстоящими за тысячи верст..)''

Вопреки бытующим представлениям о характере некоторых «положительных» героев второго тома («чудном наставнике» Александре Петровиче, помещике Костанжогло, откупщике Муразове), «идеальных» среди них нет. Задачи, которые ставил перед собой Гоголь, были иными (см. коммент. к с. 309 — ''Я спрашивал вас о том, как быть, как поступить, как лучше приняться…).'' О проблемах интерпретации и текстологии второго тома см.: ''Виноградов И. А.'' Поэма «Мертвые души»: проблемы истолкования // Гоголевский вестник. М., 2007. Вып. 1. Обстоятельства сожжения Гоголем рукописей перед смертью излагаются во вступ. статье к первому тому наст. изд.

Еще прежде появления в печати глав второго тома они стали известны довольно широкому кругу читателей. Н. Г. Чернышевский писал в «Очерках гоголевского периода русской литературы» о дошедших до нас главах второго тома: «В уцелевших отрывках есть очень много таких страниц, которые должны быть причислены к лучшему, что когда-либо давал нам Гоголь, которые приводят в восторг своим художественным достоинством и, что еще важнее, правдивостью и силою благородного негодования» ''(Чернышевский Н. Г.'' Поли. собр. соч.: В 16 т. М., 1947. Т. 3. С. 13).

Текст печатается с исправлениями по автографу. В разделе «Ранняя редакция» помещается первоначальный, «нижний слой» текста сохранившихся рукописей глав второго тома, в разделе «Позднейшая редакция» — текст тех же автографов с последующей правкой.

=== Ранняя редакция ===

=== Глава первая ===
''Чилига'' (чилизник) — кустарник, вид желтой акации; гороховое дерево. Слово «чилига» несколько раз встречается в выписках Гоголя из книги известного путешественника и натуралиста П. С. Палласа «Путешествие по разным провинциям Российского государства в 1768—1773 гг.» (СПб., 1773—1788), причем в различных значениях, что зависело от неопределенности народной ботанической терминологии (см. об этом: ''Данилов В. В.'' Украинские реминисценции в «Мертвых душах» Гоголя. С. 83). О постоянном интересе Гоголя к ботанике свидетельствуют как его записные книжки, так и многочисленные воспоминания его современников. По словам Л. И. Арнольди, Гоголь говорил ему во время совместной поездки в Калугу летом 1849 г., что «всегда любил ботанику и в особенности любил знать свойства, качества растений и доискиваться, под какими именами эти растения известны в народе и на что им употребляются» (Гоголь в воспоминаниях современников. С. 479). Князь Д. А. Оболенский вспоминает, что на обратном пути из Калуги в Москву «при всякой остановке выходил Гоголь на дорогу и рвал цветы, и ежели при том находились мужик или баба, то всегда спрашивал название цветов; он уверял меня, что один и тот же цветок в разных местностях имеет разные названия и что, собирая эти разные названия, он выучил много новых слов, которые у него пойдут в дело» (Там же. С. 547). О ботанических увлечениях писателя см.: ''Карташов В. С.'' Гоголь и ботаника // Гоголевский вестник. Вып. 1. М., 2007.

''…зеленели и синели… леса… За лесами… желтели пески.'' — Ср. заметку в записной книжке Гоголя 1846—1851 гг.: «И вдруг яр среди ровной дороги — обрыв во глубину и вниз, и в глубине леса, и за лесами — леса, за близкими, зелеными — отдаленные синие, за ними легкая полоса песков серебряно-соломенного цвета, и потом еще отдаленные леса, легкие как дым, самого воздуха легчайш&lt;е&gt;. Над стремниной и кручей махала крыльями скрипучая ветряная мельница».

…''помещику Тремалаханского уезда… Тентетникову…'' — Отмечено, что слово «Тремалаханский» составлено из двух французских слов: trХs — очень и mal — плохо, и потому ''Тремалаханский уезд'' следует поставить в тот же ряд названий, что и пушкинское село Горюхино, некрасовские Неелово, Горелово и т. д. (см.: ''Данилов В. В.'' Украинские реминисценции в «Мертвых душах» Гоголя. С. 84). Фамилия ''Тентетников'' происходит от украинского слова «тендитний» — нежный, тонкий, встречающегося в «Старосветских помещиках» (см.: ''Васильев Л.'' Что значит фамилия Тентетников // Русский Филологический Вестник. 1909. № 2). Слово это имеется и в гоголевском «Лексиконе малороссийском» из «Книги всякой всячины»: «Тендитний, нежный». Ср. также в словаре «Малороссийских слов, встречающихся в 1 и 2 томах» сочинений Гоголя издания 1842 г.: «Тендитный — слабосильный, нежный».

''…принадлежавший к фамилии отставных штаб-офицеров, брандеров… — Штаб-офицеры'' — старшие офицерские чины (от майора до полковника). ''Брандер'' — судно, предназначенное для поджога неприятельского флота; здесь: отчаянный, вспыльчивый человек.

''Александр Петрович имел дар слышать природу русского человека…'' — Князь Д. А. Оболенский, слушавший эту главу в чтении Гоголя, вспоминает, как А. О. Россет, также присутствовавший на этом чтении, спросил автора: «„Что, вы знали такого Александра Петровича (первого наставника Тентетникова) или это ваш идеал наставника?“» При этом вопросе Гоголь несколько задумался и, помолчав, отвечал: «Да, я знал такого»&quot; (Гоголь в воспоминаниях современников. С. 552). Прототипом Александра Петровича послужил директор Нежинской гимназии высших наук Иван Семенович Орлай де Карва (см.: ''Виноградов И.'' «Небыкновенный наставник»: И. С. Орлай как прототип одного из героев второго тома «Мертвых душ» // Новые гоголеведческие студии. Вып. 2. Симферополь, 2005). Одним из источников для размышлений о «науке жизни» наставника Александра Петровича послужили Гоголю также письма его младшего современника, студента математического факультета Московского университета Дмитрия Константиновича Малиновского (1825 или 1826—1871). Некоторыми чертами Д. К. Малиновского Гоголь воспользовался и при создании образа Тентетникова (см.: ''Виноградов И. А.'' Поэма «Мертвые души»: проблемы истолкования. С. 184—198).

… ''дядя… объявил, что главное дело — в хорошем почерке…'' — В образе дяди Тентетникова отразились, по-видимому, черты двоюродного дяди Гоголя И. П. Косяровского (см. об этом в сопроводит. статье к наст. изд.).

''…которых имена не находились у швейцара на листе…'' — Имеется в виду распространенный в чиновничьей среде обычай поздравления начальства по праздникам, который состоял в том, что поздравляющий расписывался на листе у швейцара, а тот передавал потом список начальнику.

''Осокор'' (осокорь) — разновидность тополя, то же, что черный тополь.

''Узнавши о приезде барина, населенье всей деревни собралося к крыльцу.'' — В описании радушной встречи Тентетникова крестьянами нашли отражение впечатления самого Гоголя по приезде в Васильевку 9 мая 1848 г. — после почти тринадцатилетнего отсутствия.

Сестра Гоголя Елисавета Васильевна 11 мая 1848 г. записала в своем дневнике: «Утром созвали людей из деревни; угощали, пили за здоровье брата. Меня очень тронуло, что они были так рады его видеть!» ''(Шенрок В. И.'' Материалы для биографии Гоголя. Т. 4. С. 703). Гоголь привез тогда из Иерусалима для раздачи крестьянам маленькие сердоликовые крестики; 21 мая он передал их сестре (Из семейной хроники Гоголей. (Мемуары ''О. В. Гоголь-Головни).'' С. 30; ''Чаговец В. Л.'' На родине Гоголя // Памяти Гоголя. Киев, 1902. Отд. V. С. 36; ''Шенрок В. И.'' Материалы для биографии Гоголя. Т. 4. С. 704). Мать Гоголя в 1852 г. рассказывала С. П. Шевыреву о сыне: «Всякий раз, при приезде и выезде, угощал крестьян. Любил разрезывать сам куски и приговаривал: „когда бы мог я каждого удовлетворить лучши&lt;м&gt; куском?“» ''(Виноградов И. А.'' Неопубликованные воспоминания о Н. В. Гоголе его матери // Acta Philologica. Филологические записки. М., 2007. Вып. 1. С. 349). С хозяйскими распоряжениями Гоголя весны 1848 г. перекликаются и попытки Тентетникова наладить полевые работы в имении. Другая сестра Гоголя, Ольга Васильевна, вспоминала: «Потом брат просил у матери дать ему полведра наливки и велел напечь пирожков с сыром. Когда все было готово, велел позвать тяглых мужиков, то есть тех, у кого рабочие волы, на крыльце поставили наливку и пироги, мужики стояли около крыльца и брат сам наливал наливку, угощал их, они пили, конечно, с пожеланием ему всего хорошего, потом брат дал каждому по два рубля и сказал: спасибо вам, что вы своими волами моей матери орали. Это он делал для поощрения, чтобы и другие старались быть хорошими хозяевами» (Из семейной хроники Гоголей. (Мемуары ''О. В. Гоголь-Головни).'' С. 35).

''Поемные места'' — заливные, затопляемые водой при разливе.

''Повойник'' — головной убор русских замужних крестьянок в виде повязки, носимый под платком.

''Ишь куды полезла, корявая! — «Корявый'' — измятый, рожа темного цвета с морщинами и наростами и всякой гадостью» (из записной книжки Гоголя 1841—1845 гг.).

''…приказчик был баба и дурак… то есть вел аккуратно счет кур и яиц, пряжи и полотна, приносимых бабами… а в прибавленье ко всему подозревал мужиков в покушенье на жизнь свою.'' — Ср. заметку «Приметы дурного управителя» в записной книжке Гоголя 1841—1844 гг.: «Василий Сергеевич строг при сборе холстов и яиц; строго взыскивает, чтобы баба принесла положенный кузов грибов и проч. Всегда плохой управитель подозревает, что покушаются на его жизнь, и боится, чтоб его не убили. Бывает покровительствуем барыней, потому что строг по ее части, то есть следит за приносом ягод…»

''…на гумне, в овинах… — Гумно'' — «кладенник, где складывается хлеб кладами»; ''овин'' — «большой крестьянский хлев называется овинный» (из записной книжки Гоголя 1841—1844 гг.).

… ''приказал выдать… по чапорухе водки… — Чапоруха'' — «чарка» (из той же записной книжки Гоголя).

''…давно колосилась рожь… и кустилось просо…'' — «Рожь, ячмень пшеница ''колосятся'', когда из трубки показывается колос»; «Просо не колосится, а ''кистится»'' (из записной книжки Гоголя 1841—1844 гг.).

''…пятка колоса еще не завязывалась.'' — В той же записной книжке Гоголь отметил: ''«Завязалась пяточка'' — сначала образуется род молочка, когда снизу шелуха начинает затвердевать».

''…красноносый, красноногий мартын… — Мартын'' — «водяная птица, питающаяся рыбою, которую ловит не с налету, как рыболов, а у берегов; величиною с утку, цвет белый с черной головой; красным носом и ногами» (из той же записной книжки Гоголя).

''…а иногда и просто шишом. — Шиш'' — «копны вместе, конусом вверх» (из той же записной книжки Гоголя).

''Бьет перепел, дергает в траве дергун…'' — В той же записной книжке Гоголь отметил специальные народные обозначения птичьих голосов: «перепел бьет»; «дергун, коростель дергает»; «кулик куликает».

''…и суд, и всякие расправы…'' — «Сельский суд и расправа» — название одной из статей «Выбранных мест из переписки с друзьями».

''Вишнепокромов'' — фамилия образована, видимо, по цвету голубей. В записной книжке 1841—1844 гг. Гоголь отметил: «Вишнепокромой — с каймой на крыльях вишневого цвета».

''Имя ей было Улинька. — Улинька'' (Уленька, Ульяна, Иулиания) — женское имя, имеющее житийно-монашеский оттенок; было широко распространено в украинском фольклоре (где оно встречается в бытовых и обрядовых песнях) и в малороссийской культурной среде (см.: ''Данилов В. В.'' Украинские реминисценции в «Мертвых душах» Гоголя. С. 89—90). Ср. в словаре «Имен, даемых при крещении» гоголевской «Книги всякой всячины…»: «Уляна, Улька. Улочка — Ульяния». Младший современник Гоголя Г. П. Данилевский указывал: «Имя жены А. С. Данилевского, ''Юлии'', Улиньки, дало Гоголю, как слышно, мысль назвать героиню второй части „Мертвых душ“ — Улинькою» ''(Данилевский Г. П.'' Знакомство с Гоголем. (Из литературных воспоминаний) // Исторический Вестник. 1886. № 12. С. 500). С другой стороны, по свидетельству И. С. Аксакова, прототипом Улиньки послужила Гоголю графиня Анна Михайловна Виельгорская (в замужестве княгиня Шаховская, 1822—1861). 21 августа 1854 г. И. С. Аксаков писал родным: «Вы не получаете от &lt;И. С&gt; Тургенева писем: здесь мне рассказывали про него, что он женится, одни говорят — на какой-то Тургеневой же &lt;речь идет об О. А. Тургеневой&gt;, другие — на граф&lt;ине&gt; Велиегорской. Я рад был бы за Тургенева, если б случилось это последнее. Граф&lt;иня&gt; Велиегорская, служившая прототипом Гоголевой Улиньке, может иметь на Тургенева благодетельное влияние, разорвет узы, связывающие егс с грязным и безнравственным обществом Ив&lt;ана&gt; Панаева и компании. Я думаю, ей будет около 28 лет» ''(Аксаков И. С.'' Письма к родным. 1849—1856. М., 1994. С. 299—300). В 1848 г. Гоголь в «воспитательных целях» писал графине А. М. Виельгорской: «…Вам… совсем не к лицу танцы: ваша фигура не так стройна и легка. Ведь вы нехороши собой. Знаете ли вы это достоверно? Вы бываете хороши только тогда, когда в лице вашем появляется благородное движенье; видно, черты лица вашего затем уже устроены, чтобы выражать благородство душевное; как скоро же нет у вас этого выражения, вы становитесь дурны» (письмо от 29 октября).

''…античных камеях… — Камея'' — драгоценный полированный камень с рельефной художественной резьбой. На древних, античных камеях изображались главным образом боги, мифологические герои и т. п.

''…опоясавший себя носовым платком.'' — В XIX в. носовые платки были иногда значительных размеров. Так, гоголевский Акакий Акакиевич «вынул шинель из носового платка, в котором ее принес… потом свернул его и положил в карман для употребления» («Шинель»).

''Общество было устроено с целью доставить прочное счастье всему человечеству от берегов Темзы до Камчатки. Касса денег потребовалась огромная…'' — Возможная реминисценция из заключительной главы третьей части романа В. Т. Нарежного «Российский Жилблаз, или Похождения князя Гаврилы Симоновича Чистякова» (СПб., 1814), где пронырливый мошенник-масон вместе со своими «собратьями» разоряют богатого неумного русского барина под предлогом «просвещения» (модной роскоши) и благотворительности: «…в течение двух с небольшим месяцев мы высосали у него до полумиллиона, — то на выкуп пленных или содержащихся в тюрьмах, то на вспоможение благородным фамилиям, кочующим в Камчатке, на берегах Урала, Енисея и проч.».

''…какой-нибудь любознательный ученый-профессор, который ездит по России…'' — Отмечено, что данное предположение Тентетникова является «очевидною реминисценциею образа Палласа» ''(Данилов В. В.'' Украинские реминисценции в «Мертвых душах» Гоголя. С. 83).

..''.усадил… гостя в большие вольтеровские кресла… — Вольтеровские кресла'' (или в''о''лтеровские) — кресла известного английского мебельщика XVIII в. Уолтера (Walter). Иногда связываются с именем французского писателя Вольтера. Именно в таком кресле — с высокой прямой спинкой и подлокотниками — изобразил Вольтера французский скульптор Ж. А. Гудон (1781); в настоящее время статуя находится в Эрмитаже в Санкт-Петербурге.

''…уподобил жизнь свою судну посреди морей, гонимому отовсюду ветрами…'' — Сравнение грешного человека с судном, плавающим по бурному морю, — одно из самых употребительных в христианской литературе, как богослужебной, так и дидактической.

''…высморкался… так громко, как Андрей Иванович еще и не слыхивал.'' — В Институте русской литературы (Пушкинский Дом) хранится писцовая копия трех начальных глав второго тома «Мертвых душ», в которой после приведенной фразы следует: «Борзой кобель, забравшийся под диван, так удивился, что долгом счел подойти к господину, обнюхать его между фалдами фрака и сесть перед ним, смотря ему прямо в глаза, в ожидании еще чего-нибудь необыкновенного…» (см.: ''Воропаев В. А.'' Три этюда о Гоголе (Из архивных разысканий) // Н. В. Гоголь: История и современность. М., 1985). В дошедшем до нас автографе второго тома этих строк нет.

''…другой ломберный… — Ломберный стол'' — обтянутый зеленым сукном квадратный раскладной стол для игры в карты (от названия коммерческой карточной игры ломбер).

''Жилеты… белого пике… — Пике (фр.'' pique) — хлопчатобумажная или шелковая ткань с рельефным узором.

''…сапоги с новыми головками… — Головки'' (головы) — нижняя передняя часть сапог, обнимающая пальцы и верхнюю часть ступни.

''…свежая орань черной полосою проходила по зелени…'' — Ср. заметку Гоголя в записной книжке 1846—1850 гг.: «Круто выпуклилась степовая равнина, чтобы лучше показаться, и полосно пестрела гладкая покатость. По зелено-пепельному грунту резко пробивалась темно-красная орань, только что взрытая плугом. За ней лентой яркого золота — нива сурепицы, и вновь бледно-зеленый грунт и как снег белые кусты». ''Орань'' — нива, пашня.

''…тридцать тысяч с лишком верст…'' — Приблизительное расстояние кругосветного путешествия.

''…кабак, которому имя было: «Акулька»…'' — Ср. список «Кабаки» в записной книжке Гоголя 1841—1844 гг.: «Зацепа, Кружало, Навозной, Агашка, Московской».

''…пелись песни, заплетались и расплетались… хороводы…'' — Г. П. Данилевский вспоминал о вечере, проведенном у Аксаковых 31 октября 1851 г., где Н. С. Аксакова по просьбе Гоголя пела украинские песни («Чоботы», потом «Могилу», «Солнце низенько» и другие): «Помню, что спели какую-то украинскую песню даже общим хором. Кто-то в разговоре, которым прерывалось пение, сказал, что кучер Чичикова, Селифан, участвующий, по слухам, во втором томе „Мертвых душ“ в сельском хороводе, вероятно, пел и только что исполненную песню. Гоголь, взглянув на Н. С. Аксакову, ответил с улыбкой, что, несомненно, Селифан пел и „Чоботы“, и даже при этом лично показал, как Селифан высокоделикатными, кучерскими движениями, вывертом плеча и головы, должен был дополнять, среди сельских красавиц, свое „заливисто-фистульное“ пение» (Гоголь в воспоминаниях современников. С. 442—443).

''…у всех глаза рекой, у всех глаза с поволокой…'' — Ср. в записной книжке Гоголя 1841—1845 гг.: «Глаза рекой, с поволокой — 1) глаза миндальные, 2) глаза томные».

…''померкала вокруг окольность… — Окольность'' — окрестности; близлежащие, окружающие места.

''Раздобаривая… с дворовыми людьми… — Раздобаривать'' — разговаривать, беседовать. Ср. в «Пропавшей грамоте»: «Нашего запорожца раздобар взял страшный».

''…дорогу, прорезавшую дуброву… — Дуброва'' — «когда деревья растут разбросанные по полю. Дерево самое имеет другую форму, ибо растительная сила идет в ширину и ветви» (из записной книжки Гоголя 1841—1844 гг.).

=== Глава вторая ===
''Надворный суд'' — высшая в губернии судебная инстанция по гражданским и уголовным делам.

''Женился на институтке, молоденькой, субтильной… — Субтильный'' — См. примеч. к с. ''74.''

''…полюби нас черненькими, а беленькими нас всякий полюбит.'' — В данном эпизоде Гоголь воспользовался рассказом М. С. Щепкина, в основе которого лежало действительно случившееся происшествие (см.: ''Афанасьев A. Н. М.'' С. Щепкин и его записки // Библиотека для Чтения. 1864. № 2. Отд. XI. С. 7). Об этом же сообщает М. А. Щепкин со слов отца (Гоголь в воспоминаниях современников. С. 528). См. также мемуары самого М. С. Щепкина (Записки актера Щепкина. М., 1983. С. 130). Н. А. Некрасов, возражая А. Ф. Писемскому, который находил чичиковский анекдот неудачным, писал в «Современнике»: «Не забудем также, что анекдот о „черненьких и беленьких“ обошел всю Россию, прежде чем вторая часть „Мертвых душ“ явилась в печати, возбуждая всюду смех, тысячи забавных применений и служа коротким и резким определением множества однородных с ним фактов: значение, которому суждено долго за ним оставаться. Нет, мы сомневаемся, что кем-либо мог быть выбран пример с большей меткостью и вместе умеренностию, обличающею такт истинного художника» ''(Некрасов Н. А.'' Полн. собр. соч. и писем. М., 1950. Т. 9. С. 343—344).

''И генеральский смех пошел отдаваться вновь по генеральским покоям.'' — Л. И. Арнольди, присутствовавший при чтении Гоголем второго тома летом 1849 г. в Калуге, в своих воспоминаниях наиболее полно, сравнительно с другими современниками, передал дальнейшее содержание главы. Его рассказ позволяет представить себе последующее развитие событий. Имя одного из упоминаемых здесь героев — испанца или португальца ''Экспантона'' (занимающего генерала после обеда игрой в шахматы) — имеет в гоголевском «объяснительном словаре» русского языка соответствие в слове «Протазан, эспонтон» (алебарда; от ''фр.'' pertuisane — копье с плоским наконечником и ''исп.'' espada — шпага, меч). Вероятно, необычное имя героя призвано указать на браннолюбивый дух самого генерала, бесплодно издерживающего в мирное время свою жизнь в шахматных баталиях.

«Чичиков остался обедать. К столу явились, кроме Улиньки, еще два лица: англичанка, исправлявшая при ней должность гувернантки, и какой-то испанец или португалец, проживавший у Бетрищева в деревне с незапамятных времен и неизвестно для какой надобности. Первая была девица средних лет, существо бесцветное, некрасивой наружности, с большим тонким носом и необыкновенно быстрыми глазами. Она держалась прямо, молчала по целым дням и только беспрерывно вертела глазами в разные стороны с глупо-вопросительным взглядом. Португалец, сколько я помню, назывался Экспантон, Хситендон или что-то в этом роде; но помню твердо, что вся дворня генерала называла его просто — Эскадрон. Он тоже постоянно молчал, но после обеда должен был играть с генералом в шахматы.

За обедом не произошло ничего необыкновенного. Генерал был весел и шутил с Чичиковым, который ел с большим аппетитом; Улинька была задумчива, и лицо ее оживлялось только тогда, когда упоминали о Тентетникове. После обеда генерал сел играть с испанцем в шахматы и, подвигая шашки вперед, беспрерывно повторял: «Полюби нас беленькими…» — «Черненькими, ваше превосходительство», — перебивал его Чичиков. «Да, повторял генерал, полюби нас черненькими, а беленькими нас Сам Господь Бог полюбит». Через пять минут он опять ошибался и начинал опять: «Полюби нас беленькими», и опять Чичиков поправлял его, и опять генерал, смеясь, повторял: «Полюби нас черненькими, а беленькими нас Сам Господь Бог полюбит».

После нескольких партий с испанцем генерал предложил Чичикову сыграть одну или две партии, и тут Чичиков выказал необыкновенную ловкость. Он играл очень хорошо, затруднял генерала своими ходами и кончил тем, что проиграл; генерал был очень доволен тем, что победил такого сильного игрока, и еще более полюбил за это Чичикова. Прощаясь с ним, он просил его возвратиться скорее и привезти с собою Тентетникова. Приехав к Тентетникову в деревню, Чичиков рассказывает ему, как грустна Улинька, как жалеет генерал, что его не видит, что генерал совершенно раскаивается и, чтобы кончить недоразумение, намерен сам первый к нему приехать с визитом и просить у него прощения. Все это Чичиков выдумал. Но Тентетников, влюбленный в Улиньку, разумеется, радуется предлогу и говорит, что если все это так, то он не допустит генерала до этого, а сам завтра же готов ехать, чтобы предупредить его визит. Чичиков это одобряет, и они условливаются ехать вместе на другой день к генералу Бетрищеву.

Вечером того же дня Чичиков признается Тентетникову, что соврал, рассказав Бетрищеву, что будто бы Тентетников пишет историю о генералах. Тот не понимает, зачем это Чичиков выдумал, и не знает, что ему делать, если генерал заговорит с ним об этой истории. Чичиков объясняет, что и сам не знает, как это у него сорвалось с языка; но что дело уже сделано, а потому убедительно просит его, ежели он уже не намерен лгать, то чтобы ничего не говорил, а только бы не отказывался решительно от этой истории, чтоб его не скомпрометировать перед генералом. За этим следует поездка их в деревню генерала; встреча Тентетникова с Бетрищевым, с Улинькой и наконец обед. Описание этого обеда, по моему мнению, было лучшее место второго тома. Генерал сидел посредине, по правую его руку Тентетников, по левую Чичиков, подле Чичикова Улинька, подле Тентетникова испанец, а между испанцем и Улинькой англичанка; все казались довольны и веселы. Генерал был доволен, что помирился с Тентетниковым и что мог поболтать с человеком, который пишет историю отечественных генералов; Тентетников — тем, что почти против него сидела Улинька, с которою он по временам встречался взглядами; Улинька была счастлива тем, что тот, кого она любила, опять с ними и что отец опять с ним в хороших отношениях, и, наконец, Чичиков был доволен своим положением примирителя в этой знатной и богатой семье. Англичанка свободно вращала глазами, испанец глядел в тарелку и поднимал свои глаза только тогда, когда вносили новое блюдо. Приметив лучший кусок, он не спускал с него глаз во все время, покуда блюдо обходило кругом стола или покуда лакомый кусок не попадал к кому-нибудь на тарелку.

После второго блюда генерал заговорил с Тентетниковым о его сочинении и коснулся 12-го года. Чичиков струхнул и со вниманием ждал ответа. Тентетников ловко вывернулся. Он отвечал, что не его дело писать историю кампании, отдельных сражений и отдельных личностей, игравших роль в этой войне, что не этими геройскими подвигами замечателен 12-й год, что много было историков этого времени и без него; но что надобно взглянуть на эту эпоху с другой стороны: важно, по его мнению, то, что весь народ встал как один человек на защиту отечества; что все расчеты, интриги и страсти умолкли на это время; важно, как все сословия соединились в одном чувстве любви к отечеству, как каждый спешил отдать последнее свое достояние и жертвовал всем для спасения общего дела; вот что важно в этой войне и вот что желал он описать в одной яркой картине, со всеми подробностями этих невидимых подвигов и высоких, но тайных жертв! Тентетников говорил довольно долго и с увлечением, весь проникнулся в эту минуту чувством любви к России. Бетрищев слушал его с восторгом, и в первый раз такое живое, теплое слово коснулось его слуха. Слеза, как бриллиант чистейшей воды, повисла на седых усах. Генерал был прекрасен; а Улинька? Она вся впилась глазами в Тентетникова, она, казалось, ловила с жадностию каждое его слово, она, как музыкой, упивалась его речами, она любила его, она гордилась им! Испанец еще более потупился в тарелку, англичанка с глупым видом оглядывала всех, ничего не понимая.

Когда Тентетников кончил, водворилась тишина, все были взволнованы… Чичиков, желая поместить и свое слово, первый прервал молчание. «Да, — сказал он, — страшные холода были в 12-м году!» «Не о холодах тут речь», — заметил генерал, взглянув на него строго. Чичиков сконфузился. Генерал протянул руку Тентетникову и дружески благодарил его; но Тентетников был совершенно счастлив тем уже, что в глазах Улиньки прочел себе одобрение. История о генералах была забыта. День прошел тихо и приятно для всех. — После этого я не помню порядка, в котором следовали главы; помню, что после этого дня Улинька решилась говорить с отцом своим серьезно о Тентетникове. Перед этим решительным разговором, вечером, она ходила на могилу матери и в молитве искала подкрепления своей решимости. После молитвы вошла она к отцу в кабинет, стала перед ним на колени и просила его согласия и благословения на брак с Тентетниковым. Генерал долго колебался и наконец согласился. Был призван Тентетников, и ему объявили о согласии генерала. Это было через несколько дней после мировой. Получив согласие, Тентетников, вне себя от счастия, оставил на минуту Улиньку и выбежал в сад. Ему нужно было остаться одному, с самим собою: счастье его душило!..

Тут у Гоголя были две чудные лирические страницы. — В жаркий летний день, в самый полдень, Тентетников — в густом, тенистом саду, и кругом его мертвая, глубокая тишина. Мастерскою кистью описан был этот сад, каждая ветка на деревьях, палящий зной в воздухе, кузнечики в траве и все насекомые и, наконец, все то, что чувствовал Тентетников, счастливый, любящий и взаимно любимый! Я живо помню, что это описание было так хорошо, в нем было столько силы, колорита, поэзии, что у меня захватывало дыхание.

Гоголь читал превосходно! В избытке чувств, от полноты счастья, Тентетников плакал и тут же поклялся посвятить всю свою жизнь своей невесте. В эту минуту в конце аллеи показывается Чичиков. Тентетников бросился к нему на шею и благодарит его. «Вы мой благодетель, вам обязан я моим счастием; чем могу возблагодарить вас?.. всей моей жизни мало для этого…» У Чичикова в голове тотчас блеснула своя мысль: «Я ничего для вас не сделал, это случай, — отвечал он, — я очень счастлив, но вы легко можете отблагодарить меня!» — «Чем, чем? — повторил Тентетников. — Скажите скорее, и я все сделаю». Тут Чичиков рассказывает о своем мнимом дяде, о том, что ему необходимо хотя на бумаге иметь триста душ. «Да зачем же непременно мертвых?» — говорит Тентетников, не хорошо понявший, чего, собственно, добивается Чичиков. «Я вам на бумаге отдам все мои триста душ, и вы можете показать наше условие вашему дядюшке, а после, когда получите от него имение, мы уничтожим купчую». Чичиков остолбенел от удивления! «Как, вы не боитесь сделать это?.. Вы не боитесь, что я могу вас обмануть… употребить во зло ваше доверие?» Но Тентетников не дал ему кончить. «Как? — воскликнул он, — сомневаться в вас, которому я обязан более чем жизнию!» Тут они обнялись, и дело было решено между ними. Чичиков заснул сладко в этот вечер.

На другой день в генеральском доме было совещание, как объявить родным генерала о помолвке его дочери, письменно, или через кого-нибудь, или самим ехать. Видно, что Бетрищев очень беспокоился о том, как примут княгиня Зюзюкина и другие знатные его родные эту новость. Чичиков и тут оказался очень полезен: он предложил объехать всех родных генерала и известить о помолвке Улиньки и Тентетникова. Разумеется, он имел в виду при этом все те же мертвые души. Его предложение принято с благодарностию. Чего лучше? — думал генерал, он человек умный, приличный; он сумеет объявить об этой свадьбе таким образом, что все будут довольны. Генерал для этой поездки предложил Чичикову дорожную двухместную коляску заграничной работы, а Тентетников — четвертую лошадь. Чичиков должен был отправиться через несколько дней. С этой минуты на него все стали смотреть в доме генерала Бетрищева, как на домашнего, как на друга дома.

Вернувшись к Тентетникову, Чичиков тотчас же позвал к себе Селифана и Петрушку и объявил им, чтоб они готовились к отъезду. Селифан в деревне Тентетникова совсем изленился, спился и не походил вовсе на кучера, а лошади совсем оставались без присмотра. Петрушка же совершенно предался волокитству за крестьянскими девками. Когда же привезли от генерала легкую, почти новую коляску и Селифан увидел, что он будет сидеть на широких козлах и править четырьмя лошадьми в ряд, то все кучерские побуждения в нем проснулись и он стал с большим вниманием и с видом знатока осматривать экипаж и требовать от генеральских людей разных запасных винтов и таких ключей, каких даже никогда и не бывает. Чичиков тоже думал с удовольствием о своей поездке: как он разляжется на эластических с пружинами подушках, и как четверня в ряд понесет его легкую, как перышко, коляску&quot; (Гоголь в воспоминаниях современников. С. 483—487).

Из рассказа С. П. Шевырева, переданного князем Д. А. Оболенским, мы узнаем о дальнейшей судьбе Тентетникова. «В то время, когда Тентетников, пробужденный от своей апатии влиянием Улиньки, блаженствует, будучи ее женихом, его арестовывают и отправляют в Сибирь; этот арест имеет связь с тем сочинением, которое он готовил о России, и с дружбой с недоучившимся студентом с вредным либеральным направлением. Оставляя деревню и прощаясь с крестьянами, Тентетников говорит им прощальное слово (которое, по словам Шевырева, было замечательное художественное произведение). Улинька следует за Тентетниковым в Сибирь, — там они венчаются и проч.» (Гоголь в воспоминаниях современников. С. 555—556).

К застольной беседе о 12-м годе у генерала Бетрищева имеет, вероятно, отношение следующий набросок в записной книжке Гоголя 1846—1850 гг.: «Он вспоминал, как гренадер Коренной, когда уже стихнули со всех сторон французы и офицеры были переранены, закричавши: „Ребята, не сдаваться“, отстреливался и потом отбивался штыком, когда прижали их теснее и когда всех их перебили, один остался и не сдавался и в ответ на предложенье, схвативши ружье за дуло, отбивался прикладом и ляд&lt;ункой&gt; (коробчатая кожаная сумка для патронов. — ''И. В., В. В)'', так что [изумляясь] не хотели погубить, ранили только легкой раной. Взявши в плен, Наполеон приказал выпустить.

Чепышенко в Турецкую войну 1828 года, будучи ранен пулей близ груди, вытащил окровавленную пулю и, зарядив ее в ружье, выстрелил по неприятелю, сказавши: „Лети туда, откуда пришла“. Сам перевязал рану наскоро и не оставлял сраженья до окончанья дела.

Рядовой 5 егерской роты Гаврилов, находясь конвойным при начальнике стрелковой цепи 2 баталиона, стрелял редко, говоря: „Берегу патроны вашего благородия: стреляю только по тех, кто на вас прицелится“. И, сказавши эти слова, выстрелил в ту же минуту и положил француза, прибавя: „Он на вас целил“».

Как указал В. М. Гуминский, в первом абзаце этого наброска речь идет о подвиге георгиевского кавалера (за Бородино) ефрейтора лейб-гвардии пехотного Финляндского полка флангового гренадера Леонтия Коренного на поле «битвы народов» под Лейпцигом в атаке на селение Гроссу в октябре 1813 г. На теле ефрейтора после битвы французы насчитали 18 штыковых ран. Подвиг Леонтия Коренного был отмечен в наполеоновском приказе по армии, и он вскоре действительно был отпущен из плена. Гренадер стал героем песни лейб-гвардии Финляндского полка «Мы помним дядю Коренного…» и был сразу же произведен в подпрапорщики с назначением знаменосцем полка. Существует гравюра «Подвиг гренадера Коренного под Лейпцигом в 1813 г.» ''(Гуминский В. М.'' Гоголь, Александр I и Наполеон // Наш современник. 2002. № 3. С. 216).

=== Глава третья ===
''…окроме сивухи&lt;sub&gt;у&lt;/sub&gt; ничего больше; чай, и в рот не брал? — Сивуха'' — плохо очищенная слабая хлебная водка.

''…не то чтобы платок… или кокошник на голове, а немецкий капор… — Кокошник'' — головной убор русских замужних женщин с высоким расшитым полукруглым щитком. ''Капор (гол.'' Kaper — шапка) — женский головной убор с лентами или тесемками, завязываемыми под подбородком.

''…на манер Венеры Медицейской, выходящей из бани. — Венера Медицейская'' — знаменитая статуя (III в. до Р. Х.), найденная в 1680 г. на вилле императора Адриана в Тибуре и приобретенная семейством Медичи (отсюда ее название). В России была очень популярна и считалась образцовым произведением древнего ваяния. Гоголь мог видеть ее в оригинале во время своего пребывания в Италии, а еще раньше — в многочисленных копиях, например, в парке города Павловска и Петербургской Академии художеств.

..''.вместе с коропами и карасями… — Короп'' — карп (или сазан).

''Телепень'' — «язык у колокола» (из записной книжки Гоголя 1841—1845 гг.); здесь: вялый, глупый, разиня, увалень.

''…нанковый сюртук…'' — Нанка — грубая хлопчатобумажная ткань (от названия города Нанкина в Китае, где изготовлялась эта ткань).

''Петр Петрович Петух.'' — В образе помещика Петуха Гоголем были использованы некоторые черты С. Т. Аксакова (см.: ''Виноградов И. А.'' Поэма «Мертвые души»: проблемы истолкования. С. 104—107).

''Ротмистр'' — офицерский чин в кавалерии, соответствовал чину капитана в пехоте и других войсках.

.''..завязался спор о гнедом и чагравом. — Чагравый'' — темно-пепельного цвета, с отметкой на груди.

''…Парид…'' — Так в рукописи. Следует: Парис.

''…этот кусок — тот же городничий.'' — Анекдот о городничем, которому нашлось место в переполненной донельзя церкви, был сообщен Гоголю М. С. Щепкиным (см.: Гоголь в воспоминаниях современников. С. 528).

''…протянутые впоперекреки канаты для ловли рыбы снастью. — «Ловля снастьею'' — через реку протягивается веревка с крючками, вся в крючках, и поплавком; подъезжающий на лодке узнает и вытаскивает веревку, отцепляя с крючков рыбу. Так ловится вся красная рыба: осетр, белуга, стерлядь, шип (середня между осетром и стерлядью), севрюга» (из записной книжки Гоголя 1841—1844 гг.).

…''приговаривал тоненькой фистулой… — Фистула'' — голос высокого тембра, фальцет.

…''щеки осетра да вязигу… — Вязига'' — по объяснению В. Даля в Толковом словаре, «сухожилье из красной рыбы, связки, лежащие вдоль всего хребта; она идет вареная в пироги».

''Сычуг'' — «свиной желудок, начиненный рубленой свининой; кладутся легкие духи, перец, гвоздика. Кладут льду кусочек, который растянет страшно» (из записной книжки Гоголя 1841—1845 гг.).

..''.приказано было все поставить в коляску — пашкеты и пироги. — Пашкет'' (паштет) — пирог с мясной начинкой.

''Скудронжогло.'' — В ранней редакции фамилия героя писалась как Скудронжогло, Попонжогло, Гоброжогло и Берданжогло. В дальнейшем Гоголь изменил ее на Костанжогло. О «греческом происхождении» данного персонажа см.: ''Данилов В. В.'' Украинские реминисценции в «Мертвых душах» Гоголя. С. 86—88. По мнению М. П. Погодина, поддержанному В. И. Шенроком и другими исследователями, прототипом для Костанжогло послужил Дмитрий Егорович Бенардаки (1799—1870), миллионер-откупщик, человек большого жизненного опыта, прекрасно знавший Россию. Гоголь познакомился с ним в Мариенбаде в 1839 г. «Из русских был здесь Б&lt;енардаки&gt;, лицо очень примечательное своим умом, — рассказывал М. П. Погодин. — Оставив по неприятности военную службу, он с капиталом в 30 или 40 т&lt;ысяч&gt; р&lt;ублей&gt; пустился в обороты и в короткое время хлебными операциями приобрел большие деньги. Чем более умножались его средства, тем шире распространял он круг своего действия, принял участие в откупах, продолжая хлебную торговлю, скупал земли, приобрел заводы и в течение пятнадцати лет нажил такое состояние, которое дает ему полумиллион дохода… Быв в сношении в течение двадцати лет с людьми всех состояний, от министров до какого-нибудь побродяги, приносящего в кабак последний свой грош, он был для меня профессором, которого лекции о состоянии России, о характере, достоинствах и пороках тех и других действующих лиц, об отношениях их к просителям и делам, о состоянии судопроизводства… о помещиках и их хозяйстве, о хозяйстве крестьянском, о положении городов и их местных выгодах, — лекции, оживленные множеством анекдотов, слушал я с жадностью. Всякий день после ванны ходили мы втроем — я, он и Г&lt;оголь&gt; — по горам и долам и рассуждали о любезном отечестве. Г&lt;оголь&gt; выспрашивал его о разных исках и верно дополнил свою галерею оригинальными портретами, которые когда-нибудь увидим мы на сцене» ''(Погодин М. П.'' Год в чужих краях. М., 1844. Ч. IV. С. 74—75). Бенардаки стал также одним из прототипов откупщика Муразова.

''Видите ли этот молодняк… — Молодняк'' — молодой лесок.

''…полю удобренъе от листьев…'' — Ср. в заметке Гоголя «Хлебопашество» в его тетради с выписками из «Домостроя» (М., 1849) и народными травниками: «Удобренье пашен состоит в одном наземе всякого скота без разбора. Но его не бывает достаточно. Можно бы удобрять пашню опадающим и согревающим ''листом дерев.'' Но это не в обычае».

''Торная улица'' — широкая, просторная. В записной книжке 1841—1845 гг. Гоголь отметил: «Торная дорога — битая дорога; откуда: простор, расторопный».

''…мужики, которые гребут, как поется в песне, серебро лопатой.'' — Ср. с эпизодом гадания в пушкинском «Евгении Онегине»: «И вынулось колечко ей / Под песенку старинных дней: / ''Там мужички-то все богаты, / Гребут лопатой серебро…»'' (гл. 5).

''На крыше большой фонарь… — Фонарь'' — здесь: башня с окнами, выходящими на четыре стороны.

''…для обдумыванья своих планов и мыслей ему не надобно было кабинета с пружинными креслами и всякими покойными удобствами…'' — 21 марта 1851 г. Гоголь в беседе с Е. А. Хитрово говорил: «Думают, что уединение что-нибудь сделает для настроения духа. Вот мне так никогда так много не случалось работать, как тогда, когда у меня был кабинет в биллиардной. Я работаю, а подле меня стукотня шарами. Избаловать себя немудрено» ''(&lt;Хитрово Е. А.&gt;'' Гоголь в Одессе. С. 558). См. также коммент. к с. 215 — ''А сколько родилось в тебе чудных замыслов, поэтических грез…''

''…триповый картуз.'' — Трип — шерстяная ворсистая ткань, грубого бархата.

''…я не то, что другой помещик, к которому ты подъедешь под самый срок уплаты в ломбард.'' — Ср. в записной книжке Гоголя 1841—1844 гг., в заметке «Хлебная продажа»: «Около генваря месяца… помещики запрашивают огромную цену, а купцы, зная хорошо характер каждого помещика, и сколько у него хлеба, и какого достоинства хлеб, и когда ему сроки в Опекунский совет, соображая с этим дают ему цены».

''Выстроены были какие-то дома вроде присутственных мест.'' — По словам М. С. Щепкина, «разнообразные присутственные места, упоминаемые при описании имения Кошкарева, действительно существовали некогда в малороссийском поместье графа Кочубея» (Михаил Семенович Щепкин. Жизнь и творчество. М., 1984. Т. 2. С. 317).

''У нас всем… распоряжается комиссия построения… — Комиссия построения'' — комиссия по строительству.

''…всякая дрянь даст доход…'' — Ср. сходное выражение в письме Гоголя к С. П. Шевыреву от 17 ноября н. ст. 1842 г.: «Мне даже критики Булгарина приносят пользу, потому что я, как немец, снимаю плеву со всякой дряни».

''…нашлись умники, говорят: «…Он ведет слишком грубую, простую жизнь: нужно познакомить его с предметами роскоши».'' — Ср. в записной книжке Гоголя 1846—1850 гг.: «О, да будет проклят, кто научил людей покинуть простоту для просвещенья».

''…слава Богу у что у нас осталось хотя одно еще здоровое сословие…'' — В 1831 г. М. Л. Магницкий в записке, поданной Императору Николаю I, писал о русском народе: «…добрый и верный Богу и Царю народ наш отделен по счастию от Европы как медною стеной, — верою, языком, климатом, пищею и всеми своими обычаями и привычками. — Как ни старались сделать его, в иллюминатском смысле, ''европейским'', — прошло более полувека и сие не удалось. Провидение как бы сберегает на что-то сей новоизбранный Свой Израиль, подобно древнему, невредимым, посреди отпадающих от Него и мятущихся народов» (Русская Старина. 1899. № 3. С. 619—620). Ср. гоголевскую характеристику в повести «Рим» итальянского народа: «Европейское просвещение как будто с умыслом не коснулось его и не водрузило в грудь ему своего холодного усовершенствования». О черкесах Гоголь, в свою очередь, замечал (в письме к графу А. П. Толстому от 8 августа (н. ст.) 1847 г.): «…мне кажется, вряд ли удастся и модному просвещению одолеть этот народ. Бог недаром оберегает простоту некоторых народов и хранит в ущельях и горах остатки патриархального быта». Об Испании (в том же письме): «Я пробежал на днях напечатанные в „Современнике“ письма русского там бывшего, &lt;В. П.&gt; Боткина, которые, во многих отношениях, очень интересны, особенно там, где обнаруживают свежесть сил народа и характер, очень похожий на характер добрых, простых народов, образовавшийся, однако ж, в это время смут, которые не допустили воцариться там ни новой гражданственности, ни новой роскоши». Ср. также в конспекте-очерке «Калмыки», составленном Гоголем в середине 1830-х гг. по книге Н. Нефедьева «Подробные сведения о волжских калмыках» (СПб., 1834): «В религии калмыков таятся слишком замечательные начала, говорящие много о внутренней силе этого беспечного народа» (этой фразы нет у Н. Нефедьева; она принадлежит Гоголю); «Мы подействовали на них просвещением… сообщили картежную игру, до которой они стали страстные охотники…» (слова о «просвещении» также прибавлены Гоголем).

''Возделывай землю в поте лица своего.'' — Имеется в виду выражение из Библии: «В поте лица твоего будешь есть хлеб, доколе не возвратишься в землю, из которой ты взят, ибо прах ты и в прах возвратишься» (Быт. 3, 19).

''Я спрашивал вас о том, как 6ыть, как поступить, как лучше приняться…'' — О вероятном содержании утраченного далее в рукописи листа позволяет судить одна из выписок Гоголя из опубликованного впервые в 1849 г. в Москве «Домостроя». Думается, что помещику Скудронжогло (Костанжогло), отвечающему на вопрос Чичикова, «как поступить, чтобы… разбогатеть», принадлежит в этих выписках следующее наставление: «Что слишком дешево, купи, коли хозяин, хоть и не надобно, наверстаешь в другом с прибылью, чего много запас» (см. в т. 8 наст. изд.). Из сравнения гоголевской выписки с источником обнаруживается, что если основной упор в «Домострое» делается на проповеди запасливости и бережливости, то главная «мораль» процитированной выписки (переделанной Гоголем, как выясняется, довольно существенно) — выгода. Ср. соответствующее место в «Домострое»: «…а чего дешево, хоть и не надобе, а в ту пору купи: и свою нужу исполнишь, — а чего запасено с лишком, на том деньги будут с прибылью» (Домострой Благовещенского попа Сильвестра. М., 1849. С. 71—72).

Предположение, что настоящая выписка-переделка из «Домостроя» понадобилась Гоголю именно для того, чтобы вложить ее в уста Костанжогло, подтверждается тем, что смысл ее определенно угадывается в образе того же Костанжогло, когда он (впервые появляясь перед читателем) подходит к крыльцу своего дома, окруженный продавцом и покупателем. У первого, «простого мужика», Костанжогло покупает здесь что-то ему ненужное (и даже навязываемое). А имеет он возможность это сделать именно потому, что, будучи ''хозяином'' (владельцем), он одновременно продает другому своему собеседнику, «заезжему кулаку», ''другой'' товар по твердо установленной им высокой цене (покупая же «ненужный» товар, он, вероятно, платит недорого).

Два выделенных здесь слова полностью обнимают собой суть того, что Гоголь внес от себя в переписанный им текст «Домостроя» («Что слишком дешево, купи, ''коли хозяин'', хоть и не надобно, наверстаешь ''в другом'' с прибылью, чего много запас»). В отличие от древнего памятника, который показывал движение лишь одного товара, Гоголь изображает уже настоящий их кругооборот в налаженном и устойчиво-прибыльном хозяйстве. Возможно, отсюда и имя «хозяина» — Константин, т. е. «стойкий, постоянный» ''(лат.).''

Однако устойчивость Костанжогло, как полагает Гоголь, относительна. На ее зыбкость и намекает в разговоре у крыльца «заезжий кулак» — покупатель, когда в ответ на отказ Костанжогло «посбавить» цену говорит, что просил его об этом «оттого только», чтобы и впредь иметь с ним «касательство». Этой репликой Гоголь как бы подсказывает, что участь Плюшкина, гноящего свой товар, вполне реально угрожает и Костанжогло. Вспомним строки из первого тома поэмы о Плюшкине: «…Неуступчивее становился он к покупщикам, которые приезжали забирать у него хозяйственные произведения, покупщики торговались, торговались и наконец бросили его вовсе…» Ср. слова Костанжогло: «Уж я сказал: торговаться я не охотник». При этой неразрывно связанной с положением «хозяина» неуступчивости Костанжогло, по Гоголю, может избежать участи Плюшкина двумя путями: либо «съесть» все, произведенное в его имении (образ Петуха во втором томе), либо, что вероятнее, самому выйти на рынок и торговать уже без «заезжих» посредников, т. е. … стать Муразовым (который у Гоголя так же далек от идеальности, как и Костанжогло, хоть именно в нем и намечается «третий путь» хозяйствования; см. коммент. к с. 363.

''…стыдно в такое время думать о своей прибыли… У меня есть в запасе готовый хлеб; я и теперь еще послал в Сибирь..''.).

Имеются, таким образом, основания полагать, что воплощающий в своей жизни мораль «домостроевской» выписки Костанжогло должен был, по замыслу Гоголя, и открыто поведать ее Чичикову (Костанжогло — человек искренний). Эта «поучение» Костанжогло и содержалось, вероятно, на утраченном листе рукописи.

Добавим также, что к числу не дошедших до нас наставлений Костанжогло — у которого «всякая дрянь дает доход» (а как добиться этого, тоже жаждет услышать Чичиков) — относится и дважды встречающееся среди выписок Гоголя из «Домостроя» и ''отсутствующее в тексте самого памятника'' наставление «Ничего не бросай (-ать)», — наставление, заметим, совершенно в духе Плюшкина.

Напомним, что Костанжогло, по определению самого Гоголя, отнюдь не является «идеальным» героем, — ибо он «обо всем заботится, но о главном не заботится» (эти слова Гоголя дошли до нас в воспоминаниях А. О. Смирновой: ''Смирнова А.'' О. Дневник. Воспоминания. С. ''66).'' В этом свете становятся более понятными и строки Гоголя о том, что во втором томе он намеревался «бороться» с характерами «сильнейшими» (неотправленное письмо к В. Г. Белинскому 1847 г.), стремясь, по его словам, «показать, как и лучшие люди могут вредить не хуже худших, если не легло в основанье их характеров ''главное»'' (письмо к В. И. Белому от 16 мая 1849 г.).

..''.иначе и не называют, как сквалыгой и скупердяем… — Сквалыга'' — «кулак», «скупердяй» (из записной книжки Гоголя 1841—1845 гг.).

''Еще не появилась весна, а уж зачинаются работы…'' — В бумагах Гоголя сохранился лист почтовой бумаги с календарем сельскохозяйственных работ, который лег в основу речи Костанжогло:

''«Март.'' Оканчивается пилка леса на дрова. — Мужики поочередно говеют — Подвозка дров и сена в ожидании распутицы. — Приготовление семен. — Перемерка и пересушка на солнце хлеба в амбарах. — Окончание молотьбы. — Установление новых тягел, бобылей. — Мужики мнут и треплют пеньку. — Делаются экономические постройки на фундаментах, поставленных с осени. — Подвозка материала к летним постройкам.

''Апрель.'' Посев гороха, овса. — Продолжаются постройки наемными. — Скот начинает выходить на пастбища. — Случают кобыл. — Унаваживают коноплянники. — Сажают картофель. — Из-под леса расчищают нови, наймом. — Пересаживают деревья. — Посев ячменя, яровой пшеницы. — Скородьба озимой пшеницы.

''Май.'' Посев конопли. — Вообще продолжают сеять яровые до половины месяца, в конец сеют горячиху. — Начинают унаваживать паровое поле. — По мере унаваживания подымают пар, также вспахивают и неунавоженный.

''Июнь.'' Продолжается возка навоза, пахота и скородьба до последней четверти месяца. — Тогда начинается покос на неделю до Петрова дня.

''Июль.'' Покос. — Перепахивание (двоение) пара, особенно где грунт тяжелый глинистый. — Около половины месяца начинается жатва ржи. — Тут даже наемные постройки прекращаются.

''Август.'' Уборка всех хлебов кроме конопли большею частью оканчивается около половины этого месяца. — Но даже если уборка не кончена, и тогда делается посев озимого хлеба около этого времени, сеют дней 10 господский и мужицкой пар, а в конце месяца оканчивают уборку горячихи и начинают дергать коноплю.

''Сентябрь.'' Уборка конопли. — Продолжают постройки весенние. — Пашут ржаной клин под зиму для овса. — Мужики мочат пеньку. — Чинят скотные дворы, конюшни, амбары, рыги, — начинается молотьба. — Копают фундаменты строений.

''Октябрь.'' Делают то же, что в сентябре. — Молотят хлебный опыт до зимнего пути.

''Ноябрь, Декабрь, Генваръ'' и ''Февраль.'' Молотят и возят в города хлеб. — Первое делают бабы, второе мужики. — Возят дрова, напиленные прошлою зимою, а Великим постом пилят для будущей возки. — Дальние пути совершаются, пока дороги гладки, а короткие, домашние перевозки — когда большие дороги делаются ухабисты. — Внутри имения перевозят чистый хлеб из рыг в амбары. — Подвозят лес и кирпич для строений. — Корм скоту и лошадям. Дрова для домашнего употребления и проч.».

Г. П. Георгиевский, опубликовавший этот календарь (см.: Памяти В. А. Жуковского и Н. В. Гоголя. СПб., 1909. Вып. 3. С. 207—208), предположил, что он представляет собой расписание сельскохозяйственных работ Черниговской губернии, полученное Гоголем в конце 1849 г. от А. М. Маркевича (см. письма Гоголя к Маркевичу от 1 июля и 6 декабря этого года). Исследователем при этом не было замечено, что календарь был положен Гоголем в основу речи Констанжогло. Поскольку же эта речь находится уже в первоначальном слое автографа (написанном в период с марта по начало июля 1849 г.), то очевидно, что указанный календарь был в обращении у Гоголя уже с весны 1849 г. Таким образом, приведенный календарь не может быть признан календарем Маркевича, т. к. соответствующее место во втором томе появилось раньше не только присылки Маркевичем просимого календаря (не сохранившегося), но даже того времени, когда Гоголь обратился к Маркевичу с этой просьбой. Добавим также, что Гоголь просил Маркевича прислать ему календарь «по дням, т. е. с какого святого какая начинается работа, как она и с какими обрядами производится и какие существуют по этому поводу народные поговорки и замечания» — и даже приложил образец подобного календаря, взяв за основу майскую часть календаря Симбирской губернии, присланного ему ранее П. М. Языковым (Гоголь дополнил этот календарь поговорками). Календарь же, сохранившийся в бумагах Гоголя, написан не по дням, а по месяцам; в нем нет ни описаний обрядов, ни поговорок. Таким образом, календарь, использованный Гоголем при создании главы о Костанжогло, по своему содержанию не соответствует тому, о котором просил Гоголь Маркевича. Очевидно, уже использовав материал указанного календаря во втором томе, Гоголь обратился к Маркевичу с просьбой прислать сходный календарь, который понадобился ему, вероятно, либо для уточнения деталей, либо для работы над другой, не дошедшей до нас главой.

''…установленье новых тягол.'' — См. примеч. к с. 33. ''Установление новых тягол'' производилось в зависимости от семейных перемен в крестьянских хозяйствах.

''…чинка амбаров, риг… — Рига'' — сарай для сушки снопов с местом для обмолота. В записной книжке 1841—1844 гг. Гоголь отметил: хлеб «господский называется рижный».

''…всякая копейка алтынным гвоздем прибита… — Алтын'' — старинная русская монета в три копейки. В «Словаре Академии Российской, по азбучному порядку расположенном» (СПб., 1806) указано: «Алтынник — означает обироху, который под разными прицепками собирает взятки, или и малой корысти не упускает… Отсюда присловица, означающая скупягу: ''У него каждая копейка алтынным гвоздем прибита».''

''…да как перейдешь все мытарства… — Мытарства'' (от ''церк.-слав.'' мытарь — сборщик податей) — истязания от демонов в совершенных грехах, которые проходит душа по разлучении от тела. Уличенные на мытарствах души подвергаются вечному осуждению. Здесь: мучения, испытания.

''…купить именье Хлобуева.'' — Прототипом Хлобуева ''явился'' друг А. С. Пушкина Павел Воинович Нащокин (1801—1854). Гоголь рекомендовал его в качестве наставника к детям Д. Е. Бенардаки (см.: ''Ланской Л.'' Исповедь Хлобуева (Неизвестное письмо П. В. Нащокина к Гоголю) // Вопросы литературы. 1969. № 2).

=== Глава четвертая ===
''…случился падеж… свое продай, да снабди мужика скотиной, чтобы он не оставался и одного дни без средств производить работу.'' — Сходное наставление встречается в повести графа В. А. Соллогуба «Тарантас» (1845): «Первое мое правило… чтобы у мужика все было в исправности. Пала у него лошадь — на тебе лошадь, заплатишь помаленьку. Нет у него коровы — возьми корову, деньги не пропадут. Главное дело — не запускать». 12 мая 1849 г. Гоголь писал матери в Васильевку: «Посылаю, добрая матушка, полтораста рублей серебром не для вас собственно, но для раздачи тем бедным мужичкам нашим, которые больше всех других нуждаются, на обзаведенье и возможность производить работу в текущем году, и особенно тем, у которых передох весь скот. Авось они помолятся обо мне».

..''.ведь это все падаль. — Падаль'' — здесь: высыпавшееся зерно, самосев.

..''.в замасленной дерюге… — Дерюга'' — «грубое рядно на мешки, дерущее, шероховатое» (из записной книжки Гоголя 1841—1844 гг.).

''…система Тришкина кафтана…'' — «Тришкин кафтан» — басня И. А. Крылова (1815).

''Это долг… Они меня также угощали.'' — Ср. заметку «Характер» в записной книжке Гоголя 1845—1846 гг.: «Не в силах победить себя в отношении к ничтожным приличиям. Из гордости благородной… и в несчастнейшем положении все еще отплатит за одолженье одолженьем равной цены. Богатому отплатит он таким же порядком. Умный человек, и не в силах победить ни одного из самых пустых приличий».

''…поп в ризе… — Риза'' — верхнее облачение священника при богослужении.

''…в... рубашке розовой ксандрейки… — Ксандрейка'' (александрейка) — простая хлопчатобумажная ткань красного цвета в полоску. В записной книжке 1841—1844 гг. Гоголь отметил: «Рубаха из ксандрейки — красной китайки».

''…без слуг можно обойтись.'' — Ср. в записной книжке Гоголя 1841—1844 гг.: «Дворовых мужики называют дармоедами».

.''..точно липец… — Липец'' — напиток из душистого липового меда. Ср. в записной книжке Гоголя 1841—1844 гг.: «Медом славится Оренбургская губерния. Красный или хлебный &lt;продается&gt; от 2 до 10 &lt;рублей за пуд&gt;. Липец беложелтоватой от 20 до 25. Травяной, зеленой даже 30. Пчелы находятся в диком состоянии, заводят гнезда в древесных дуплах; такое дерево называется борть. В грамотах древних упоминаются бортевые и бортяные угодья».

…''где у нас празднуют Красную горку. — Красная горка'' — народное название воскресенья на Фоминой неделе (первой после Пасхи), иногда так называли и всю Фомину неделю — время, когда обычно игрались свадьбы. В записной книжке 1846—1850 гг. Гоголь отметил: «Первый весенний праздник ''Красная горка.'' Состоит из хороводов по улице, изображающих сеянье проса».

=== &lt;Заключительная глава&gt; ===
''…в... халате из золотистой термаламы…'' — плотной шелковой ткани.

…''на радзивилловской таможне… — Радзивилов'' — уездный город Волынской губернии близ австрийской границы, где находилась таможня и шла бойкая торговля.

…''надел на голову ермолку… — Ермолка'' — маленькая круглая шапочка без околыша, из мягкой материи, плотно прилегающая к голове.

''…читает по праздникам Апостола в церквах. — Апостол'' — богослужебная книга, содержащая в себе Деяния и Послания св. апостолов, разделенная на отрывки для чтения в церкви на каждый день года.

''…дать синицу в руки. — Синица'' — здесь: пятирублевая ассигнация синего цвета. Ср. в «Сорочинской ярмарке»: «Вот тебе синица в задаток» и в «Пропавшей грамоте»: «Как велела ему насыпать целую шапку синицами…»

''Ведь только в мутной воде и ловятся раки.'' — По замечанию И. М. Снегирева, подобное выражение встречается в указах Петра I. «Как блюстители законов и знатоки вершенных дел или процессов, дьяки были часто и толкователями оных — и, по выражению Петра I, ''как карты прибирали законы масть к масти, дабы в мутной воде удобнее рыбу ловить» (Снегирев И.'' Русские в своих пословицах. Кн. 3. М., 1832. С. 269).

''…с красными товарами… — Красный товар'' — мануфактурные ткани.

''…цвету наваринского дыму с пламенем…'' — То есть темного цвета с красноватым оттенком (от названия греческого портового города Наварин; в 1827 г. вблизи него произошло морское сражение, в котором русско-английско-французский флот разгромил египетско-турецкий).

''…давай балы, производи благодетельную роскошь, которая дает хлеб мастерам, ремесленникам.'' — В 1849 г., в ночь с 9 на 10 февраля, в Москве в доме генерал-губернатора графа А. А. Закревского состоялся маскарад, организованный супругой Закревского Аграфеной Федоровной. С. П. Шевырев писал об этом маскараде: «Москве, непрерывно благотворящей, можно иногда и повеселиться. Торговля оживилась. Магазины и лавки не наготовлялись товару. Фабрики приходили в деятельность. Заработная плата умножалась. Портные и ремесленники не находили времени. Около богатеющего купца, около довольного ремесленника сытнее был и бедный. Признано экономами за лучшее средство благотворения народу и обществу возбуждать труд, деятельность, давать повод к работе» ''(Барсуков Н.'' Жизнь и труды М. П. Погодина. Т. 10. С. 206). И. С. Аксаков 1 марта 1849 года писал отцу по поводу статьи Шевырева: «…заметили вы тут слова о благотворительности, о пользе роскоши и расточительности? И какой вздор все это! Никогда не полезна роскошь, ибо она непроизводительна и расточает капиталы, которые, действуя как капиталы, в тысячу раз полезнее, нежели в бесконечно малом раздроблении. По крайней мере так учила меня политическая экономия…» ''(Аксаков И. С.'' Письма к родным. 1844—1849. С. 476). Как явствует из ответа С. Т. Аксакова, при чтении письма Ивана Аксакова присутствовал Гоголь (см.: Иван Сергеевич Аксаков в его письмах. М., 1888. Ч. 1. T. 2. С. 116).

''…Афанасий Иванович…'' — Следует: Афанасий Васильевич.

''От архиерея вы получите благословенье и шнурованную книгу… — Архиерей (греч.'' первосвященник) — общее название высших церковных иерархов (епископов, архиепископов, митрополитов). ''Шнурованная книга'' — книга, с которой ходил сборщик средств на Церковь и в которую записывались пожертвования.

''Раскольники'' (или старообрядцы) — приверженцы церковных обрядов, существовавших в России до реформ, проведенных в XVII в. патриархом Никоном.

''Карлсеру — искаж.'' Карлсруэ — город на Рейне в Германии. Гоголь бывал в нем неоднократно.

''Копенгар — искаж.'' Копенгаген — столица Дании.

''…con amore (ит.)'' — с любовью.

''Перегиб такой, как у камергера… — Камергер'' — высшее придворное звание (для лиц, имевших чин 3-го и 4-го классов).

''…страшилище с усами, лошадиный хвост на голове, через плечо перевязь, через другое перевязь, огромнейший палаш привешен к боку.'' — Таким изобразил жандарма художник А. А. Иванов на картоне с рисунками к немой сцене «Ревизора» (1840-е гг.).

''…запахом сапогов и онуч… — Онучи'' — куски плотной материи, наматываемой на ноги при ношении лаптей.

''…поручено было сделать экстракт… — Экстракт'' — здесь: выписка, краткое изложение какого-либо документа.

''…по делу Дерпенникова. — Дерпенников'' — так назывался Тентетников в более ранней редакции, к которой принадлежит настоящая глава. «Делу Дерпенникова» в первой главе соответствует эпизод участия Тентетникова в некоем «филантропическом обществе» и его работа над сочинением о России. См. также коммент. к с. 243.

…''какого-нибудь Вороного-Дрянного…'' — Об этом персонаже известно немного. А. О. Смирнова говорила П. А. Кулишу, что в опубликованном тексте второго тома «недостает описания деревни Вороного-Дрянного, из которой Чичиков переезжает к Костанжогло» ''&lt;Кулиш П. А.&gt; Николай М.'' Записки о жизни Н. В. Гоголя. Т. 2. С. 226).

''…стыдно в такое время думать о своей прибыли… У меня есть в запасе готовый хлеб; я и теперь еще послал в Сибирь…'' — Вопреки пожеланиям европейски «просвещенных» героев второго тома — помещика Вишнепокромова и безымянного купца-«европейца» в лавке («Имеешь деньги, — ну, сообщай другим: угощай, давай балы, производи благодетельную роскошь, которая дает хлеб мастеровым, ремесленникам»; «Обед мне уж должен кондитер поставлять, а не то что кухарка…»), — Муразов обнаруживает в своей заботе о голодающих истинную просвещенность, поступая прямо в соответствии со словами апостольского Послания: «Ныне ваш избыток в ''восполнение'' их недостатка; а после их избыток в ''восполнение'' вашего недостатка, чтобы была равномерность…» (2 Кор. 8, 14). Оставляя, таким образом, расхожее представление западноевропейской морали, будто любовь и общение между людьми осуществляются в торговле, купец Муразов начинает строить свою деятельность на ином основании. Так, по словам св. Иоанна Златоуста (в известном Гоголю «Толковании на святого Матфея евангелиста»), Бог «поставил всех во взаимной нужде» не для того, чтобы люди промышляли торговлей, но «чтобы любовь одного к другому сделать более пламенною» (беседа LXXVII).

Св. апостол Павел в Первом послании к Тимофею пишет: «Богатых в настоящем веке увещевай… чтобы они… были щедры и общительны, собирая себе… доброе основание для будущего, чтобы достигнуть вечной жизни» (гл. 6, ст. 17—19)

Однако «общительность» в милостыне — это, как мыслил Гоголь, только одно из качеств откупщика Муразова. Другая, «теневая» его сторона — именно занятие торговлей, забота о «своей прибыли». Примечательно, как сам он сообщает о некоем «обанкрутившемся» купце Иване Потапыче: «У него уж набралось бы опять, да он говорит: „Нет, Афанасий Иванович, служу я теперь уже не себе и &lt;не&gt; для себя…“» Костанжогло в свою очередь заявляет, защищая Муразова, что, дескать, в отличие от «тысяч», которые трудно скопить «без греха», «миллионы наживаются легко» и «миллионщику нечего прибегать к кривым путям»; но он же тут и замечает, что дело Муразова «началось из копейки». С другой стороны, и когда «приращенье» капиталов идет уже «с быстротой невероятной», это, по Гоголю, совершается также отнюдь не «без греха». По этому поводу в записной книжке 1841—1844 гг. он замечает: «Сила откупщика так велика, что его нельзя ограничить, потому что он лопнет, если скрутить его, и потому все, даже честные, берут от него взя&lt;тки&gt;».

Двойственность образа Муразова явно проступает и в тех «резонах», которые приводит он Хлобуеву: «Ведь обстоятельства ваши таковы, что вы в моих руках: ведь дело идет к тому, чтобы умирать с голоду. Тут уж ''на все'' нужно решаться» (курсив наш. — ''И. А'', ''В. В.)'' Согласно зачеркнутым строкам позднейшей редакции именно Муразов покупал имение Хлобуева; см. коммент. к с. 316). Здесь опять можно вспомнить св. Иоанна Златоуста: «…когда диавол непоклоняющихся злату велит ввергнуть в пещь нищеты, то будь не в числе ввергающих, а ввергаемых…» (беседа IV). Двусмысленность еще более нагнетается Гоголем в дальнейших словах Муразова: «Вы здесь две службы сослужите: одну службу Богу, а другую — мне». Последняя фраза прямо перекликается со словами Спасителя, которые, как представляется, и «разрывают» образ «миллионщика» Муразова: «Никакой слуга не может служить двум господам… Не можете служить Богу и мамоне» (Лк. 16, 13). Примечательно; что сообщает Муразов о характере этой «второй службы»: «…узнаете, где действительно терпит человек… а где от собственного неспокойного нрава, да и расскажете мне потом все это… генерал-губернатор особенно теперь нуждается в таких людях…» (ср. слова Гоголя в статье «Занимающему важное место»: «…вы не будете употреблять шпионов»). (Примечательно, что в позднейшей редакции наиболее резкие черты двойственности в облике Муразова Гоголь снимает.)

''…брося все то, из-за чего грызут и едят друг друга на земле…'' — Реминисценция слов св. апостола Павла в Послании к Галатам: «Если же друг друга угрызаете и съедаете, берегитесь, чтобы вы не были истреблены друг другом» (гл. 5, ст. 15).

''…покамест… не подумают о благоустройстве душевного имущества, не установится благоустройство и земного имущества.'' — Ср. в статье Гоголя «Русской помещик»: «О главном только позаботься, прочее все приползет само собою. Христос недаром сказал: „Сия вся всем приложится“ &lt;Мф. 6, 33; Лк. 12, 31&gt;».

''Наступят времена голода и бедности как во всем народе, так и порознь во всяком…'' — Ср.: «И один из них, по имени Агав, встав, предвозвестил Духом, что по всей вселенной будет великий голод, который и был при кесаре Клавдии, тогда ученики положили, каждый по достатку своему, послать пособие братьям» (Деян. 11, 28, 29).

''…нашествия двадцати иноплеменных языков…'' — Так говорилось о вторжении армии Наполеона в Россию в 1812 г., составленной из войск разных европейских народов.

=== &lt;Наброски к несохранившимся главам&gt; ===
Некоторые сведения о героях несохранившихся глав второго тома «Мертвых душ» дошли до нас в отзывах и воспоминаниях лиц, слушавших эти главы в чтении Гоголя. Так, по свидетельству прото-иерея Матфея Константиновского, «в одной или двух» главах «был опи-сан священник» ''(Образцов Ф., прот.'' О. Матфей Константиновский, протоиерей Ржевского собора. По моим воспоминаниям // Тверские Епархиальные Ведомости. 1902. № 5. 1 марта. Часть неофициаль-ная. С. 138). Об этом же вспоминала А. О. Смирнова, прослушавшая несколько начальных глав второго тома летом 1849 г. На ее вопрос: «…неужели будут в поэме еще поразительнейшие явления?» — Гоголь отвечал: «…погодите, будут у меня еще лучшие вещи: будет у меня свя-щенник, будет откупщик, будет генерал-губернатор» ''(&lt;Кулиш П. А&gt; Николай М.'' Записки о жизни Н. В. Гоголя. Т. 2. С. 227). Та же А. О. Смирнова, в подмосковном имении которой Гоголь жил в конце июня — начале июля 1851 г., видела, по ее словам, «у него тетр&lt;ади&gt; в лист очень мелко. Покрыв&lt;ал&gt; платком. Я сказ&lt;ала&gt;, что я прочла — „Никита и генерал-губ&lt;ернатор&gt; разговарив&lt;ают&gt;“. „А вот как! вы подглядываете! так я же буду запирать“» ''(Смирнова-Россет А. О.'' Дневник. Воспоминания. С. 40).

25—26 июля 1851 г. Гоголь писал С. П. Шевыреву, которому незадолго перед тем в обстановке полной секретности прочел пятую и шестую главы: «Убедительно прошу тебя не сказывать никому о прочитанном, ни даже называть мелких сцен и лиц героев. Случились истории. Очень рад, что две последние главы, кроме тебя, никому не известны. Ради Бога, никому». 27 июля Шевырев отвечал Гоголю: «Успокойся. Даже и жене я ни одного имени не назвал, не упомянул ни об одном событии. Только раз при тебе же назвал штабс-капитана Ильина, но и только. Тайна твоя для меня дорога, поверь. С нетерпением жду 7-й и 8-й главы. Ты меня освежил и упоил этим чтением».

Кроме того, в записной книжке Гоголя 1846—1850 гг. сохранились два отрывка, посвященных, по-видимому, въезду Чичикова в город Тьфуславль. Первый набросок начинается с половины фразы: «…и заходящему солнцу краснели скирды сена, телеги и люди… Дорога спускалась вниз; внизу полукругом необозримая над долиной по ту сторону ровная линия, и гребнем ряд дерев. На правый бок линия прерывалась снова в бок горы с городом наверху; церкви, колокольни, дерева, домы чуть были видны сквозь сизый туман. Коляска спускалась ближе к гребле по мосту (по долине проходила река). Скоро ''&lt;1 нрзб.&gt;'' возвышенья понизились также. И город скрылся. С обоих боков сходили к долине круглобокие горы, насупротив одна против &lt;другой&gt;, а за ними третья насупротив Чичикова, облаченная туманом…» Далее, после заметки «Черты городов», в записной книжке располагается второй набросок: «Становилось душнее по мере приближения к городу. Воздух начал сгущаться от пыльных облаков, воздымаемых скрыпучими колесами телег, тяжело нагруженных мешками. Город на оврагах предстал пред глаза; овраги блистали, как бы исподнизу освещали&lt;сь&gt; где&lt;-то&gt; скрывшимся солнцем из-за дерев. Дерева же темного цвета громовой тучи. Открывшийся город как бы из двух состоял половин: одна выдвигалась длинной цепью домов и колокольней вперед, другая, позади, освещалась, блестя, солнцем».

=== «Вот оно, вот оно, что значит…» ===
Впервые напечатано: ''Гоголь Н. В.'' Полн. собр. соч.: В 14 т. Т. 7. Без м. изд., 1951.

=== «Шутить, как известно, не любит наш век…» ===
Начало и конец отрывка (в иной последовательности) впервые напечатаны А. Ф. Бычковым в кн.: Отчет Императорской Публичной библиотеки за 1892 г. СПб., 1895. Полностью опубликовано (также в иной последовательности) Г. М. Фридлендером в кн.: Литературный архив. М.; Л., 1953. Вып. 4 и в изд.: ''Гоголь Н. В.'' Полн. собр. соч.: В 14 т. Т. 9. Без м. изд., 1952. Печатается по автографу, из анализа которого можно предположить, что первоначально Гоголем был написан фрагмент «Шутить, как известно, не любит наш век…», а отрывок «Шелки, атласы, платья…» набросан позже вверху листа.

''…да еще и похвастает благотворительнос&lt;тью&gt;, припевая: роскошь доставл&lt;яет&gt; хлеб работникам…'' — См. коммент. к с. 342

''…давай балы, производи благодетельную роскошь, которая дает хлеб мастерам, ремесленникам..''.

=== «…Со всех сторон к концу бала Чагравину…» ===
Впервые напечатано: Соч. Н. В. Гоголя / Под ред. Н. С. Тихонравова и В. И. Шенрока. Т. 7. СПб., 1896. Отрывок датируется предположительно 1841 г. Его содержание перекликается с записью Гоголя в альбом М. А. Власовой, сделанной, вероятно, в этом году в Риме (см.: ''Гоголь Н. В.'' Собр. соч.: В 9 т. Т. 8. М., 1994). Текст печатается по автографу.

''Чагравин.'' — Фамилия образована по цвету голубей: «Чагравый — голубь очень темный… имеет отметину на груди» (из записной книжки Гоголя 1841—1844 гг.). См. также коммент. к с. 288.

''…насчет поведения жены его…'' — По воспоминаниям А. О. Смирновой, в одной из глав второго тома описывалось «имение Чагранова, управляемое молодым человеком, недавно выпущенным из университета. Тут Платонов, спутник Чичикова, ко всему равнодушный, заглядывается на портрет, а потом они встречают, у брата генерала Бетрищева, живой подлинник этого портрета, и начинается роман, из которого Чичиков, как из всех других обстоятельств, каковы б они ни были, извлекает свои выгоды» ''(&lt;Кулиш П. А.&gt; Николай М.'' Записки о жизни Н. В. Гоголя. Т. 2. С. 227). Позднее А. О. Смирнова привела еще ряд подробностей к содержанию этой главы: «Чичиков уже ездил с Платоновым, который от нечего делать присоединился к этому труженику и вовсе не понимал, что значила покупка мертвых душ. Наконец, приезд в деревню Чаграновых, где Платонов влюбился в портрет во весь рост этой петерб&lt;ургской&gt; львицы. Обед управляющего из студентов с высшими потребностями. Стол был покрыт: хрусталь, серебро, фарфор саксонский. Бедный студент запил и тут высказал то, что тайно подрывало его энергию и жизнь. Сцена так была трагически жива, что дух занимало. Все были в восторге» ''(Смирнова-Россет А. О.'' Дневник. Воспоминания. С. ''66).''

Еще более подробно передавал содержание «романа» Платонова и Чагравиной брат А. О. Смирновой Л. И. Арнольди, которому она пересказала этот сюжет: «Она рассказывала мне после, что удивительно хорошо отделано было одно лицо в одной из глав; это лицо: эманципированная женщина-красавица, избалованная светом, кокетка, проведшая свою молодость в столице, при дворе и за границей. Судьба привела ее в провинцию; ей уже за тридцать пять лет, она начинает это чувствовать, ей скучно, жизнь ей в тягость. В это время она встречается с везде и всегда скучающим Платоновым, который также израсходовал всего себя, таскаясь по светским гостиным. Им обоим показалась их встреча в глуши, среди ничтожных людей, их окружающих, каким-то великим счастием; они начинают привязываться друг к другу, и это новое чувство, им не знакомое, оживляет их; они думают, что любят друг друга, и с восторгом предаются этому чувству. Но это оживление, это счастие было только на минуту, и через месяц после первого признания они замечают, что это была только вспышка, каприз, что истинной любви тут не было, что они и не способны к ней, и затем наступает с обеих сторон охлаждение и потом опять скука и скука, и они, разумеется, начинают скучать в этот раз еще более, чем прежде. Сестра уверяла меня, а С. П. Шевырев подтвердил, что характер этой женщины и вообще вся ее связь с Платоновым изображены были у Гоголя с таким мастерством, что ежели это правда, то особенно жаль, что именно эта глава не дошла до нас…» (Гоголь в воспоминаниях современников. С. 478—488).

Вероятно, одним из прототипов Чагравиной послужила Гоголю А. О. Смирнова. Недаром одну из рукописей своего мемуарного цикла — так называемого «Баденского романа» (название дано публикаторам Л. В. Крестовой в 1931 г.) она озаглавила «Биография Александры Осиповны Чаграновой».

=== &lt;Набросок к окончанию «Мертвых душ»&gt;&lt;br&gt;«Зачем же ты не вспомнил обо Мне…» ===
Впервые напечатано: Соч. Н. В. Гоголя / Под ред. Н. С. Тихонравова и В. И. Шенрока. Т. 6. СПб., 1896.

Набросок представляет, судя по содержанию, одну из заключительных сцен поэмы, а именно обличение Богом на Страшном суде малодушных чиновников и управителей, «начавших служить» и потом, подобно одному из героев второго тома — Андрею Ивановичу Тентетникову — оставивших поприще. В «Авторской исповеди» Гоголь писал, что брать должность или «место» следует «с тем именно… чтобы на нем исполнить долг таким образом, чтобы не стыдно было дать и за который дашь ответ Небу». Та же мысль высказана Гоголем и в «Развязке Ревизора» (1846): «Страшен тот ревизор, который ждет нас у дверей гроба». Замысел Гоголя проясняют также строки статьи «Предметы для лирического поэта в нынешнее время», адресованные Н. М. Языкову: «Разогни книгу Ветхого Завета, ты найдешь там каждое из нынешних событий, ясней как день увидишь, в чем оно преступило пред Богом, и так очевидно изображен над ним совершившийся Страшный суд Божий, что встрепенется настоя-щее».

Толчком к созданию сцены, возможно, послужил Гоголю один из святоотеческих учительных приемов, заключающийся в том, что пастырь, напоминая в своей речи те или иные заповеди, начинает передавать их от первого лица — они исходят как бы из уст Самого Бога. Такие примеры Гоголь мог не раз встречать в статьях журнала «Христианское чтение», из которых пополнял свое духовное образо-вание в 1840-е гг. Можно предположить, что в настоящем наброске Гоголь попытался «заглянуть» в конец своей поэмы, тогда как другие главы последнего тома им еще не были написаны. В то же время содержание отрывка дает ключ к пониманию речи генерал-губерна-тора в заключительной главе второго тома, написанной, вероятно, позднее (см. коммент. к &lt;Наброску к заключительной главе&gt; («Всем жить за счет казны»).

''Зачем же ты от людей, а не от Меня ожидал награды и внима-нья, и поощренья?'' — Ср. со словами Муразова к Хлобуеву, сетующему на то, что он стал непригоден к службе: «Поверьте, что если &lt;бы&gt; вы взялись за должность свою таким образом, как бы в уверенности, что служите Тому, Кому вы молитесь, у вас бы появилась деятельность, и вас никто из людей не в силах &lt;был бы&gt; охладить» (ранняя редак-ция); «Возьмите какое ни на есть занятие, но возьмите как бы вы дела-ли для Него, а не для людей» (позднейшая редакция).

=== &lt;Заметки&gt; к 1-й части ===
Впервые напечатано П. А. Кулишом в кн.: Соч. и письма Н. В. Го-голя. Т. 4. СПб., 1857. Текст печатается по автографу.

Эти черновые заметки к первому тому «Мертвых душ», по еди-нодушному мнению исследователей, имеют исключительно важ-ное значение для понимания замысла произведения и его художе-ственной структуры в целом. Гоголевские заметки не датированы. В основном они касаются второй, городской части первого тома, однако в конце их намечается переход ко второму тому. («Противуположное ему преобразование во II &lt;части?&gt;, занятой разорванным бездельем».) По всей видимости, заметки следует датировать 1841 го-дом — временем завершающей стадии работы над первым томом (см.: ''Воропаев В. А.'' О датировке гоголевских заметок «К 1-й части» «Мертвых душ» // Русская литература. 1987. № 1).

Ключевая идея заметок — мысль о «городском безделье», про-образующем, то есть символизирующем, «бездельность жизни всего человечества в массе». «Безделье» — это не просто пребывание без дела, в праздности: в мире Гоголя можно быть очень деятельным и в то же время не заниматься делом. Иными словами, это деятель-ность, лишенная внутреннего содержания. В этом смысле вся жизнь неутомимо деятельного Чичикова есть лишь иллюзия деятельно-сти. Так или иначе печатью «безделья» отмечены и другие герои «Мертвых душ». Приведем лишь один пример. «Ноздрев был занят важным делом; целые четыре дня уже не выходил он из комнаты, не впускал никого и получал обед в окошко, — словом, даже исхудал и позеленел. Дело требовало большой внимательности: оно состоя-ло в подбирании из нескольких десятков дюжин карт одной талии, но самой меткой, на которую можно было бы понадеяться, как на вернейшего друга. Работы оставалось еще, по крайней мере, на две недели…»

Понятие «безделья» наполнено у Гоголя глубоким философ-ским содержанием, несет в себе огромный заряд смысла и обоб-щения. «Бездельность жизни» — отличительная черта не только отдельных героев поэмы, но и всего города в массе. Сколько толков и мнений чиновников о «мужике» Чичикова: гадали, «как искоре-нить буйный дух, обуревавший крестьян Чичикова», и т. д. и т. п. Если не знать, что является предметом обсуждения, может показаться, что чиновники о деле спорят. Но «мужика» -то и нет. «Ведь предмет просто: фу-фу», как говорит сам Чичиков. Город взбудоражен, живет деятельной, насыщенной жизнью, но внутри всего этого — страшная пустота (аналогичная ситуация в «Ревизоре»).

«Идея города», выраженная в наброске в понятийной форме и воплощенная в поэме в художественных образах, не осталась вне поля зрения современной Гоголю критики. С. П. Шевырев в рецензии на «Мертвые души» останавливается как раз на тех моментах, которые были особенно важны для Гоголя и которые есть в заметках. Касаясь, в частности, городских сплетен и слухов о Чичикове, он пишет: «Как будто сам демон путаницы и глупости носится над всем городом и всех сливает в одно: здесь, говоря словами Жан-Поля, не один какой-нибудь дурак, не одна какая-нибудь отдельная глупость, но целый мир бессмыслицы, воплощенный в полную городскую массу» (Москвитянин. 1842. № 8. С. 351).

В рецензии С. П. Шевырева можно найти и другие совпадения (иногда дословные) с гоголевскими заметками. Так, например, он пишет о «пустоте жизни» людей типа Манилова (Там же. № 7. С. 211), «пустой бессмыслице в действиях города N» (Там же. С. 227). В другом месте рецензент замечает: «…мы видим, как пустая и праздная жизнь может низвести человеческую натуру до скотской» (Там же. С. 220) и т. д. Трудно сказать наверное, проявилось ли в данном случае эстетическое чутье критика или он был посвящен в замыслы Гоголя. Как бы то ни было, нельзя не признать, что «идея города» передана им достаточно верно и в выражениях, близких гоголевским.

''…какого рода бабичи и юпки образуются. — Бабич'' — «любящий разговориться и водиться с бабами» (из записной книжки Гоголя 1841—1844 гг.).

''Жизнь бунтующая…'' — Т. е. бестолковая, беспорядочная.

''…любила читать всякие описания балов. Описание Венского конгресса ее очень занимает.'' — С сентября 1814 по июнь 1815 г. в Вене после крушения наполеоновской Франции заседал конгресс представителей европейских держав, на котором была выработана система новых государственных границ. Он сопровождался непрерывными балами, приемами и празднествами, за что получил название «танцующего конгресса». Описанием балов увлекаются у Гоголя и другие герои. Ср. в «Записках сумасшедшего»: «…читал очень приятное изображение бала, описанное курским помещиком». И в «Ревизоре»: «Вот недавно один поручик пишет к приятелю и описал бал в самом игривом… очень, очень хорошо: „Жизнь моя, милый друг, течет, говорит, в эмпиреях: барышень много, музыка играет, штандарт скачет…“ — с большим, с большим чувством описал».

''Весь город со всем вихрем сплетней — преобразование бездельности жизни всего человечества в массе. — Преобразование'' — здесь: преобразование.

=== &lt;Окончание девятой главы в переделанном виде&gt; ===
Впервые напечатано: Русский Вестник. 1856. Кн. 1.

Отрывок представляет собой фрагмент позднейшей переделки Гоголем первого тома «Мертвых душ» (см. коммент. к с. 9 — К читателю от сочинителя). Фамилия упоминаемого здесь купца — Колотыркин — образована Гоголем от слова, встречающегося в его записной книжке 1841—1845 гг.: ''«Колотыркий'', колотырка — промышляющий подлостью, низостью, смут&lt;ами&gt;, сплетнями». Ср. также в гоголевском «объяснительном словаре» русского языка: «Колотырник, -ница, скупой; колотырничать, колотырить, продавать по мелочам»; «Колотырство, сплетня». Слова прокурора о том, что он «выставлял „чел“ на всяком листке… когда иной раз следовало бы подать доносом», восходят к записям Гоголя его бесед с графом А. П. Толстым в мае — июне 1844 г., содержащимся в записной книжке 1841—1844 гг. Ср.: «Его обязанность давать протесты на все то, что делается незаконно… Никакое производство дела не имеет исполнения без его пометки: „читал“». В то же время повествование об употреблении героями водок разных цветов и настоев в заключении отрывка перекликается с заметками Гоголя, сделанными весной 1849 г. при чтении «Домостроя»: «…наливки всех сортов и водка всяких таких настоев»; «Водки точно разноцветные хрустали».

''…разобрать камерально… собравшись всем, как в английском парламенте… — Разобрать камерально'' — обдумать сообща. Возможно, подразумевается игра слов: «камера» — палата английского парламента (ср. в комедии А. С. Грибоедова «Горе от ума»: «О камерах, присяжных…») и «камерно» — в своем кругу, без особой публичности.

=== &lt;Размышления о героях «Мертвых душ»&gt; ===
Впервые напечатано: Соч. Н. В. Гоголя / Под ред. Н. С. Тихонравова и В. И. Шенрока. Т. 7. СПб., 1896. Отрывок представляют собой, по-видимому, позднейший набросок к заключительной главе первого тома поэмы. Текст печатается по автографу.

''…не читавшая и книг никаких, кроме Часослова… — Часослов'' — богослужебная книга, в которой содержится последование часов и некоторых других церковных служб (вечерни, повечерия, полунощницы и утрени). Часы — краткие церковные службы, состоящие из трех псалмов, нескольких стихов и молитв.

''…страшного Плюшкина… последнее усилие утопающего человека.'' — Ср. в письме к Н. М. Языкову «Предметы для лирического поэта в нынешнее время» (1844): «Воззови, в виде лирического сильного воззванья, к прекрасному, но дремлющему человеку. Брось ему с берега доску и закричи во весь голос, чтобы спасал свою бедную душу… О, если бы ты мог сказать ему то, что должен сказать мой Плюшкин, если доберусь до третьего тома…»

{{right|''Игорь Виноградов, Владимир Воропаев''}}


{{примечания|title=}}

[[Категория:Импорт/lib.ru/Страницы с не вики-сносками или с тегом sup]]
[[Категория:Мёртвые души (Гоголь)]]
[[Категория:Литература 1849 года]]
[[Категория:Импорт/lib.ru]]
[[Категория:Импорт/az.lib.ru/Николай Васильевич Гоголь]]</text>
      <sha1>0ervsk4bh4drkk6cr3czi2ucogizzdp</sha1>
    </revision>
    <revision>
      <id>5755967</id>
      <parentid>5755952</parentid>
      <timestamp>2026-10-08T16:12:09Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>Откат правок [[Special:Contributions/Atrium80|Atrium80]] ([[User talk:Atrium80|обс.]]) к версии [[User:Vladis13|Vladis13]]</comment>
      <origin>5604538</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="710556" sha1="l92glo2075mj0662uu1g0keosdelqe3" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Николай Васильевич Гоголь
| НАЗВАНИЕ              = Мертвые души. Том второй
| ПОДЗАГОЛОВОК          = 
| ЧАСТЬ                 = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1849
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 
| ЯЗЫКОРИГИНАЛА         = 
| НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА     = 
| ПОДЗАГОЛОВОКОРИГИНАЛА = 
| ПЕРЕВОДЧИК            = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИОРИГИНАЛА = 
| ИСТОЧНИК              = [http://az.lib.ru/g/gogolx_n_w/text_0145_mertvye_dushi_tom_2-rannye-glavy.shtml az.lib.ru]
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИЦИТАТНИК          = 
| ВИКИНОВОСТИ           = 
| ВИКИСКЛАД             = 
| ДРУГОЕ                = Сохранившееся главы ранней редакции.
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 1 &lt;!-- оценка по 4-балльной шкале --&gt;
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ        = 
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-old
| СТИЛЬ                 = text
}}
=== Мертвые души ===

=== Том второй ===

=== Сохранившиеся главы ===
Гоголь Н. В. Полное собрание сочинений и писем: В 17 т. Т. 5: Мертвые души

М., Издательство Московской Патриархии, 2009.

=== Содержание ===
&lt;center&gt;Том второй&lt;/center&gt;
&lt;center&gt;Сохранившиеся главы&lt;/center&gt;

&lt;center&gt;Ранняя редакция&lt;/center&gt;

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

&lt;Заключительная глава&gt;

&lt;center&gt;Позднейшая редакция&lt;/center&gt;

&lt;Набросок к заключительной главе&gt;

&lt;Наброски к несохранившимся главам&gt;

&lt;Набросок к окончанию «Мертвых душ»&gt;

&lt;center&gt;Приложение&lt;/center&gt;

&lt;Заметки&gt; к 1-й части

&lt;Окончание девятой главы в переделанном виде&gt;

&lt;Размышления о героях «Мертвых душ&gt;»

=== Ранняя редакция ===

=== Глава первая ===
Зачем же выставлять напоказ бедность нашей жизни и наше грустное несовершенство, выкапывая людей из глуши, из отдаленных закоулков государства? Что ж делать, если такого свойства сочинитель, и так уже заболел он сам собственным несовершенством, и так уже устроен талант его, чтобы изображать ему бедность нашей жизни, выкапывая людей из глуши, из отдаленных закоулков государства! И вот опять попали мы в глушь, опять наткнулись на закоулок.

Зато какая глушь и какой закоулок!

На тысячу с лишком верст неслись, извиваясь, горные возвышения. Точно как бы исполинский вал какой-то бесконечной крепости, возвышались они над равнинами то желтоватым отломом, в виде стены, с промоинами и рытвинами, то зеленой кругловидной выпуклиной, покрытой, как мерлушками, молодым кустарником, подымавшимся от срубленных дерев, то наконец темным лесом, еще уцелевшим от топора. Река то, верная своим высоким берегам, давала вместе с ними углы и колена по всему пространству, то иногда уходила от них прочь, в луга, затем, чтобы, извившись там в несколько извивов, блеснуть, как огонь, перед солнцем, скрыться в рощи берез, осин и ольх, и выбежать оттуда в торжестве, в сопровожденье мостов, мельниц и плотин, как бы гонявшихся за нею на всяком повороте.

В одном месте крутой бок возвышений воздымался выше прочих и весь от низу до верху убирался в зелень столпившихся густо дерев. Тут было все вместе: и клен, и груша, и низкорослый ракитник, и чилига, и березка, и ель, и рябина, опутанная хмелем; туг…&lt;ref&gt;''В рукописи стерто два слова.''&lt;/ref&gt; мелькали красные крышки господских строений, коньки и гребни сзади скрывшихся изб и верхняя надстройка господского дома, а над всей этой кучей дерев и крыш старинная церковь возносила свои пять играющих верхушек. На всех их были золотые прорезные кресты, золотыми прорезными цепями прикрепленные к куполам, так что издали сверкало, как бы на воздухе, ни к чему не прикрепленное, висевшее золото. И вся эта куча дерев, крыш, вместе с церковью, опрокинувшись верхушками вниз, отдавалась в реке, где картинно-безобразные старые ивы, одни стоя у берегов, другие совсем в воде, опустивши туда и ветви и листья, точно как бы рассматривали это изображение, которым не могли налюбоваться во все продолженье своей многолетней жизни.

Вид был очень недурен, но вид сверху вниз, с надстройки дома на равнины и отдаленья, был еще лучше. Равнодушно не мог выстоять на балконе никакой гость и посетитель. У него захватывало в груди, и он мог только произнесть: «Господи, как здесь просторно!» Пространства открывались без конца. За лугами, усеянными рощами и водяными мельницами, зеленели и синели густые леса, как моря или туман, далеко разливавшийся. За лесами, сквозь мглистый воздух, желтели пески. За песками лежали гребнем на отдаленном небосклоне меловые горы, блиставшие ослепительной белизной даже и в ненастное время, как бы освещало их вечное солнце. Кое-где дымились по ним легкие туманно-сизые пятна. Это были отдаленные деревни, но их уже не мог рассмотреть человеческий глаз. Только вспыхивавшая, подобно искре, золотая церковная маковка давала знать, что это было людное, большое селенье. Все это облечено было в тишину невозмущаемую, которую не пробуждали даже чуть долетавшие до слуха отголоски воздушных певцов, наполнявших воздух. Словом, не мог равнодушно выстоять на балконе никакой гость и посетитель, и после какого-нибудь двухчасового созерцания издавал он то же самое восклицание, как и в первую минуту: «Силы Небес, как здесь просторно!»

Кто ж был жилец этой деревни, к которой, как к неприступной крепости, нельзя было и подъехать отсюда, а нужно было подъезжать с другой стороны — полями, хлебами и наконец редкой дубровой, раскинутой картинно по зелени, вплоть до самых изб и господского дома? Кто был жилец, господин и владетель этой деревни? Какому счастливцу принадлежал этот закоулок?

А помещику Тремалаханского уезда Андрею Ивановичу Тентетникову, молодому тридцатитрехлетнему господину, коллежскому секретарю, неженатому человеку.

Что же за человек такой, какого нрава, каких свойств и какого характера был помещик Андрей Иванович Тентетников?

Разумеется, следует расспросить у соседей. Сосед, принадлежавший к фамилии отставных штаб-офицеров, брандеров, выражался о нем лаконическим выраженьем: «Естественнейший скотина!» Генерал, проживавший в десяти верстах, говорил: «Молодой человек, неглупый, но много забрал себе в голову. Я бы мог быть ему полезным, потому что у меня и в Петербурге, и даже при…» Генерал речи не оканчивал. Капитан-исправник замечал: «Да ведь чинишка на нем — дрянь; а вот я завтра же к нему за недоимкой!» Мужик его деревни, на вопрос о том, какой у них барин, ничего не отвечал. Словом, общественное мненье о нем было скорее неблагоприятное, чем благоприятное.

А между тем в существе своем Андрей Иванович был не то доброе, не то дурное существо, а просто — коптитель неба. Так как уже немало есть на белом свете людей, коптящих небо, то почему же и Тентетникову не коптить его? Впрочем, вот в немногих словах весь журнал его дня, и пусть из него судит читатель сам, какой у него был характер.

Поутру просыпался он очень поздно и, приподнявшись, долго еще сидел на своей кровати, протирая глаза. Глаза же, как на беду, были маленькие, и потому протиранье их производилось необыкновенно долго. Во все это время стоял у дверей человек Михайло с рукомойником и полотенцем. Стоял этот бедный Михайло час, другой, отправлялся потом на кухню, потом вновь приходил, — барин все еще протирал глаза и сидел на кровати. Наконец подымался он с постели, умывался, надевал халат и выходил в гостиную затем, чтобы пить чай, кофий, какао и даже парное молоко, всего прихлебывая понемногу, накрошивая хлеба безжалостно и насоривая повсюду трубочной золы бессовестно. Два часа просиживал он за чаем; этого мало: он брал еще холодную чашку и с ней подвигался к окну, обращенному на двор. У окна же происходила всякий раз следующая сцена.

Прежде всего ревел небритый буфетчик Григорий, относившийся к Перфильевне, ключнице, в сих выражениях:

— Душонка ты мелкопоместная, ничтожность этакая! Тебе бы, гнусной бабе, молчать, да и только.

— Уж тебя-то не послушаюсь, ненасытное горло! — выкрикивала ничтожность, или Перфильевна.

— Да ведь с тобой никто не уживется, ведь ты и с приказчиком сцепишься, мелочь ты анбарная! — ревел Григорий.

— Да и приказчик — вор такой же, как и ты! — выкрикивала ничтожность так, что было на деревне слышно. — Вы оба пиющие, губители господского, бездонные бочки! Ты думаешь, барин не знает вас? Ведь он здесь, ведь он вас слышит.

— Где барин?

— Да вот он сидит у окна; он все видит.

И точно, барин сидел у окна и все видел.

К довершению этого, кричал кричмя дворовый ребятишка, получивший от матери затрещину; визжал борзой кобель, присев задом к земле, по поводу горячего кипятка, которым обкатил его, выглянувши из кухни, повар. Словом, все голосило и верещало невыносимо. Барин все видел и слышал. И только тогда, когда это делалось до такой степени несносно, что даже мешало барину ничем не заниматься, высылал он сказать, чтоб шумели потише.

За два часа до обеда Андрей Иванович уходил к себе в кабинет затем, чтобы заняться сурьезно и действительно. Занятие было, точно, сурьезное. Оно состояло в обдумыванье сочинения, которое уже издавна и постоянно обдумывалось. Сочинение это долженствовало обнять всю Россию со всех точек — с гражданской, политической, религиозной, философической, разрешить затруднительные задачи и вопросы, заданные ей временем, и определить ясно ее великую будущность — словом, большого объема. Но покуда все оканчивалось одним обдумыванием; изгрызалось перо, являлись на бумаге рисунки, и потом все это отодвигалось на сторону, бралась наместо того в руки книга и уже не выпускалась до самого обеда. Книга эта читалась вместе с супом, соусом, жарким и даже с пирожным, так что иные блюда оттого стыли, а другие принимались вовсе не тронутыми. Потом следовала прихлебка чашки кофию с трубкой, потом игра в шахматы с самим собой. Что же делалось потом до самого ужина — право, уже и сказать трудно. Кажется, просто ничего не делалось.

И этак проводил время, один-одинешенек в целом &lt;мире&gt;, молодой тридцатидвухлетний человек, сидень сиднем, в халате, без галстука. Ему не гулялось, не ходилось, не хотелось даже подняться вверх взглянуть на отдаленности и виды, не хотелось даже растворять окна затем, чтобы забрать свежего воздуха в комнату, и прекрасный вид деревни, которым не мог равнодушно любоваться никакой посетитель, точно не существовал для самого хозяина.

Из этого журнала читатель может видеть, что Андрей Иванович Тентетников принадлежал к семейству тех людей, которых на Руси много, которым имена — увальни, лежебоки, байбаки и тому подобные.

Родятся ли уже сами собою такие характеры, или создаются потом, как отвечать на это. Я думаю, что лучше вместо ответа рассказать историю детства и воспитания Андрея Ивановича.

В детстве был он остроумный, талантливый мальчик, то живой, то задумчивый. Счастливым или несчастливым случаем попал он в такое училище, где был директором человек, в своем роде необыкновенный, несмотря на некоторые причуды. Александр Петрович имел дар слышать природу русского человека и знал язык, которым нужно говорить с ним. Никто из детей не уходил от него с повиснувшим носом; напротив, даже после строжайшего выговора чувствовал он какую-то бодрость и желанье загладить сделанную пакость и проступок. Толпа воспитанников его с виду казалась так шаловлива, развязна и жива, что иной принял бы ее за беспорядочную, необузданную вольницу. Но он обманулся бы: власть одного слишком была слышна в этой вольнице. Не было проказника и шалуна, который бы не пришел к нему сам и не рассказал всего, что ни напроказил. Малейшее движенье их помышлений было ему известно. Во всем поступал он необыкновенно. Он говорил, что прежде всего следует пробудить в человеке честолюбье, — честолюбье называл он силою, толкающею вперед человека, — без которого не подвигнешь его на деятельность. Многих резвостей и шалостей он не удерживал вовсе: в первоначальных резвостях видел он начало развитья свойств душевных. Они были ему нужны затем, чтобы видеть, что такое именно таится в ребенке. Так умный врач глядит спокойно на появляющиеся временные припадки и сыпи, показывающиеся на теле, не истребляет их, но всматривается внимательно, дабы узнать достоверно, что именно заключено внутри человека.

Учителей у него было немного: большую часть наук читал он сам. И надо сказать правду, что, без всяких педантских терминов, огромных воззрений и взглядов, которыми любят пощеголять молодые профессора, он умел в немногих словах передать самую душу науки, так что и малолетнему было очевидно, на что именно она ему нужна, наука. Он утверждал, что всего нужнее человеку наука жизни, что, узнав ее, он узнает тогда сам, чем он должен заняться преимущественнее.

Эту-то науку жизни сделал он предметом отдельного курса воспитания, в который поступали только одни самые отличные. Малоспособных выпускал он на службу из первого курса, утверждая, что их не нужно много мучить: довольно с них, если приучились быть терпеливыми, работящими исполнителями, не приобретая заносчивости и всяких видов вдаль. «Но с умниками, но с даровитыми мне нужно долго повозиться», — обыкновенно говорил он. И становился в этом курсе совершенно другой Александр Петрович и с первых же раз возвещал, что доселе он требовал от них простого ума, теперь потребует ума высшего. Не того ума, который умеет подтрунить над дураком и посмеяться, но умеющего вынесть всякое оскорбление, спустить дураку — и не раздражиться. Здесь-то стал он требовать того, что другие требуют от детей. Это-то называл он высшей степенью ума. Сохранить посреди каких бы то ни было огорчений высокий покой, в котором вечно должен пребывать человек, — вот что называл он умом! В этом-то курсе Александр Петрович показал, что знает, точно, науку жизни. Из наук были избраны только те, которые способны образовать из человека гражданина земли своей. Большая часть лекций состояла в рассказах о том, что ожидает впереди человека на всех поприщах и ступенях государственной службы и частных занятий. Все огорченья и преграды, какие только воздвигаются человеку на пути его, все искушенья и соблазны, ему предстоящие, собирал он перед ними во всей наготе, не скрывая ничего. Все было ему известно, точно как бы перебыл он сам во всех званьях и должностях. Словом, чертил он перед ними вовсе не радужную будущность. Странное дело! оттого ли, что честолюбие уже так сильно было в них возбуждено; оттого ли, что в самых глазах необыкновенного наставника было что-то говорящее юноше: вперед! — это слово, производящее такие чудеса над русским человеком, — то ли, другое ли, но юноша с самого начала искал только трудностей, алча действовать только там, где трудно, где нужно было показать большую силу души. Было что-то трезвое в их жизни. Александр Петрович делал с ними всякие опыты и пробы, наносил им &lt;то&gt; сам чувствительные оскорбления, то посредством их же товарищей, но, проникнувши это, они становились еще осторожней. Из этого курса вышло немного, но эти немногие были крепыши, были обкуренные порохом люди. В службе они удержались на самых шатких местах, тогда как многие, гораздо ихумнейшие, не вытерпев, бросили службу из-за мелочных личных неприятностей, бросили вовсе, или же, не ведая ничего, очутились в руках взяточников и плутов. Но воспитанные Александром &lt;Петровичем&gt; не только не пошатнулись, но, умудренные познаньем человека и души, возымели высокое нравственное влияние даже на взяточников и дурных людей.

Но этого ученья не удалось попробовать бедному Андрею Ивановичу. Только что он был удостоен перевода в этот высший курс, как один из самых лучших, — вдруг несчастье: необыкновенный наставник, которого одно одобрительное слово уже бросало его в сладкий трепет, скоропостижно умер. Все переменилось в училище: на место Александра Петровича поступил какой-то Федор Иванович, человек добрый и старательный, но совершенно другого взгляда на вещи. В свободной развязности детей первого курса почудилось ему что-то необузданное. Начал он заводить между ними какие-то внешние порядки, требовал, чтобы молодой народ пребывал в какой-то безмолвной тишине, чтобы ни в каком случае иначе все не ходили, как попарно. Начал даже сам аршином размерять расстоянье от пары до пары. За столом, для лучшего вида, рассадил всех по росту, а не по уму, так что ослам доставались лучшие куски, умным — оглодки. Все это произвело ропот, особенно когда новый начальник, точно как наперекор своему предместнику, объявил, что для него ум и хорошие успехи в науках ничего не значат, что он смотрит только на поведенье, что если человек и плохо учится, но хорошо ведет себя, он предпочтет его умнику. Но именно того-то и не получил Федор Иванович, чего добивался. Завелись шалости потаенные, которые, как известно, хуже открытых. Все было в струнку днем, а по ночам — кутежи.

В образе преподавания наук он все переворотил вверх дном. С самыми благими намерениями завел он всякие нововведения — и все невпопад. Выписал новых преподавателей, с новыми взглядами и новыми точками воззрений. Читали они учено, забросали слушателей множеством новых терминов и слов. Видна была и логическая связь, и следованье за новыми открытиями, но увы! не было только жизни в самой науке. Мертвечиной стало все это казаться в глазах уже начинавших понимать слушателей. Все пошло навыворот. Но хуже всего было то, что потерялось уваженье к начальству и власти: стали насмехаться и над наставниками и над преподавателями, директора стали называть Федькой, Булкой и другими разными именами; завелись такие дела, что нужно было многих выключить и выгнать.

Андрей Иванович был нрава тихого. Он не участвовал в ночных оргиях с товарищами, которые, несмотря на строжайший присмотр, завели на стороне любовницу — одну на восемь человек, — ни также в других шалостях, доходивших до кощунства и насмешек над самою религиею из-за того только, что директор требовал частого хожденья в церковь и попался плохой священник. Но он повесил нос. Честолюбье было возбуждено в нем сильно, а деятельности и поприща ему не было. Лучше б было и не возбуждать его! Он слушал горячившихся на кафедре профессоров, а вспоминал прежнего наставника, который, не горячась, умел говорить понятно. Он слушал и химию, и философию прав, и профессорские углубления во все тонкости политических наук, и всеобщую историю человечества в таком огромном виде, что профессор в три года успел только прочесть введение да развитие общин каких-то немецких городов; но все это оставалось в голове его какими-то безобразными клочками. Благодаря природному уму он чувствовал только, что не так должно преподаваться, а как — не знал. И вспоминал он часто об Александре Петровиче, и так ему бывало грустно, что не знал он, куда деться от тоски.

Но у молодости есть будущее. По мере того как приближалось время к выпуску, сердце у него билось. Он говорил себе: «Ведь это еще не жизнь, это только приготовленье к жизни: настоящая жизнь на службе. Там подвиги». И, не взглянувши на прекрасный утолок, так поражавший всякого гостя-посетителя, не поклонившись праху своих родителей, по обычаю всех честолюбцев понесся он в Петербург, куда, как известно, стремится ото всех сторон России наша пылкая молодежь — служить, блистать, выслуживаться или же просто схватывать вершки бесцветного, холодного как лед, общественного обманчивого образованья. Честолюбивое стремление Андрея Ивановича осадил, однако же, с самого начала его дядя, действительный статский советник Онуфрий Иванович. Он объявил, что главное дело — в хорошем почерке, а не в чем-либо другом, что без этого не попадешь ни в министры, ни в государственные советники, а Тентетников писал тем самым письмом, о котором говорят: «Писала сорока лапой, а не человек».

С большим трудом и с помощью дядиных протекций, проведя два месяца в каллиграфических уроках, достал он наконец место списывателя бумаг в каком-то департаменте. Когда взошел он в светлый зал, где повсюду за письменными лакированными столами сидели пишущие господа, шумя перьями и наклоня голову набок, и когда посадили его самого, предложа ему тут же переписать какую-то бумагу, — необыкновенно странное чувство его проникнуло. Ему на время показалось, как бы он очутился в какой-то малолетней школе, затем, чтобы сызнова учиться азбуке, как бы за проступок перевели его из верхнего класса в нижний. Сидевшие вокруг его господа показались ему так похожими на учеников. Иные из них читали роман, засунув его в большие листы разбираемого дела, как бы занимались они самым делом, и в то же время вздрагивая при всяком появленье начальника. Ему вдруг представилось, как невозвратно-потерянный рай, школьное время его. Так высокими сделались вдруг занятья ученьем перед этим мелким письменным занятьем. Как это учебное приготовленье к службе казалось ему теперь выше самой службы. И вдруг предстал в его мыслях, как живой, его ни с кем не сравненный, чудесный воспитатель, никем не заменимый Александр Петрович, — и в три ручья потекли вдруг слезы из глаз его. Закружилась комната, задвигались столы, перемешались чиновники, и чуть не упал он от мгновенного потемненья. «Нет, — сказал он в себе, очнувшись, — примусь за дело, как бы оно ни казалось вначале мелким!» Скрепясь духом и сердцем, решился он служить по примеру прочих.

Где не бывает наслаждений? Живут они и в Петербурге, несмотря на суровую, сумрачную его наружность. Трещит по улицам сердитый тридцатиградусный мороз, визжит отчаянным бесом ведьма-вьюга, нахлобучивая на голову воротники шуб и шинелей, пудря усы людей и морды скотов, но приветливо светит вверху окошко где-нибудь, даже и в четвертом этаже; в уютной комнатке, при скромных стеариновых свечках, под шумок самовара, ведется согревающий и сердце и душу разговор, читается светлая страница вдохновенного русского поэта, какими наградил Бог свою Россию, и так возвышенно-пылко трепещет молодое сердце юноши, как не случается нигде в других землях и под полуденным роскошным небом.

Скоро Тентетников свыкнулся с службою, но только она сделалась у него не первым делом и целью, как он полагал было вначале, но чем-то вторым. Она служила ему распределеньем времени, заставив его более дорожить остававшимися минутами. Дядя, действительный статский советник, уже начинал было думать, что в племяннике будет прок, как вдруг племянник подгадил. Надобно сказать, что в числе друзей Андрея Ивановича попалось два человека, которые были то, что называется огорченные люди. Это были те беспокойно-странные характеры, которые не могут переносить равнодушно не только несправедливостей, но даже и всего того, что кажется в их глазах несправедливостью. Добрые поначалу, но беспорядочные сами в своих действиях, они исполнены нетерпимости к другим. Пылкая речь их и благородный образ негодованья подействовали на него сильно. Разбудивши в нем нервы и дух раздражительности, они заставили замечать все те мелочи, на которые он прежде и не думал обращать внимание. Федор Федорович Леницын, начальник того отделения, в котором он числился, человек наиприятнейшей наружности, вдруг ему не понравился. Он стал отыскивать в нем бездну недостатков и возненавидел его за то, будто бы он выражал в лице своем чересчур много сахару, когда говорил с высшим, и тут же, оборотившись к низшему, становился весь уксус. «Я бы ему простил, — говорил Тентетников, — если бы эта перемена происходила не так скоро в его лице; но как тут же, при моих глазах, и сахар и уксус в одно и то же время!» С этих пор он стал замечать всякий шаг. Ему казалось, что и важничал Федор Федорович уже чересчур, что имел он все замашки мелких начальников, как-то: брать на замечанье тех, которые не являлись к нему с поздравленьем в праздники, даже мстить всем тем, которых имена не находились у швейцара на листе, и множество разных тех грешных принадлежностей, без которых не обходится ни добрый, ни злой человек. Он почувствовал к нему отвращенье нервическое. Какой-то злой дух толкал его сделать что-нибудь неприятное Федору Федоровичу. Он наискивался на это с каким-то особым наслаждением, и в том успел. Раз поговорил он с ним до того крупно, что ему объявлено было от начальства — или просить извинения, или выходить в отставку. Он подал в отставку. Дядя, действительный статский советник, приехал к нему перепуганный и умоляющий.

— Ради Самого Христа! помилуй, Андрей Иванович, что это ты делаешь! Оставлять так выгодно начатый карьер из-за того только, что попался начальник не того… Что ж это? Ведь если на это глядеть, тогда и в службе никто бы не остался. Образумься, образумься. Еще есть время! Отринь гордость и самолюбье, поезжай и объяснись с ним!

— Не в том дело, дядюшка, — сказал племянник. — Мне не трудно попросить у него извиненья, тем более что я, точно, виноват. Он мне начальник, и мне ни в каком случае не следовало так говорить с ним. Но дело вот в чем: вы позабыли, что у меня есть другая служба; у меня триста душ крестьян, именье в расстройстве, а управляющий — дурак. Государству утраты немного, если вместо меня сядет в канцелярию другой переписывать бумагу, но большая утрата, если триста человек не заплатят податей. Я помещик: званье это также не бездельно. Если я позабочусь о сохраненье, сбереженье и улучшенье участи вверенных мне людей и представлю государству триста исправнейших, трезвых, работящих подданных — чем моя служба будет хуже службы какого-нибудь начальника отделения Леницына?

Действительный статский советник остался с открытым ртом от изумленья. Такого потока слов он не ожидал. Немного подумавши, начал он было в таком роде:

— Но все же таки… но как же таки… как же запропастить себя в деревне? Какое же общество может быть между мужичьем? Здесь все-таки на улице попадется навстречу генерал или князь. Захочешь — и сам пройдешь мимо каких-нибудь публичных красивых зданий, на Неву пойдешь взглянуть, а ведь там, что ни попадется, все это или мужик, или баба. За что ж себя осудить на невежество на всю жизнь свою?

Так говорил дядя, действительный статский советник. Сам же он во всю жизнь свою не ходил по другой улице, кроме той, которая вела к месту его службы, где не было никаких публичных красивых зданий; не замечал никого из встречных, был ли он генерал, или князь; в глаза не знал прихотей, какие дразнят в столицах людей, падких на невоздержанье, и даже отроду не был в театре. Все это он говорил единственно затем, чтобы затеребить честолюбье и подействовать на воображенье молодого человека. В этом, однако же, не успел: Тентетников стоял на своем упрямо. Департаменты и столица стали ему надоедать. Деревня начинала представляться каким-то привольным приютом, воспоительницею дум и помышлений, единственным поприщем полезной деятельности. Через недели две после этого разговора был он уже в окрестности мест, где пронеслось его детство. Как стало все припоминаться, как забилось в нем сердце, когда почувствовал, что он уже вблизи отцовской деревни! Он уже многие места позабыл вовсе и смотрел любопытно, как новичок, на прекрасные виды. Когда дорога понеслась узким оврагом в чашу огромного заглохнувшего леса и он увидел вверху, внизу, над собой и под собой трехсотлетние дубы, трем человекам в обхват, вперемежку с пихтой, вязом и осокором, перераставшим вершину тополя, и когда на вопрос: «Чей лес?» — ему сказали: «Тентетникова»; когда, выбравшись из леса, понеслась дорога лугами, мимо осиновых рощ, молодых и старых ив и лоз, в виду тянувшихся вдали возвышений, и перелетела мостами в разных местах одну и ту же реку, оставляя ее то вправо, то влево от себя, и когда на вопрос: «Чьи луга и поемные места?» — отвечали ему: «Тентетникова»; когда поднялась потом дорога на гору и пошла по ровной возвышенности с одной стороны мимо неснятых хлебов: пшеницы, ржи и ячменя, с другой же стороны мимо всех прежде проеханных им мест, которые все вдруг показались в картинном отдалении, и когда, постепенно темнея, входила и вошла потом дорога под тень широких развилистых дерев, разместившихся врассыпку по зеленому ковру до самой деревни, и замелькали кирченые избы мужиков и крытые красными крышами господские строения; когда пылко забившееся сердце и без вопроса знало, куды приехало, — ощущенья, непрестанно накоплявшиеся, исторгнулись наконец почти такими словами: «Ну, не дурак ли я был доселе? Судьба назначила мне быть обладателем земного рая, принцем, а я закабалил себя в канцелярию писцом! Учившись, воспитавшись, просветившись, сделавши порядочный запас тех именно сведений, какие требуются для управления людьми, улучшенья целой области, для исполнения многообразных обязанностей помещика, являющегося и судьей, и распорядителем, и блюстителем порядка, вверить это место невеже-управителю! И выбрать вместо этого что же? — переписыванье бумаг, что может несравненно лучше производить ничему не учившийся кантонист!» И еще раз дал себе названье дурака Андрей Иванович Тентетников.

А между тем его ожидало другое зрелище. Узнавши о приезде барина, населенье всей деревни собралося к крыльцу. Пестрые платки, повязки, повойники, зипуны, бороды всех родов: заступом, лопатой и клином, рыжие, русые и белые, как серебро, покрыли всю площадь. Мужики загремели: «Кормилец, дождались мы тебя!» Бабы заголосили: «Золото, серебро ты сердечное!» Стоявшие подале даже подрались от усердья продраться. Дряблая старушонка, похожая на сушеную грушу, прошмыгнула промеж ног других, подступила к нему, всплеснула руками и взвизгнула: «Соплюнчик ты наш, да какой же ты жиденький! изморила тебя окаянная немчура!» — «Пошла ты, баба! — закричали ей тут же бороды заступом, лопатой и клином. — Ишь куды полезла, корявая!» Кто-то приворотил к этому такое словцо, от которого один только русский мужик мог не засмеяться. Барин не выдержал и рассмеялся, но тем не менее, он тронут был глубоко в душе своей. «Столько любви! и за что? — думал он в себе. — За то, что я никогда не видал их, никогда не занимался ими! Отныне же даю слово разделить с вами труды и занятья ваши! Употреблю все, чтобы помочь вам сделаться тем, чем вы должны быть, чем вам назначила быть ваша добрая, внутри вас же самих заключенная природа ваша, чтобы не даром была любовь ваша ко мне, чтобы я, точно, был кормилец ваш!»

И действительно, Тентетников не шутя принялся хозяйничать и распоряжаться. Он увидел на месте, что приказчик был баба и дурак со всеми качествами дрянного приказчика, то есть вел аккуратно счет кур и яиц, пряжи и полотна, приносимых бабами, но не знал ни бельмеса в уборке хлеба и посевах, а в прибавленье ко всему подозревал мужиков в покушенье на жизнь свою. Дурака приказчика он выгнал, наместо его выбрал другого, бойкого. Оставил мелочи, обратил вниманье на главные части, уменьшил барщину, убавил дни работы на себя, прибавил времени мужикам работать на них самих и думал, что теперь дела пойдут наиотличнейшим порядком. Сам стал входить во все, показываться на полях, на гумне, в овинах, на мельницах, у пристани, при грузке и сплавке барок и плоскодонок.

«Да он, вишь ты, востроногой!» — стали говорить мужики и даже почесывать в затылках, потому что от долговременного бабьего управления они все изрядно поизленились. Но это продолжалось не долго. Русский мужик сметлив и умен: он понял скоро, что барин хоть и прыток и есть в нем охота взяться за многое, но как именно, каким образом взяться, — этого еще не смыслит, говорит как-то чересчур грамотно и затейливо, мужику невдолбеж и не в науку. Вышло то, что барин и мужик как-то не то чтобы совершенно не поняли друг друга, но просто не спелись вместе, не приспособились выводить одну и ту же ноту. Тентетников стал замечать, что на господской земле все выходило как-то хуже, чем на мужичьей: сеялось раньше, всходило позже. А работали, казалось, хорошо: он сам присутствовал и приказал выдать даже по чапорухе водки за усердные труды. У мужиков уже давно колосилась рожь, высыпался овес и кустилось просо, а у него едва начинал только идти хлеб в трубку, пятка колоса еще не завязывалась. Словом, стал замечать барин, что мужик просто плутует, несмотря на все льготы. Попробовал было укорить, но получил такой ответ: «Как можно, барин, чтобы мы о господской, то есть, выгоде не радели? Сами изволили видеть, как старались, когда пахали и сеяли: по чапорухе водки приказали подать». Что было на это возражать? «Да отчего ж теперь вышло скверно?» — допрашивал барин. «Кто его знает! Видно, червь подъел снизу, да и лето, вишь ты, какое: совсем дождей не было». Но барин видел, что у мужиков червь не подъедал снизу, да и дождь шел как-то странно, полосою: мужику угодил, а на барскую ниву хоть бы каплю выронил. Еще трудней ему было ладить с бабами. То и дело отпрашивались они от работ, жалуясь на тягость барщины. Странное дело! Он уничтожил вовсе всякие приносы холста, ягод, грибов и орехов, наполовину сбавил с них других работ, думая, что бабы обратят это время на домашнее хозяйство, обошьют, оденут своих мужей, умножат огороды. Не тут-то было! Праздность, драка, сплетни и всякие ссоры завелись между прекрасным полом такие, что мужья то и дело приходили к нему с такими словами: «Барин, уйми беса-бабу! Точно черт какой! житья нет от ней!» Несколько раз, скрепя свое сердце, хотел он приняться за строгость. Но как быть строгим? Баба приходила такой бабой, так развизгивалась, такая была хворая, больная, таких скверных, гадких наворачивала на себя тряпок — уж откуда она их набирала. Бог ее весть. «Ступай, ступай себе только с глаз моих, Бог с тобой!» — говорил бедный Тентетников и вослед за тем имел удовольствие видеть, как больная, вышед за ворота, схватывалась с соседкой за какую-нибудь репу и так отламывала ей бока, как не сумеет и здоровый мужик. Вздумал он было попробовать какую-то школу между ними завести, но от этого вышла такая чепуха, что он и голову повесил, — лучше было и не задумывать! Все это значительно охладило его рвенье и к хозяйству, и к разбирательному судейскому делу, и вообще к деятельности. При работах он уже присутствовал почти без вниманья: мысли были далеко, глаза отыскивали посторонние предметы. Во время покосов не глядел он на быстрое подыманье шестидесяти разом кос и мерное с легким шумом паденье под ними рядами высокой травы; он глядел вместо того на какой-нибудь в стороне извив реки, по берегам которой ходил красноносый, красноногий мартын — разумеется, птица, а не человек; он глядел, как этот мартын, поймав рыбу, держал ее впоперек в носу, как бы раздумывая, глотать или не глотать, и глядя в то же время пристально вздоль реки, где в отдаленье виден был другой мартын, еще не поймавший рыбы, но глядевший пристально на мартына, уже поймавшего рыбу. Во время уборки хлебов не глядел он на то, как складывали снопы копнами, крестами, а иногда и просто шишом. Ему не было дела до того, лениво или шибко метали стога и клали клади. Зажмуря глаза и приподняв голову кверху, к пространствам небесным, предоставлял он обонянью впивать запах полей, а слуху — поражаться голосами воздушного певучего населенья, когда оно отовсюду, от небес и от земли, соединяется в один звукосогласный хор, не переча друг другу. Бьет перепел, дергает в траве дергун, урчат и чиликают перелетающие коноплянки, по невидимой воздушной лестнице сыплются трели жаворонков, и турлыканье журавлей, несущихся в стороне вереницею, — точный звон серебряных труб, — слышится в пустоте звонко сотрясающейся пустыни воздушной. Вблизи ли производилась работа — он был вдали от нее; была ли она вдали — его глаза отыскивали, что было поближе. И был он похож на того рассеянного ученика, который глядит в книгу, но в то же время видит и фигу, подставленную ему товарищем. Наконец и совсем перестал он ходить на работы, бросил совершенно и суд, и всякие расправы, засел в комнаты и перестал принимать к себе даже с докладами приказчика.

Временами из соседей завернет к нему, бывало, отставной гусар-поручик, прокуренный насквозь трубочный куряка, или брандер-полковник, мастер и охотник на разговоры обо всем. Но и это стало ему надоедать. Разговоры их начали ему казаться как-то поверхностными; живое, ловкое обращенье, потрепки по колену и прочие развязности начали ему казаться уже чересчур прямыми и открытыми. Он решился с ними раззнакомиться и произвел это даже довольно резко. Именно, когда представитель всех полковников-брандеров, наиприятнейший во всех поверхностных разговорах обо всем, Варвар Николаич Вишнепокромов приехал к нему затем именно, чтобы наговориться вдоволь, коснувшись и политики, и философии, и литературы и морали, и даже состоянья финансов в Англии, он выслал сказать, что его нет дома, и в то же время имел неосторожность показаться перед окошком. Гость и хозяин встретились взорами. Один, разумеется, проворчал сквозь зубы: «Скотина!», другой послал ему тоже что-то вроде свиньи. Так и кончилось знакомство. С тех пор не заезжал к нему никто. Уединенье полное водворилось в доме. Хозяин залез в халат безвыходно, предавши тело бездействию, а мысль — обдумыванью большого сочиненья о России. Как обдумывалось это сочинение, читатель уже видел. День приходил и уходил, однообразный и бесцветный. Нельзя сказать, однако же, чтобы не было минут, в которые как будто пробуждался он ото сна. Когда привозила почта газеты, новые книги и журналы и попадалось ему в печати знакомое имя прежнего товарища, уже преуспевшего на видном поприще государственной службы или приносившего посильную дань наукам и образованью всемирному, тайная тихая грусть подступала ему под сердце, и скорбная, безмолвно-грустная, тихая жалоба на бездействие свое прорывалось невольно. Тогда противной и гадкой казалась ему жизнь его. С необыкновенной силой воскресало пред ним школьное минувшее время и представал вдруг, как живой, Александр Петрович… Градом лились из глаз его слезы, и рыданья продолжались почти весь день.

Что значили эти рыданья? Обнаруживала ли ими болеющая душа скорбную тайну своей болезни, что не успел образоваться и окрепнуть начинавший в нем строиться высокий внутренний человек; что, не испытанный измлада в борьбе с неудачами, не достигнул он до высокого состоянья возвышаться и крепнуть от преград и препятствий; что, растопившись, подобно разогретому металлу, богатый запас великих ощущений не принял последней закалки, и теперь, без упругости, бессильна его воля; что слишком для него рано умер необыкновенный наставник и нет теперь никого во всем свете, кто бы был в силах воздвигнуть и поднять шатаемые вечными колебаньями силы и лишенную упругости немощную волю, — кто бы крикнул живым, пробуждающим голосом, — крикнул душе пробуждающее слово: ''вперед!'' — которого жаждет повсюду, на всех ступенях стоящий, всех сословий, званий и промыслов, русский человек?

Где же тот, кто бы на родном языке русской души нашей умел бы нам сказать это всемогущее слово: ''вперед?'' кто, зная все силы, и свойства, и всю глубину нашей природы, одним чародейным мановеньем мог бы устремить на высокую жизнь русского человека? Какими словами, какой любовью заплатил бы ему благодарный русский человек. Но веки проходят за веками; полмиллиона сидней, увальней и байбаков дремлют непробудно, и редко рождается на Руси муж, умеющий произносить его, это всемогущее слово.

Одно обстоятельство чуть было, однако же, не разбудило Тентетникова и чуть было не произвело переворота в его характере. Случилось что-то вроде любви, но и тут дело как-то свелось на ничего. В соседстве, в десяти верстах от его деревни, проживал генерал, отзывавшийся, как мы уже видели, не совсем благосклонно о Тентетникове. Генерал жил генералом, хлебосольствовал, любил, чтобы соседи приезжали изъявлять ему почтенье; сам, разумеется, визитов не платил, говорил хрипло, читал книги и имел дочь, существо невиданное, странное, которую скорей можно было почесть каким-то фантастическим видением, чем женщиной. Иногда случается человеку во сне увидеть что-то подобное, и с тех пор он уже во всю жизнь свою грезит этим сновиденьем, действительность для него пропадает навсегда, и он решительно ни на что не годится. Имя ей было Улинька. Воспиталась она как-то странно. Ее воспитывала англичанка-гувернантка, не знавшая ни слова по-русски. Матери лишилась она еще в детстве. Отцу было некогда. Впрочем, любя дочь до безумия, он мог только избаловать ее. Необыкновенно трудно изобразить портрет ее. Это было что-то живое, как сама жизнь. Она была миловидней, чем красавица; лучше, чем умна; стройней, воздушней классической женщины. Никак бы нельзя было сказать, какая страна положила на нее свой отпечаток, потому что подобного профиля и очертанья лица трудно было где-нибудь отыскать, разве только на античных камеях. Как в ребенке, воспитанном на свободе, в ней было все своенравно. Если бы кто увидел, как внезапный гнев собирал вдруг строгие морщины на прекрасном челе ее и как она спорила пылко с отцом своим, он бы подумал, что это было капризнейшее созданье. Но гнев бывал у нее только тогда, когда она слышала о какой бы то ни было несправедливости или жестоком поступке с кем бы то ни было. Но как вдруг исчезнул бы этот гнев, если бы она увидела в несчастии того самого, на кого гневалась, как бы вдруг бросила она ему свой кошелек, не размышляя, умно ли это, или глупо, и разорвала на себе платье для перевязки, если б он был ранен! Было в ней что-то стремительное. Когда она говорила, у ней, казалось, все стремилось вослед за мыслью: выраженье лица, выраженье разговора, движенье рук, самые складки платья как бы стремились в ту же сторону, и казалось, как бы она сама вот улетит вослед за собственными ее словами. Ничего не было в ней утаенного. Ни перед кем не побоялась бы она обнаружить своих мыслей, и никакая сила не могла бы ее заставить молчать, когда ей хотелось говорить. Ее очаровательная, особенная, принадлежавшая ей одной походка была до того бестрепетно-свободна, что все ей уступало бы невольно дорогу. При ней как-то смущался недобрый человек и немел, а добрый, даже самый застенчивый, мог разговориться с нею, как никогда в жизни своей ни с кем, и — странный обман! — с первых минут разговора ему уже казалось, что где-то и когда-то он знал ее, что случилось это во дни какого-то незапамятного младенчества, в каком-то родном доме, веселым вечером, при радостных играх детской толпы, и надолго после того как-то становился ему скучным разумный возраст человека.

Андрей Иванович Тентетников не мог бы никак рассказать, как это случилось, что с первого же дня он стал с ней так, как бы знаком был вечно. Неизъяснимое, новое чувство вошло к нему в душу. Скучная жизнь его на мгновенье озарилась. Халат на время был оставлен. Не так долго копался он на кровати, не так долго стоял Михайло с рукомойником в руках. Растворялись окна в комнатах, и часто владетель картинного поместья долго ходил по темным излучинам своего сада и останавливался по часам перед пленительными видами на отдаленья.

Генерал принимал сначала Тентетникова довольно хорошо и радушно; но совершенно сойтись между собою они не могли. Разговоры у них всегда оканчивались спором и каким-то неприятным ощущеньем с обеих сторон. Генерал не любил противуречья и возраженья, хотя в то же время любил поговорить даже и о том, чего не знал вовсе. Тентетников, со своей стороны, тоже был человек щекотливый. Впрочем, ради дочери прощалось многое отцу, и мир у них держался до тех пор, покуда не приехали гостить к генералу родственницы, графиня Болдырева и княжна Юзякина: одна — вдова, другая — старая девка, обе фрейлины прежних времен, обе болтуньи, обе сплетницы, не весьма обворожительные любезностью своей, но, однако же, имевшие значительные связи в Петербурге, и перед которыми генерал немножко даже подличал. Тентетникову показалось, что с самого дня приезда их генерал стал к нему как-то холоднее, почти не замечал его и обращался как с лицом бессловесным или с чиновником, употребляемым для переписки, самым мелким. Он говорил ему то ''братец'', то ''любезнейший'', и один раз сказал ему даже ''ты.'' Андрея Ивановича взорвало; кровь бросилась ему в голову. Скрепя сердце и стиснув зубы, он, однако же, имел присутствие духа сказать необыкновенно учтивым и мягким голосом, между тем как пятна выступили на лице его и все внутри его кипело:

— Я должен благодарить вас, генерал, за ваше расположение. Вы приглашаете и вызываете меня словом ''ты'' на самую тесную дружбу, обязывая и меня также говорить вам ''ты.'' Но позвольте вам заметить, что я помню различие наше в летах, совершенно препятствующее такому фамилиарному между нами обращению.

Генерал смутился. Собирая слова и мысли, стал он говорить, хотя несколько несвязно, что слово ''ты'' было им сказано не в том смысле, что старику иной раз позволительно сказать молодому человеку ''ты'' (о чине своем он не упомянул ни слова).

Разумеется, с этих пор знакомство между ними прекратилось, и любовь кончилась при самом начале. Потухнул свет, на минуту было перед ним блеснувший, и последовавшие за ним сумерки стали еще сумрачней. Байбак сызнова залез в халат свой. Все поворотило сызнова на лежанье и бездействие. В доме завелись гадость и беспорядок. Половая щетка оставалась по целому дню посреди комнаты вместе с сором. Панталоны заходили даже в гостиную. На щеголеватом столе перед диваном лежали засаленные подтяжки, точно какое угощенье гостю, и до того стала ничтожной и сонной его жизнь, что не только перестали уважать его дворовые люди, но даже чуть не клевали домашние куры. Бессильно чертил он на бумаге по целым часам рогульки, домики, избы, телеги, тройки или же выписывал «Милостивый государь!» с восклицательным знаком всеми почерками и характерами. А иногда же, все позабывши, перо чертило само собой, без ведома хозяина, маленькую головку с тонкими, острыми чертами, с приподнятой легкой прядью волос, упадавшей из-под гребня длинными тонкими кудрями, молодыми обнаженными руками, как бы летевшую, — и в изумленье видел хозяин, как выходил портрет той, с которой портрета не мог бы написать никакой живописец. И еще грустнее становилось ему потом, и, веря тому, что нет на земле счастья, оставался он на целый день скучным и безответным.

Таковы были обстоятельства Андрея Ивановича Тентетникова. Вдруг в один день, подходя к окну обычным порядком, с трубкой и чашкой в руках, заметил он во дворе движенье и некоторую суету. Поварчонок и поломойка бежали отворять вороты, и в воротах показались кони, точь-в-точь как лепят иль рисуют их на триумфальных воротах: морда направо, морда налево, морда посередине. Свыше их, на козлах — кучер и лакей в широком сюртуке, опоясавший себя носовым платком. За ними господин в картузе и шинели, закутанный в косынку радужных цветов. Когда экипаж изворотился перед крыльцом, оказалось, что был он не что другое, как рессорная легкая бричка. Господин необыкновенно приличной наружности соскочил на крыльцо с быстротой и ловкостью почти военного человека.

Андрей Иванович струсил. Он принял его за чиновника от правительства. Надобно сказать, что в молодости своей он было замешался в одно неразумное дело. Какие-то философы из гусар, да недоучившийся студент, да промотавшийся игрок затеяли какое-то филантропическое общество, под верховным распоряжением старого плута, и масона, и карточного игрока, пьяницы и красноречивейшего человека. Общество было устроено с целью доставить прочное счастье всему человечеству от берегов Темзы до Камчатки. Касса денег потребовалась огромная, пожертвованья собирались с великодушных членов неимоверные. Куда это все пошло — знал об этом только один верховный распорядитель. В общество это затянули его два приятеля, принадлежавшие к классу огорченных людей, добрые люди, но которые от частых тостов во имя науки, просвещения и прогресса сделались потом формальными пьяницами. Тентетников скоро спохватился и выбыл из этого круга. Но общество успело уже запутаться в каких-то других действиях, даже не совсем приличных дворянину, так что потом завязались дела и с полицией… А потому не мудрено, что хотя и вышедши и разорвавши всякие сношения с благодетелем человечества, Тентетников не мог, однако же, оставаться покоен. На совести у него было не совсем ловко. Не без страха глядел он и теперь на растворявшуюся дверь.

Страх его, однако же, прошел вдруг, когда гость раскланялся с ловкостью неимоверной, сохраняя почтительное положение головы несколько набок. В коротких, но определительных словах изъяснил, что уже издавна ездит он по России, побуждаемый и потребностями, и любознательностью; что государство наше преизобилует предметами замечательными, не говоря уже о красоте мест, обилии промыслов и разнообразии почв; что он увлекся картинностью местоположенья его деревни; что, несмотря, однако же, на картинность месгоположенья, он не дерзнул бы никак обеспокоить его неуместным заездом своим, если бы не случилось что-то в бричке его, требующее руки помощи со стороны кузнецов и мастеров; что при всем том, однако же, если бы даже и ничего не случилось в его бричке, он бы не мог отказать себе в удовольствии засвидетельствовать ему лично свое почтенье.

Окончив речь, гость с обворожительной приятностью подшаркнул ножкой и, несмотря на полноту корпуса, отпрыгнул тут же несколько назад с легкостью резинового мячика.

Андрей Иванович подумал, что это должен быть какой-нибудь любознательный ученый-профессор, который ездит по России затем, чтобы собирать какие-нибудь растения или даже предметы ископаемые. Он изъявил ему всякую готовность споспешествовать; предложил своих мастеров, колесников и кузнецов для поправки брички; просил расположиться у него как в собственном доме; усадил обходительного гостя в большие вольтеровские &lt;кресла&gt; и приготовился слушать его рассказ, без сомнения, об ученых предметах и естественных.

Гость, однако же, коснулся больше событий внутреннего мира. Заговорил о превратностях судьбы; уподобил жизнь свою судну посреди морей, гонимому отовсюду ветрами; упомянул о том, что должен был переменить много мест и должностей, что много потерпел за правду, что даже самая жизнь его была не раз в опасности со стороны врагов, и много еще рассказал он такого, из чего Тентетников мог видеть, что гость его был скорее практический человек. В заключенье всего, он высморкался в белый батистовый платок так громко, как Андрей Иванович еще и не слыхивал. Подчас попадается в оркестре такая пройдоха-труба, которая когда хватит, покажется, что крякнуло не в оркестре, но в собственном ухе. Точно такой же звук раздался в пробужденных покоях дремавшего дома, и немедленно вослед за ним воспоследовало благоуханье одеколона, невидимо распространенное ловким встряхнутьем носового батистового платка.

Читатель, может быть, уже догадался, что гость был не другой кто, как наш почтенный, давно нами оставленный Павел Иванович Чичиков. Он немножко постарел: как видно, не без бурь и тревог было для него это время. Казалось, как бы и самый фрак на нем немножко поустарел, и бричка, и кучер, и слуга, и лошади, и упряжь как бы поистерлись и поизносились. Казалось, как бы и самые финансы не были в завидном состоянии. Но выраженье лица, приличие, обхожденье остались те же. Даже как бы еще приятнее стал он в поступках и оборотах, еще ловче подвертывал под ножку? когда садился в кресла; еще более было мягкости в выговоре речей, осторожной умеренности в словах и выраженьях, более умения держать себя и более такту во всем. Белей и чище снегов были на нем воротнички и манишка, и, несмотря на то что был он с дороги, ни пушинки не село к нему на фрак, — хоть на именинный обед! Щеки и подбородок выбриты были так, что один разве только слепой мог не полюбоваться приятной выпуклостью и круглотой их.

В доме произошло преобразованье. Половина его, дотоле пребывавшая в слепоте, с заколоченными ставнями, вдруг прозрела и озарилась. Из брички стали выносить поклажу. Все начало размешаться в осветившихся комнатах, и скоро все приняло такой вид: комната, определенная быть спальней, вместила в себе вещи, необходимые для ночного туалета; комната, определенная быть кабинетом… Но прежде необходимо знать, что в этой комнате было три стола: один письменный — перед диваном, другой ломберный — между окнами у стены, третий угольный — в углу, между дверью в спальню и дверью в необитаемый зал с инвалидною мебелью. На этом угольном столе поместилось вынутое из чемодана платье, а именно: панталоны под фрак, панталоны под сюртук, панталоны серенькие, два бархатные жилета и два атласных, сюртук и два фрака. (Жилеты же белого пике и летние брюки отошли к белью в комод.) Все это разместилось один на другом пирамидкой и прикрылось сверху носовым шелковым платком. В другом углу, между дверью и окном, выстроились рядком сапоги: сапоги не совсем новые, сапоги совсем новые, сапоги с новыми головками и лакированные полусапожки. Они также стыдливо занавесились шелковым носовым платком — так, как бы их там вовсе не было. На столе перед двумя окнами поместилася шкатулка. На письменном столе перед диваном — портфель, банка с одеколоном, сургуч, зубные щетки, новый календарь и два какие-то романа, оба вторые тома. Чистое белье поместилось в комоде, уже находившемся в спальне; белье же, которое следовало прачке, завязано было в узел и подсунуто под кровать. Чемодан, по опростанье его, был тоже подсунут под кровать. Сабля поместилась также в спальне, повиснувши на гвозде невдалеке от кровати. Та и другая комната приняли вид чистоты и опрятности необыкновенной. Нигде ни бумажки, ни перышка, ни соринки. Самый воздух как-то облагородился. В нем утвердился приятный запах здорового, свежего мужчины, который белья не занашивает, в баню ходит и вытирает себя мокрой губкой по воскресным дням. В вестибульной комнате покушался было утвердиться на время запах служителя Петрушки, но Петрушка скоро перемещен был на кухню, как оно и следовало.

В первые дни Андрей Иванович опасался за свою независимость, чтобы как-нибудь гость не связал его, не стеснил какими-нибудь измененьями в образе жизни, и не разрушился бы порядок дня его, так удачно заведенный, — но опасенья были напрасны. Павел Иванович наш показал необыкновенно гибкую способность приспособиться ко всему. Одобрил философическую неторопливость хозяина, сказавши, что она обещает столетнюю жизнь. Об уединении выразился весьма счастливо — именно, что оно питает великие мысли в человеке. Взглянув на библиотеку и отозвавшись с похвалой о книгах вообще, заметил, что они спасают от праздности человека. Словом, выронил слов не много, но значительных. В поступках же своих поступал еще более кстати. Вовремя являлся, вовремя уходил; не затруднял хозяина запросами в часы неразговорчивости его; с удовольствием играл с ним в шахматы, с удовольствием молчал. В то время, когда один пускал кудреватыми облаками трубочный дым, другой, не куря трубки, придумывал, однако же, соответствовавшее тому занятие: вынимал, например, из кармана серебряную с чернью табакерку и, утвердив ее между двух пальцев левой руки, оборачивал ее быстро пальцем правой, в подобье того как земная сфера обращается около своей оси, или же просто барабанил по табакерке пальцами, насвистывая какое-нибудь ни то ни се. Словом, он не мешал хозяину никак. «Я в первый раз вижу человека, с которым можно жить, — говорил про себя Тентетников. — Вообще этого искусства у нас мало. Между нами есть довольно людей и умных, и образованных, и добрых, но людей постоянно приятных, людей постоянно ровного характера, людей, с которыми можно прожить век и не поссориться, — я не знаю, много ли у нас можно отыскать таких людей! Вот первый, единственный человек, которого я вижу!» Так отзывался Тентетников о своем госте.

Чичиков, со своей стороны, был очень рад, что поселился на время у такого мирного и смирного хозяина. Цыганская жизнь ему надоела. Приотдохнуть, хотя на месяц, в прекрасной деревне, в виду полей и начинавшейся весны, полезно было даже и в геморроидальном отношении. Трудно было найти лучший уголок для отдохновения. Весна убрала его красотой несказанной. Что яркости в зелени! Что свежести в воздухе! Что птичьего крику в садах! Рай, радость и ликованье всего! Деревня звучала и пела, как будто новорожденная.

Чичиков ходил много. То направлял он прогулку свою по плоской вершине возвышений, в виду расстилавшихся внизу долин, по которым повсюду оставались еще большие озера от разлития воды; или же вступал в овраги, где едва начинавшие убираться листьями дерева отягчены птичьими гнездами, оглушенный карканьем ворон, разговорами галок и граньями грачей, перекрестными летаньями помрачавшими небо; или же спускался вниз к поемным местам и разорванным плотинам — глядеть, как с оглушительным шумом неслась повергаться вода на мельничные колеса; или же пробирался далее к пристани, откуда неслись, вместе с течью воды, первые суда, нагруженные горохом, овсом, ячменем и пшеницей; или отправлялся в поля на первые весенние работы глядеть, как свежая орань черной полосою проходила по зелени, или же как ловкий сеятель бросал из горсти семена ровно, метко, ни зернышка не передавши на ту или другую сторону. Толковал и говорил и с приказчиком, и с мужиком, и мельником — и что, и как, и каковых урожаев можно ожидать, и на какой лад идет у них запашка, и по сколько хлеба продается, и что выбирают весной и осенью за умол муки, и как зовут каждого мужика, и кто с кем в родстве, и где купил корову, и чем кормит свинью — словом, все. Узнал и то, сколько перемерло мужиков. Оказалось, немного. Как умный человек, заметил он вдруг, что незавидно идет хозяйство у Андрея Ивановича. Повсюду упущенья, нераденье, воровство, немало и пьянства. И мысленно говорил он сам в себе: «Какая, однако же, скотина Тентетников! Запустить так имение, которое могло бы приносить по малой мере пятьдесят тысяч годового доходу!» И, не будучи в силах удержать справедливого негодования, повторял он: «Решительно скотина!» Не раз посреди таких прогулок приходило ему на мысль сделаться когда-нибудь самому, — то есть, разумеется, не теперь, но после, когда обделается главное дело и будут средства в руках, — сделаться самому мирным владельцем подобного поместья. Тут обыкновенно представлялась ему молодая хозяйка, свежая, белолицая бабенка, может быть, даже из купеческого сословия, впрочем, однако же, образованная и воспитанная так, как и дворянка, — чтобы понимала и музыку, хотя, конечно, музыка и не главное, но почему же, если уже так заведено, зачем же идти противу общего мнения? Представлялось ему и молодое поколение, долженствовавшее увековечить фамилью Чичиковых: резвунчик мальчишка и красавица дочка, или даже два мальчугана, две и даже три девчонки, чтобы было всем известно, что он действительно жил и существовал, а не то что прошел по земле какой-нибудь тенью или призраком, — чтобы не было стыдно и перед отечеством. Представлялось ему даже и то, что недурно бы и к чину некоторое прибавление: статский советник, например, чин почтенный и уважительный… И много приходило ему в голову того, что так часто уносит человека от скучной настоящей минуты, теребит, дразнит, шевелит его и бывает ему любо даже и тогда, когда уверен он сам, что это никогда не сбудется.

Людям Павла Ивановича деревня тоже понравилась. Они так же, как и он, обжились в ней. Петрушка сошелся очень скоро с буфетчиком Григорием, хотя сначала они оба важничали и дулись друг перед другом нестерпимо. Петрушка пустил Григорию пыль в глаза тем, что он бывал в Костроме, Ярославле, Нижнем и даже в Москве; Григорий же осадил его сразу Петербургом, в котором Петрушка не был. Последний хотел было подняться и выехать на дальности расстояний тех мест, в которых он бывал; но Григорий назвал ему такое место, какого ни на какой карте нельзя было отыскать, и насчитал тридцать тысяч с лишком верст, так что Петрушка осовел, разинул рот и был поднят на смех тут же всею дворней. Впрочем, дело кончилось между ними самой тесной дружбой: дядя лысый Пимен держал в конце деревни знаменитый кабак, которому имя было: «Акулька»; в этом заведенье видели их все часы дня. Там стали они свои други, или то, что называют в народе — кабацкие завсегдатели.

У Селифана была другого рода приманка. На деревне, что ни вечер, пелись песни, заплетались и расплетались весенние хороводы. Породистые, стройные девки, каких трудно было найти в другом месте, заставляли его по нескольким часам стоять вороной. Трудно было сказать, которая лучше: все белогрудые, белошейные, у всех глаза репой, у всех глаза с поволокой, походка павлином и коса до пояса. Когда, взявшись обеими руками за белые руки, медленно двигался он с ними в хороводе или же выходил на них стеной, в ряду других парней, и погасал горячо рдеющий вечер, и тихо померкала вокруг окольность, и далече за рекой отдавался верный отголосок неизменно грустного напева, — не знал он и сам тогда, что с ним делалось. Долго потом во сне и наяву, утром и в сумерки все мерещилось ему, что в обеих руках его белые руки и движется он с ними в хороводе. Махнув рукой, говорил он: «Проклятые девки!»

Коням Чичикова понравилось тоже новое жилище. И коренной, и пристяжной каурой масти, называемый Заседателем, и самый чубарый, о котором выражался Селифан: «подлец-лошадь», нашли пребыванье у Тентетникова совсем нескучным, овес отличным, а расположенье конюшен необыкновенно удобным. У всякого стойло, хотя и отгороженное, но через перегородки можно было видеть и других лошадей, так что, если бы пришла кому-нибудь из них, даже самому дальнему, фантазия вдруг заржать, то можно было ему ответствовать тем же тот же час.

Словом, все обжились, как дома. Читатель, может быть, изумляется, что Чичиков доселе не заикнулся по части известных душ. Как бы не так! Павел Иванович стал очень осторожен насчет этого предмета. Если бы даже пришлось вести дело с дураками круглыми, он бы и тут не вдруг начал. Тентетников же, как бы то ни было, читает книги, философствует, старается изъяснить себе всякие причины всего — и отчего, и почему… «Нет, черт его возьми! разве начать с другого конца?» — Так думал Чичиков. Раздобаривая почасту с дворовыми людьми, он, между прочим, от них разведал, что барин ездил прежде довольно нередко к соседу генералу, что у генерала барышня, что барин было к барышне, да и барышня тоже к барину… но потом вдруг за что-то не поладили и разошлись. Он заметил и сам, что Андрей Иванович карандашом и пером все рисовал какие-то головки, одна на другую похожие. Один раз после обеда, оборачивая, по обыкновению, пальцем серебряную табакерку вокруг ее оси, сказал он так:

— У вас всё есть, Андрей Иванович; одного только недостает.

— Чего? — спросил тот, выпуская кудреватый дым.

— Подруги жизни! — сказал Чичиков.

Ничего не сказал Андрей Иванович. Тем разговор и кончился.

Чичиков не смутился, выбрал другое время, уже перед ужином, и, разговаривая о том и о сем, сказал вдруг:

— А право, Андрей Иванович, вам бы очень не мешало жениться.

Хоть бы слово сказал на это Тентетников, точно как бы и самая речь об этом была ему неприятна.

Чичиков не смутился. В третий раз выбрал он время, уже после ужина, и сказал так:

— А все-таки, как ни переворочу обстоятельства ваши, вижу, что нужно вам жениться: впадете в ипохондрию.

Слова ли Чичикова были на этот раз так убедительны, или же расположение духа у Андрея Ивановича было как-то особенно настроено к откровенности, — он вздохнул и сказал, пустивши кверху трубочный дым: «На все нужно родиться счастливцем, Павел Иванович», — и рассказал все, как было, всю историю знакомства с генералом и разрыв.

Когда услышал Чичиков, от слова до слова, все дело и увидел, что из-за одного слова ''ты'' произошла такая история, он оторопел. Несколько минут смотрел пристально в глаза Тентетникова и заключил: «Да он просто круглый дурак!»

— Андрей Иванович, помилуйте! — сказал он, взявши его за обе руки. — Какое ж оскорбление? что ж тут оскорбительного в слове ''ты?''

— В самом слове нет ничего оскорбительного, — сказал Тентетников, — но в смысле слова, но в голосе, с которым сказано оно, заключается оскорбление. ''Ты'' — это значит: «Помни, что ты дрянь; я принимаю тебя потому только, что нет никого лучше, а приехала какая-нибудь княжна Юзякина, — ты знай свое место, стой у порога». Вот что это значит!

Говоря это, смирный и кроткий Андрей Иванович засверкал глазами; в голосе его послышалось раздражение оскорбленного чувства.

— Да хоть бы даже и в этом смысле, — что ж тут такого? — сказал Чичиков.

— Как? — сказал Тентетников, смотря пристально в глаза Чичикову. — Вы хотите, чтобы &lt;я&gt; продолжал бывать у него после такого поступка?

— Да какой же это поступок? это даже не поступок! — сказал Чичиков.

«Какой странный человек этот Чичиков!» — подумал про себя Тентетников.

«Какой странный человек этот Тентетников!» — подумал про себя Чичиков.

— Это не поступок, Андрей Иванович. Это просто генеральская привычка: они всем говорят ''ты.'' Да, впрочем, уж почему этого и не позволить заслуженному, почтенному человеку?

— Это другое дело, — сказал Тентетников. — Если бы он был старик, бедняк, не горд, не чванлив, не генерал, я бы тогда позволил ему говорить мне ''ты'' и принял бы даже почтительно.

«Он совсем дурак! — подумал про себя Чичиков. — Оборвышу позволить, а генералу не позволить!» И вслед за таким размышлением так возразил ему вслух:

— Хорошо; положим, он вас оскорбил, зато вы и поквитались с ним: он вам, и вы ему. Но расставаться навсегда из пустяка — помилуйте, на что же это похоже? Как же оставлять дело, которое только что началось? Если уже избрана цель, так тут уже нужно идти напролом. Что глядеть на то, что человек плюется! Человек всегда плюется; да вы не отыщете теперь во всем свете такого, который бы не плевался.

Тентетников совершенно озадачился этими словами, оторопел, глядел в глаза Павлу Ивановичу и думал про себя: «Престранный, однако ж, человек этот Чичиков!»

«Какой, однако же, чудак этот Тентетников!» — думал между тем Чичиков.

— Позвольте мне как-нибудь обделать это дело, — сказал он вслух. — Я могу съездить к его превосходительству и объясню, что случилось это с вашей стороны по недоразумению, по молодости и незнанью людей и света.

— Подличать перед ним я не намерен! — сказал сильно Тентетников.

— Сохрани Бог подличать! — сказал Чичиков и перекрестился. — Подействовать словом увещания, как благоразумный посредник, но подличать… Извините, Андрей Иванович, за мое доброе желанье и преданность, я даже не ожидал, чтобы слова &lt;мои&gt; принимали вы в таком обидном смысле!

— Простите, Павел Иванович, я виноват! — сказал тронутый Тентетников, схвативши признательно обе его руки. — Ваше доброе участие мне дорого, клянусь! Но оставим этот разговор, не будем больше никогда об этом говорить.

— В таком случае я поеду просто к генералу без причины, — сказал Чичиков.

— Зачем? — спросил Тентетников, в недоумении смотря на Чичикова.

— Засвидетельствовать почтенье, — сказал Чичиков.

«Какой странный человек этот Чичиков!» — подумал Тентетников.

«Какой странный человек этот Тентетников!» — подумал Чичиков.

— Так как моя бричка, — сказал Чичиков, — не пришла еще в надлежащее состояние, то позвольте мне взять у вас коляску. Я бы завтра же, эдак около десяти часов, к нему съездил.

— Помилуйте, что за просьба! Вы — полный господин, выбирайте какой хотите экипаж: всё в вашем распоряжении.

Они простились и разошлись спать, не без рассуждения о странностях друг друга.

Чудная, однако же, вещь: на другой день, когда подали Чичикову лошадей и вскочил он в коляску с легкостью почти военного человека, одетый в новый фрак, белый галстук и жилет, и покатился свидетельствовать почтение генералу, Тентетников пришел в такое волненье духа, какого давно не испытывал. Весь этот ржавый и дремлющий ход его мыслей превратился в деятельно-беспокойный. Возмущенье нервическое обуяло вдруг всеми чувствами доселе погруженного в беспечную лень байбака.

То садился он на диван, то подходил к окну, то принимался за книгу, то хотел мыслить, — безуспешное хотенье! — мысль не лезла к нему в голову. То старался ни о чем не мыслить, — безуспешное старание! — отрывки чего-то похожего на мысли, концы и хвостики мыслей лезли и отовсюду наклевывались к нему в голову. «Странное состоянье!» — сказал он и придвинулся к окну глядеть на дорогу, прорезавшую дуброву, в конце которой еще курилась не успевшая улечься пыль, поднятая уехавшей коляской. Но оставим Тентетникова и последуем за Чичиковым.

=== Глава вторая ===
В полчаса с небольшим кони пронесли Чичикова чрез десятиверстное пространство — сначала дубровою, потом хлебами, начинавшими зеленеть посреди свежей орани, потом горной окраиной, с которой поминутно открывались виды на отдаленья, — и широкою аллеею раскидистых лип внесли его в генеральскую деревню. Аллея лип превратилась в аллею тополей, огороженных снизу плетеными коробками, и уперлась в чугунные сквозные ворота, сквозь которые глядел кудряво-великолепный резной фронтон генеральского дома, опиравшийся на восемь колонн с коринфскими капителями. Пахнуло повсюду масляной краской, которою беспрерывно обновлялось все, ничему не давая состареться. Двор чистотой подобен был паркету. Подкативши к подъезду, Чичиков с почтеньем соскочил на крыльцо, приказал о себе доложить и был введен прямо в кабинет к генералу.

Генерал поразил его величественной наружностью. Он был на ту пору в атласном малиновом халате. Открытый взгляд, лицо мужественное, бакенбарды и большие усы с проседью, стрижка низкая, а на затылке даже под гребенку, шея толстая, широкая, так называемая в три этажа или в три складки с трещиной поперек, голос — бас с некоторою охрипью, движения генеральские. Генерал Бетрищев, как и все мы грешные, был одарен многими достоинствами и многими недостатками. То и другое, как случается в русском человеке, было набросано в нем в каком-то картинном беспорядке. Самопожертвованье, великодушье в решительные минуты, храбрость, ум — и ко всему этому — изрядная подмесь себялюбья, чесголюбья, самолюбия, мелочной щекотливости личной и многого того, без чего уже не обходится человек. Всех, которые ушли вперед его по службе, он не любил, выражался о них едко, в сардонических, колких эпиграммах. Всего больше доставалось от него его прежнему сотоварищу, которого считал он ниже себя и умом и способностями и который, однако же, обогнал его и был уже генерал-губернатором двух губерний, и как нарочно тех, в которых находились его поместья, так что он очутился как бы в зависимости от него. В отместку язвил он его при всяком случае, критиковал всякое распоряженье и видел во всех мерах и действиях его верх неразумия. Несмотря на доброе сердце, генерал был насмешлив. Вообще говоря, он любил первенствовать, любил фимиам, любил блеснуть и похвастаться умом, любил знать то, чего другие не знают, и не любил тех людей, которые знают что-нибудь такое, чего он не знает. Воспитанный полуиностранным воспитаньем, он хотел сыграть в то же время роль русского барина. С такой неровностью в характере, с такими крупными, яркими противуположностями, он должен был неминуемо встретить по службе кучу неприятностей, вследствие которых и вышел в отставку, обвиняя во всем какую-то враждебную партию и не имея великодушия обвинить в чем-либо себя самого. В отставке сохранил он ту же картинную, величавую осанку. В сертуке ли, во фраке ли, в халате — он был все тот же. От голоса до малейшего телодвиженья в нем все было властительное, повелевающее, внушавшее в низших чинах если не уважение, то по крайней мере робость.

Чичиков почувствовал то и другое: и уваженье и робость. Наклоня почтительно голову набок, начал он так:

— Счел долгом представиться вашему превосходительству. Питая уваженье к доблестям мужей, спасавших отечество на бранном поле, счел долгом представиться лично вашему превосходительству.

Генералу, как видно, не не понравился такой приступ. Сделавши весьма милостивое движенье головою, он сказал:

— Весьма рад познакомиться. Милости просим садиться. Вы где служили?

— Поприще службы моей, — сказал Чичиков, садясь в кресла не в середине, но наискось, и ухватившись рукою за ручку кресел, — началось в казенной палате, ваше превосходительство; дальнейшее же теченье оной продолжал в разных местах: был и в надворном суде, и в комиссии построения, и в таможне. Жизнь мою можно уподобить судну среди волн, ваше превосходительство. На терпенье, можно сказать, вырос, терпеньем воспоен, терпеньем спеленат, и сам, так сказать, не что другое, как одно терпенье. А уж сколько претерпел от врагов, так ни слова, ни краски не сумеют передать. Теперь же, на вечере, так сказать, жизни своей, ищу уголка, где бы провесть остаток дней. Приостановился же покуда у близкого соседа вашего превосходительства…

— У кого это?

— У Тентетникова, ваше превосходительство.

Генерал поморщился.

— Он, ваше превосходительство, весьма раскаивается в том, что не оказал должного уважения…

— К чему?

— К заслугам вашего превосходительства. Не находит слов. Говорит: «Если бы я только мог чему-нибудь… потому что, точно, говорит, умею ценить мужей, спасавших отечество», — говорит.

— Помилуйте, что ж он?.. Да ведь я не сержусь! — сказал смягчившийся генерал. — В душе моей я искренно полюбил его и уверен, что со временем он будет преполезный человек.

— Совершенно справедливо изволите выразиться, ваше превосходительство, преполезный человек, обладает даром слова и владеет пером.

— Но пишет, я чай, пустяки, какие-нибудь стишки?

— Нет, ваше превосходительство, не пустяки…

— Что ж такое?

— Он пишет… историю, ваше превосходительство.

— Историю! о чем историю?

— Историю… — Тут Чичиков остановился, и оттого ли, что перед ним сидел генерал, или просто чтобы придать более важности предмету, прибавил: — историю о генералах, ваше превосходительство.

— Как о генералах? о каких генералах?

— Вообще о генералах, ваше превосходительство, в общности… то есть, говоря собственно, об отечественных генералах, — сказал Чичиков, а сам подумал: «Чтой-то я за вздор такой несу!»

— Извините, я не очень понимаю… что ж это выходит, историю какого-нибудь времени, или отдельные биографии, и притом всех ли, или только участвовавших в двенадцатом году?

— Точно так, ваше превосходительство, участвовавших в двенадцатом году! — проговоривши это, он подумал в себе: «Хоть убей, не понимаю».

— Так что же он ко мне не приедет? Я бы мог собрать ему весьма много любопытных материалов.

— Не смеет, ваше превосходительство.

— Какой вздор! Из какого-нибудь пустого слова… Да я совсем не такой человек. Я, пожалуй, к нему сам готов приехать.

— Он к тому не допустит, он сам приедет, — сказал Чичиков, и в то же время подумал в себе: «Генералы пришлись, однако же, кстати; между тем ведь язык совершенно взболтнул сдуру».

В кабинете послышался шорох. Ореховая дверь резного шкафа отворилась сама собою. На обратной половине растворенной двери, ухватившись чудесной рукой за ручку двери, явилась живая фигурка. Если бы в темной комнате вдруг вспыхнула прозрачная картина, освещенная сзади лампою, она бы не поразила так, как эта сиявшая жизнью фигурка, которая точно предстала затем, чтобы осветить комнату. Казалось, как бы вместе с нею влетел солнечный луч в комнату, озаривши вдруг потолок, карниз и темные углы ее. Она казалась блистающего роста. Это было обольщенье; происходило это от необыкновенной стройности и гармонического соотношенья между собой всех частей тела, от головы до пальчиков. Одноцветное платье, на ней наброшенное, было наброшено с таким &lt;вкусом&gt;, что, казалось, швеи столиц делали совещанье между собой, как бы получше убрать ее. Это был обман. Оделась она кое-как, сама собой; в двух, трех местах схватила неизрезанный кусок ткани, и он прильнул и расположился вокруг нее в таких складках, что ваятель перенес бы их тотчас же на мрамор, и барышни, одетые по моде, все казались перед ней какими-то пеструшками. Несмотря на то что Чичикову почти знакомо было лицо ее по рисункам Андрея Ивановича, он смотрел на нее как оторопелый и после, уже очнувшись, заметил, что у ней был существенный недостаток, именно — недостаток толщины.

— Рекомендую вам мою баловницу! — сказал генерал, обратясь к Чичикову. — Однако ж, я вашего имени и отчества до сих пор не знаю.

— Впрочем, должно ли быть знаемо имя и отчество человека, не ознаменовавшего себя доблестями? — сказал Чичиков.

— Все же, однако ж, нужно знать…

— Павел Иванович, ваше превосходительство, — проговорил Чичиков, с легким наклоном головы набок.

— Уленька! Павел Иванович сейчас сказал преинтересную новость. Сосед наш Тентетников совсем не такой глупый человек, как мы полагали. Он занимается довольно важным делом: историей генералов двенадцатого года.

Улинька вдруг как бы вспыхнула и оживилась.

— Да кто же думал, что он глупый человек? — проговорила она быстро. — Это мог думать разве один только Вишнепокромов, которому ты веришь, папа, который и пустой и низкий человек!

— Зачем же низкий? Он пустоват, это правда, — сказал генерал.

— Он подловат и гадковат, не только что пустоват, — подхватила живо Улинька. — Кто так обидел своих братьев и выгнал из дому родную сестру, тот гадкий человек…

— Да ведь это рассказывают только.

— Рассказывать не будут напрасно. У тебя, отец, добрейшая душа и редкое сердце, но ты поступаешь так, что иной подумает о тебе совсем другое. Ты будешь принимать человека, о котором сам знаешь, что он дурен, потому что он только краснобай и мастер перед тобой увиваться.

— Душа моя! ведь мне ж не прогнать его, — сказал генерал.

— Зачем прогонять, но зачем и любить?!

— А вот и нет, ваше превосходительство, — сказал Чичиков Улиньке, с легким наклоном головы, с приятной улыбкой. — По христианству именно таких мы должны любить.

И тут же, обратясь к генералу, сказал с улыбкой, уже несколько плутоватой:

— Изволили ли, ваше превосходительство, слышать когда-нибудь о том, что такое — «полюби нас черненькими, а беленькими нас всякий полюбит»?

— Нет, не слыхал.

— А это преказусный анекдот, — сказал Чичиков с плутоватой улыбкой. — В имении, ваше превосходительство, у князя Гукзовского, которого, без сомнения, ваше превосходительство, изволите знать…

— Не знаю.

— Был управитель, ваше превосходительство, из немцев, молодой человек. По случаю поставки рекрут и прочего имел он надобность приезжать в город и, разумеется, подмазывать судейских. — Тут Чичиков, прищуря глаз, выразил в лице своем, как подмазываются судейские. — Впрочем, и они тоже полюбили, угощали его. Вот как-то один раз у них на обеде говорит он: «Что ж, господа, когда-нибудь и ко мне, в имение к князю». Говорят: «Приедем». Скоро после того случилось выехать суду на следствие, по делу, случившемуся во владениях графа Трехметьева, которого, ваше превосходительство, без сомнения, тоже изволите знать.

— Не знаю.

— Самого-то следствия они не делали, а всем судом заворотили на экономический двор, к старику, графскому эконому, да три дни и три ночи без просыпу — в карты. Самовар и пунш, разумеется, со стола не сходят. Старику-то они уж и надоели. Чтобы как-нибудь от них отделаться, он и говорит: «Вы бы, господа, заехали к княжому управителю немцу: он недалеко отсюда и вас ждет». — «А и в самом деле», — говорят, и сполупьяна, небритые и заспанные, как были, на телеги да к немцу… А немец, ваше превосходительство, надобно знать, в это время только что женился. Женился на институтке, молоденькой, субтильной (Чичиков выразил в лице своем субтильность). Сидят они двое за чаем, ни о чем не думая, вдруг отворяются двери — и ввалилось сонмище.

— Воображаю — хороши! — сказал генерал, смеясь.

— Управитель так и оторопел, говорит: «Что вам угодно?» — «А! говорят, так вот ты как!» И вдруг, с этим словом, перемена лиц и физиогномии… «За делом! Сколько вина выкуривается по именью? Покажите книги!» Тот сюды-туды. «Эй, понятых!» Взяли, связали, да в город, да полтора года и просидел немец в тюрьме.

— Вот на! — сказал генерал.

Улинька всплеснула руками.

— Жена — хлопотать! — продолжал Чичиков. — Ну, что ж может какая-нибудь неопытная молодая женщина? Спасибо, что случились добрые люди, которые посоветовали пойти на мировую. Отделался он двумя тысячами да угостительным обедом. И на обеде, когда все уже развеселились, и он также, вот и говорят они ему: «Не стыдно ли тебе так поступить с нами? Ты все бы хотел нас видеть прибранными, да выбритыми, да во фраках. Нет, ты ''полюби нас черненькими, а беленькими нас всякий полюбит».''

Генерал расхохотался; болезненно застонала Улинька.

— Я не понимаю, папа, как ты можешь смеяться! — сказала она быстро. Гнев отемнил прекрасный лоб ее… — Бесчестнейший поступок, за который я не знаю, куды бы их следовало всех услать…

— Друг мой, я их ничуть не оправдываю, — сказал генерал, — но что ж делать, если смешно? Как бишь: «полюби нас беленькими»?..

— Черненькими, ваше превосходительство, — подхватил Чичиков.

— Полюби нас черненькими, а беленькими нас всякий полюбит. Ха, ха, ха, ха.

И туловище генерала стало колебаться от смеха. Плечи, носившие некогда густые эполеты, тряслись, точно как бы носили и поныне густые эполеты.

Чичиков разрешился тоже муждуиметием смеха, но, из уважения к генералу, пустил его на букву э: хе, хе, хе, хе, хе! И туловище его также стало колебаться от смеха, хотя плечи и не тряслись, потому что не носили густых эполет.

— Воображаю, хорош был небритый суд! — говорил генерал, продолжая смеяться.

— Да, ваше превосходительство, как бы то ни было… без просыпу… трехдневное бдение — тот же пост: поизнурились, поизнурились! — говорил Чичиков, продолжая смеяться.

Улинька опустилась в кресла и закрыла рукой прекрасные глаза: как бы досадуя на то, что не с кем было поделиться негодованием, сказала она:

— Я не знаю, меня только берет одна досада.

В самом деле, необыкновенно странны были своею противуположностью те чувства, которые родились в сердцах троих беседовавших людей. Одному была смешна неповоротливая ненаходчивость немца. Другому смешно было оттого, что смешно изворотились плуты. Третьему было грустно, что безнаказанно совершился несправедливый поступок. Не было только четвертого, который бы задумался именно над этими словами, произведшими смех в одном и грусть в другом. Что значит, однако же, что и в паденье своем гибнущий грязный человек требует любви к себе? Животный ли инстинкт это? или слабый крик души, заглушённый тяжелым гнетом подлых страстей, еще пробивающийся сквозь деревенеющую кору мерзостей, еще вопиющий: «Брат, спаси!» Не было четвертого, которому бы тяжелей всего была погибающая душа его брата.

— Я не знаю, — говорила Улинька, отнимая от лица руку, — меня одна только досада берет.

— Только, пожалуйста, не гневайся на нас, — сказал генерал. — Мы тут ни в чем не виноваты. Поцелуй меня и уходи к себе, потому что я сейчас буду одеваться к обеду. Ведь ты, — сказал генерал, вдруг обратясь к Чичикову, — обедаешь у меня?

— Если только ваше превосходительство…

— Без церемонии. Щи есть!

Чичиков приятно наклонил голову, и когда приподнял потом ее вверх, он уже не увидал Улиньки. Она исчезнула. Наместо ее предстал, в густых усах и бакенбардах, великан-камердинер, с серебряной лоханкой и рукомойником в руках.

— Ты мне позволишь одеваться при тебе? — сказал генерал, скидая халат и засучивая рукава рубашки на богатырских руках.

— Помилуйте, не только одеваться, но можете совершать при мне все, что угодно вашему превосходительству, — сказал Чичиков.

Генерал стал умываться, брызгаясь и фыркая, как утка. Вода с мылом летела во все стороны.

— Как бишь? — сказал он, вытирая со всех сторон свою толстую шею, — полюби нас беленькими?..

— Черненькими, ваше превосходительство.

— Полюби нас черненькими, а беленькими нас всякий полюбит. Очень, очень хорошо!

Чичиков был в духе необыкновенном; он чувствовал какое-то вдохновенье.

— Ваше превосходительство! — сказал он.

— Что? — сказал генерал.

— Есть еще одна история.

— Какая?

— История тоже смешная, но мне-то от ней не смешно. Даже так, что если ваше превосходительство…

— Как так?

— Да вот, ваше превосходительство, как!.. — Тут Чичиков осмотрелся и, увидя, что камердинер с лоханкой вышел, начал так: — Есть у меня дядя, дряхлый старик. У него триста душ и, кроме меня, наследников никого. Сам управлять именьем, по дряхлости, не может, а мне не передает тоже. И какой странный приводит резон: «Я, говорит, племянника не знаю; может быть, он мот. Пусть он докажет мне, что он надежный человек, пусть приобретет прежде сам собой триста душ, тогда я ему отдам и свои триста душ».

— Какой дурак!

— Справедливо изволили заметить, ваше превосходительство. Но представьте же теперь мое положение… — Тут Чичиков, понизивши голос, стал говорить как бы по секрету: — У него в доме, ваше превосходительство, есть ключница, а у ключницы дети. Того и смотри, все перейдет им.

— Выжил глупый старик из ума и больше ничего, — сказал генерал. — Только я не вижу, чем тут я могу пособить.

— Я придумал вот что. Теперь, покуда новые ревижские сказки не поданы, у помещиков больших имений наберется немало, наряду с душами живыми, отбывших и умерших… Так если, например, ваше превосходительство передадите мне их в таком виде, как бы они были живые, с совершением купчей крепости, я бы тогда эту крепость представил старику, и он, как ни вертись, а наследство бы мне отдал.

Тут генерал разразился таким смехом, каким вряд ли когда смеялся человек: как был, так и повалился он в кресла; голову забросил назад и чуть не захлебнулся. Весь дом встревожился. Предстал камердинер. Дочь прибежала в испуге.

— Папа, что с тобой случилось?

— Ничего, мой друг. Ха, ха, ха! Ступай к себе, мы сейчас явимся обедать. Ха, ха, ха!

И несколько раз задохнувшись, вырывался с новою силой генеральский хохот, раздаваясь от передней до последней комнаты в высоких, звонких генеральских покоях.

Чичиков с беспокойством ожидал конца этому необыкновенному смеху.

— Ну, брат, извини: тебя сам черт угораздил на такую штуку. Ха, ха, ха! Попотчевать старика, подсунуть ему мертвых! Ха, ха, ха, ха! Дядя-то, дядя! В каких дураках дядя! Ха, ха, ха, ха!

Положение Чичикова было конфузное: тут же стоял камердинер, разинувши рот и выпуча глаза.

— Ваше превосходительство, ведь смех этот выдумали слезы, — сказал он.

— Извини, брат! Ну, уморил. Да я бы пятьсот тысяч дал за то только, чтобы посмотреть на твоего дядю в то время, как ты поднесешь ему купчую на мертвые души. Да что, он слишком стар? Сколько ему лет?

— Восемьдесят лет, ваше превосходительство. Но это келейное, я бы… чтобы… — Чичиков посмотрел значительно в лицо генерала и в то же время искоса на камердинера.

— Поди вон, братец. Придешь после, — сказал генерал камердинеру. Усач удалился.

— Да, ваше превосходительство… Это, ваше превосходительство, дело такое, что я бы хотел его подержать в секрете…

— Разумеется, я это очень понимаю. Экой дурак старик! Ведь придет же в восемьдесят лет этакая дурь в голову! Да что, он с виду как? бодр? держится еще на ногах?

— Держится, но с трудом.

— Экой дурак! И зубы есть?

— Два зуба всего, ваше превосходительство.

— Экой осел! Ты, братец, не сердись… а ведь он осел.

— Точно так, ваше превосходительство. Хоть он мне и родственник, и тяжело сознаваться в этом, но действительно — осел.

Впрочем, как читатель может смекнуть и сам, Чичикову не тяжело было в этом сознаться, тем более что вряд ли у него был когда-либо какой дядя.

— Так если, ваше превосходительство, будете уже так добры…

— Чтобы отдать тебе мертвых душ? Да за такую выдумку я их тебе с землей, с жильем! Возьми себе все кладбище! Ха, ха, ха, ха! Старик-то, старик! Ха, ха, ха, ха! В каких дураках! Ха, ха, ха, ха!

И генеральский смех пошел отдаваться вновь по генеральским покоям&lt;ref&gt;''Окончание главы отсутствует. В первом издании глав второго тома «Мертвых душ» (1855) имеется примечание: «Здесь пропущено примирение генерала Бетрищева с Тентетниковым; обеду генерала и беседа их о двенадцатом годе; помолвка Улиньки за Тентетниковым; молитва ее и плач на гробе матери; беседа помолвленных в саду. Чичиков отправляется, по поручению генерала Бетрищева, к родственникам его, для извещения о помолвке дочери, и едет к одному из этих родственников, полковнику Кошкареву».''&lt;/ref&gt;.

=== Глава третья ===
«Нет, я не так, — говорил Чичиков, очутившись опять посреди открытых полей и пространств, — нет, я не так распоряжусь. Как только, даст Бог, все покончу благополучно и сделаюсь действительно состоятельным, зажиточным человеком, я поступлю тогда совсем иначе: будет у меня и повар, и дом, как полная чаша, но будет и хозяйственная часть в порядке. Концы сведутся с концами, да понемножку всякий год будет откладываться сумма и для потомства, если только Бог пошлет жене плодородье…» — Эй ты — дурачина!

Селифан и Петрушка оглянулись оба с козел.

— А куда ты едешь?

— Да так изволили приказывать, Павел Иванович, — к полковнику Кошкареву, — сказал Селифан.

— А дорогу расспросил?

— Я, Павел Иванович, изволите видеть, так как все хлопотал около коляски, так оно-с… генеральского конюха только видел… А Петрушка расспрашивал у кучера.

— Вот и дурак! На Петрушку, сказано, не полагаться: Петрушка бревно.

— Ведь тут не мудрость какая, — сказал Петрушка, глядя искоса, — окроме того, что, опустясь с горы, взять попрямей, ничего больше и нет.

— А ты, окроме сивухи, ничего больше, чай, и в рот не брал? Чай, и теперь налимонился?

Увидя, что речь повернула вона в какую сторону, Петрушка закрутил только носом. Хотел он было сказать, что даже и не пробовал, да уж как-то и самому стало стыдно.

— В коляске-с хорошо-с ехать, — сказал Селифан, оборотившись.

— Что?

— Говорю, Павел Иванович, что в коляске-де вашей милости хорошо-с ехать, получше-с, как в бричке — не трясет.

— Пошел, пошел! Тебя ведь не спрашивают об этом.

Селифан хлыснул слегка бичом по крутым бокам лошадей и поворотил речь к Петрушке:

— Слышь, мужика Кошкарев барин одел, говорят, как немца; поодаль и не распознаешь, — выступает по-журавлиному, как немец. И на бабе не то чтобы платок, как бывает, пирогом или кокошник на голове, а немецкий капор такой, как немки ходят, знашь, в капорах, — так капор называется, знашь, капор. Немецкий такой капор.

— А тебя как бы нарядить немцем да в капор! — сказал Петрушка, острясь над Селифаном и ухмыльнувшись. Но, что за рожа вышла из этой усмешки! И подобья не было на усмешку, а точно как бы человек, доставши себе в нос насморк и силясь при насморке чихнуть, не чихнул, но так и остался в положенье человека, собирающегося чихнуть.

Чичиков заглянул из-под низа ему в рожу, желая знать, что там делается, и сказал: «Хорош! а еще воображает, что красавец!» Надобно сказать, что Павел Иванович был сурьезно уверен в том, что Петрушка влюблен в красоту свою, тогда как последний временами позабывал, есть ли у него даже вовсе рожа.

— Вот как бы догадались было, Павел Иванович, — сказал Селифан, оборотившись с козел, — чтобы выпросить у Андрея Ивановича другого коня, в обмен на чубарого; он бы, по дружественному расположению к вам, не отказал бы, а это конь-с, право, подлец-лошадь и помеха.

— Пошел, пошел, не болтай! — сказал Чичиков и про себя подумал: «В самом деле, напрасно я не догадался».

Легким ходом неслась тем временем легкая на ходу коляска. Легко подымалась и вверх, хотя подчас и неровна был дорога; легко опускалась и под гору, хотя и беспокойны были спуски проселочных дорог. С горы спустились. Дорога шла лугами через извивы реки, мимо мельниц. Вдали мелькали пески, выступали картинно одна из-за другой осиновые рощи; быстро пролетали мимо их кусты лоз, тонкие ольхи и серебристые тополи, ударявшие ветвями сидевших на козлах Селифана и Петрушку. С последнего ежеминутно сбрасывали они картуз. Суровый служитель соскакивал с козел, бранил глупое дерево и хозяина, который насадил его, но привязать картуза или даже придержать рукою не догадался, все надеясь на то, что авось дальше не случится. Деревья же становились гуще: к осинам и ольхам начала присоединяться береза, и скоро образовалась вокруг лесная гущина. Свет солнца сокрылся. Затемнели сосны и ели. Непробудный мрак бесконечного леса сгущался и, казалось, готовился превратиться в ночь. И вдруг промеж дерев — свет, там и там промеж ветвей и пней, точно живое серебро или зеркало. Лес стал освещаться, деревья редеть, послышались крики — и вдруг перед ними озеро. Водная равнина версты четыре в поперечнике, вокруг дерева, позади их избы. Человек двадцать, по пояс, по плеча и по горло в воде, тянули к супротивному берегу невод. Посреди их плавал проворно, кричал и хлопотал за всех человек, почти такой же меры в вышину, как и в толщину, круглый кругом, точный арбуз. По причине толщины, он уже не мог ни в каком случае потонуть и как бы ни кувыркался, желая нырнуть, вода бы его все выносила наверх; и если бы село к нему на спину еще двое человек, он бы, как упрямый пузырь, остался с ними на верхушке воды, слегка только под ними покряхтывал да пускал носом и ртом пузыри.

— Этот, Павел Иванович, — сказал Селифан, оборотясь с козел, — должен быть барин, полковник Кошкарев.

— Отчего?

— Оттого, что тело у него, изволите видеть, побелей, чем у других, и дородство почтительное, как у барина.

Крики между тем становились явственней. Скороговоркой и звонко выкрикивал барин-арбуз:

— Передавай, передавай, Денис, Козьме! Козьма, бери хвост у Дениса! Фома Большой, напирай туды же, где и Фома Меньшой! Заходи справа, справа заходи! Стой, стой, черт вас побери обеих! Запутали меня самого в невод! Зацепили, говорю, проклятые, зацепили за пуп.

Влачители правого крыла остановились, увидя, что действительно случилась непредвиденная оказия: барин запутался в сети.

— Вишь ты, — сказал Селифан Петрушке, — потащили барина, как рыбу.

Барин барахтался и, желая выпутаться, перевернулся на спину, брюхом вверх, запутавшись еще в сетку. Боясь оборвать сеть, плыл он вместе с пойманною рыбою, приказавши себя перехватить только поперек веревкой. Перевязавши его веревкой, бросили конец ее на берег. Человек с двадцать рыбаков, стоявших на берегу, подхватили конец и стали бережно тащить его. Добравшись до мелкого места, барин стал на ноги, покрытый клетками сети, как в летнее время дамская ручка под сквозной перчаткой, — взглянул вверх и увидел гостя, в коляске въезжавшего на плотину. Увидя гостя, кивнул он головой. Чичиков снял картуз и учтиво раскланялся с коляски.

— Обедали? — закричал барин, подходя с пойманною рыбою на берег, держа одну руку над глазами козырьком в защиту от солнца, другую же пониже — на манер Венеры Медицейской, выходящей из бани.

— Нет, — сказал Чичиков.

— Ну, так благодарите же Бога.

— А что? — спросил Чичиков любопытно, держа над головою картуз.

— А вот что! — сказал барин, очутившись на берегу вместе с коропами и карасями, которые бились у ног его и прыгали на аршин от земли. — Это ничего, на это не глядите; а вот штука, вон где!.. А покажите-ка, Фома Большой, осетра. — Два здоровых мужика вытащили из кадушки какое-то чудовище. — Каков князек? из реки зашел!

— Да это целый князь! — сказал Чичиков.

— Вот то-то же. Поезжайте-ка вы теперь вперед, а я за вами. Кучер, ты, братец, возьми дорогу пониже, через огород. Побеги, телепень Фома Меньшой, снять перегородку. А я за вами — как тут, прежде чем успеете оглянуться.

«Полковник чудаковат», — подумал &lt;Чичиков&gt;, проехавши наконец бесконечную плотину и подъезжая к избам, из которых одни, подобно стаду уток, рассыпались по косогору возвышенья, а другие стояли внизу на сваях, как цапли. Сети, невода, бредни развешаны были повсюду. Фома Меньшой снял перегородку, коляска проехала огородом и очутилась на площади возле устаревшей деревянной церкви. За церковью, подальше, видны были крыши господских строений.

— А вот я и здесь! — раздался голос сбоку. Чичиков оглянулся. Барин уже ехал возле него, одетый, на дрожках — травяно-зеленый нанковый сюртук, желтые штаны и шея без галстука, на манер купидона! Боком сидел он на дрожках, занявши собою все дрожки. Чичиков хотел было что-то сказать ему, но толстяк уже исчез. Дрожки показались на другой стороне, и только слышался голос: «Щуку и семь карасей отнесите повару-телепню, а осетра подавай сюда: я его свезу сам на дрожках». Раздались снова голоса: «Фома Большой да Фома Меньшой! Козьма да Денис!» Когда же подъехал он к крыльцу дома, к величайшему изумленью его, толстый барин был уже на крыльце и принял его в свои объятья. Как он успел так слетать, было непостижимо. Они поцеловались троекратно навкрест.

— Я привез вам поклон от его превосходительства, — сказал Чичиков.

— От какого превосходительства?

— От родственника вашего, от генерала Александра Дмитриевича.

— Кто это Александр Дмитриевич?

— Генерал Бетрищев, — отвечал Чичиков с некоторым изумлением.

— Не знаю-с, незнаком.

Чичиков пришел еще в большее изумление.

— Как же это?.. Я надеюсь по крайней мере, что имею удовольствие говорить с полковником Кошкаревым?

— Петр Петрович Петух, Петух Петр Петрович! — подхватил хозяин.

Чичиков остолбенел.

— Вот тебе на! Как же вы, дураки, — сказал он, оборотившись к Селифану и Петрушке, которые оба разинули рты и выпучили глаза, один сидя на козлах, другой стоя у дверец коляски, — как же вы, дураки? Ведь вам сказано — к полковнику Кошкареву… А ведь это Петр Петрович Петух…

— Ребята сделали отлично! — сказал Петр Петрович. — За это вам по чапорухе водки и кулебяка в придачу. Откладывайте коней и ступайте сей же час в людскую!

— Я совещусь, — говорил Чичиков, раскланиваясь, — такая нежданная ошибка…

— Не ошибка, — живо проговорил Петр Петрович Петух, — не ошибка. Вы прежде попробуйте, каков обед, да потом скажете: ошибка ли это? Покорнейше прошу, — сказал &lt;он&gt;, взявши Чичикова под руку и вводя его во внутренние покои.

Чичиков, чинясь, проходил в дверь боком, чтоб дать и хозяину пройти с ним вместе; но это было напрасно: хозяин бы не прошел, да его уж и не было. Слышно было только, как раздавались его речи по двору: «Да что ж Фома Большой? Зачем он до сих пор не здесь? Ротозей Емельян, беги к повару-телепню, чтобы потрошил поскорей осетра. Молоки, икру, потроха и лещей в уху, а карасей — в соус. Да раки, раки! Ротозей Фома Меньшой, где же раки? раки, говорю, раки?!» И долго раздавались всё — раки да раки.

— Ну, хозяин захлопотался, — сказал Чичиков, садясь в кресла и осматривая углы и стены.

— А вот я и здесь, — сказал, входя, хозяин и ведя за собой двух юношей, в летних сюртуках. Тонкие, точно ивовые хлысты, выгнало их вверх почти на целый аршин выше Петра Петровича.

— Сыны мои, гимназисты. Приехали на праздники. Николаша, ты побудь с гостем, а ты, Алексаша, ступай за мной.

И снова исчезнул Петр Петрович Петух.

Чичиков занялся с Николашей. Николаша был говорлив. Он рассказал, что у них в гимназии не очень хорошо учат, что больше благоволят к тем, которых маменьки шлют побогаче подарки, что в городе стоит Ингерманландский гусарский полк; что у ротмистра Ветвицкого лучше лошадь, нежели у самого полковника, хотя поручик Взъемцев ездит гораздо его почище.

— А что, в каком состоянье имение вашего батюшки? — спросил Чичиков.

— Заложено, — сказал на это сам батюшка, снова очутившийся в гостиной, — заложено.

Чичикову осталось сделать то же самое движенье губами, которое делает человек, как дело идет на нуль и оканчивается ничем.

— Зачем же вы заложили? — спросил он.

— Да так. Все пошли закладывать, так зачем же отставать от других! Говорят, выгодно. Притом же все жил здесь, дай-ка еще попробую прожить в Москве.

«Дурак, дурак! — думал Чичиков, — промотает все, да и детей сделает мотишками. Оставался бы себе, кулебяка, в деревне».

— А ведь я знаю, что вы думаете, — сказал Петух.

— Что? — спросил Чичиков, смутившись.

— Вы думаете: «Дурак, дурак этот Петух! зазвал обедать, а обеда до сих пор нет». Будет готов, почтеннейший. Не успеет стриженая девка косы заплесть, как он поспеет.

— Батюшка, Платон Михалыч едет! — сказал Алексаша, глядя в окно.

— Верхом на гнедой лошади! — подхватил Николаша, нагибаясь к окну. — Ты думаешь, Алексаша, наш чагравый хуже его?

— Хуже не хуже, но выступка не такая.

Между ними завязался спор о гнедом и чагравом.

Между тем вошел в комнату красавец — стройного роста, светло-русые блестящие кудри и темные глаза. Гремя медным ошейником, мордатый пес, собака-страшилище, вошел вослед за ним.

— Обедали? — спросил Петр Петрович Петух.

— Обедал, — сказал гость.

— Что ж вы, смеяться, что ли, надо мной приехали? — сказал, сердясь, Петух. — Что мне в вас после обеда?

— Впрочем, Петр Петрович, — сказал гость, усмехнувшись, — могу вас утешить тем, что ничего не ел за обедом: совсем нет аппетита.

— А каков был улов, если б вы видели! Какой осетрище пожаловал! Карасей и не считали.

— Даже завидно вас слушать, — сказал гость. — Научите меня быть так же веселым, как вы.

— Да от &lt;чего&gt; же скучать? помилуйте! — сказал хозяин.

— Как отчего скучать? — оттого, что скучно.

— Мало едите, вот и все. Попробуйте-ка хорошенько пообедать. Ведь это в последнее время выдумали скуку. Прежде никто не скучал.

— Да полно хвастать! Будто уж вы никогда не скучали?

— Никогда! Да и не знаю, даже и времени нет для скучанья. Поутру проснешься — ведь нужно пить чай, и тут ведь приказчик, а тут и на рыбную ловлю, а тут и обед. После обеда не успеешь всхрапнуть, а тут и ужин, а после пришел повар — заказывать нужно на завтра обед. Когда же скучать?

Во все время разговора Чичиков рассматривал гостя.

Платон Михалыч Платонов был Ахиллес и Парид вместе: стройное сложенье, картинный рост, свежесть — все было собрано в нем. Приятная усмешка с легким выраженьем иронии как бы еще усиливала его красоту. Но, несмотря на все это, было в нем что-то неоживленное и сонное. Страсти, печали и потрясения не навели морщины на девственное, свежее его лицо, но с тем вместе и не оживили его.

— Признаюсь, я тоже, — произнес Чичиков, — не могу понять, если позволите так заметить, не могу понять, как при такой наружности, как ваша, скучать. Конечно, могут быть причины другие: недостача денег, притесненья от каких-нибудь злоумышленников, как есть иногда такие, которые готовы покуситься даже на самую жизнь.

— В том-то &lt;и дело&gt;, что ничего этого нет, — сказал Платонов. — Поверите ли, что иной раз я бы хотел, чтобы это было, чтобы какая-нибудь тревога и волненья. Ну, хоть бы просто рассердил меня кто-нибудь. Но нет! Скучно — да и только.

— Не понимаю. Но, может быть, именье у вас недостаточное, малое количество душ?

— Ничуть, у нас с братом земли на десять тысяч десятин и при них тысяча душ крестьян.

— И при этом скучать. Непонятно! Но, может быть, именье в беспорядке? были неурожаи, много людей вымерло?

— Напротив, всё в наилучшем порядке, и брат мой отличнейший хозяин.

— Не понимаю! — сказал Чичиков и пожал плечами.

— А вот мы скуку сейчас прогоним, — сказал хозяин. — Бежи, Алексаша, проворней на кухню и скажи повару, чтобы поскорей прислал нам расстегайчиков. Да где ж ротозей Емельян и вор Антошка? Зачем не дают закуски?

Но дверь растворилась. Ротозей Емельян и вор Антошка явились с салфетками, накрыли стол, поставили поднос с шестью графинами разноцветных настоек. Скоро вокруг подносов и графинов обстановилось ожерелье тарелок — икра, сыры, соленые грузди, опенки, да новые приносы из кухни чего-то в закрытых тарелках, сквозь которые слышно было ворчавшее масло. Ротозей Емельян и вор Антошка были народ хороший и расторопный. Названья эти хозяин давал только потому, что без прозвищ все как-то выходило пресно, а он пресного не любил; сам был добр душой, но словцо любил пряное. Впрочем, и люди за это не сердились.

Закуске последовал обед. Здесь добродушный хозяин сделался совершенным разбойником. Чуть замечал у кого один кусок, подкладывал ему тут же другой, приговаривая: «Без пары ни человек, ни птица не могут жить на свете». Съедал гость два — подваливал ему третий, приговаривая: «Что ж за число два? Бог любит троицу». Съедал гость три — он ему: «Где ж бывает телега о трех колесах? Кто ж строит избу о трех углах?» На четыре у него была опять поговорка, на пять — тоже. Чичиков съел чего-то чуть не двенадцать ломтей и думал: «Ну, теперь ничего не приберет больше хозяин». Не тут-то было: хозяин, не говоря ни слова, положил ему на тарелку хребтовую часть теленка, жаренного на вертеле, лучшую часть, какая ни была, с почками, да и какого теленка!

— Два года воспитывал на молоке, — сказал хозяин, — ухаживал, как за сыном!

— Не могу, — сказал Чичиков.

— Да вы попробуйте, да потом скажите: не могу!

— Не взойдет. Нет места.

— Да ведь и в церкви не было места. Взошел городничий — нашлось. А ведь была такая давка, что и яблоку негде было упасть. Вы только попробуйте: этот кусок — тот же городничий.

Попробовал Чичиков — действительно, кусок был вроде городничего. Нашлось ему место, а казалось, ничего нельзя было поместить.

С винами была тоже история. Получивши деньги из ломбарда, Петр Петрович запасся провизией на десять лет вперед. Он то и дело подливал да подливал; чего ж не допивали гости, давал допить Алексаше и Николаше, которые так и хлопали рюмка за рюмкой, а встали из-за стола — как бы ни в чем не бывали, точно выпили по стакану воды. С гостьми было не то: в силу, в силу перетащились они на балкон и в силу поместились в креслах. Хозяин, как сел в свое, какое-то четырехместное, так тут же и заснул. Тучная собственность его превратилась в кузнецкий мех. Через открытый рот и носовые ноздри начала она издавать какие-то звуки, какие не бывают и в новой музыке. Тут было все — и барабан, и флейта, и какой-то отрывистый звук, точно собачий лай.

— Эк его насвистывает! — сказал Платонов.

Чичиков рассмеялся.

— Разумеется, если этак пообедать, — заговорил Платонов, — как тут прийти скуке! тут сон придет.

— Да, — говорил Чичиков лениво. Глазки стали у него необыкновенно маленькие. — А все-таки, однако ж, извините, не могу понять, как можно скучать. Против скуки есть так много средств.

— Какие же?

— Да мало ли для молодого человека! Можно танцевать, играть на каком-нибудь инструменте… а не то — жениться.

— На ком? скажите.

— Да будто в окружности нет хороших и богатых невест?

— Да нет.

— Ну, поискать в других местах, поездить. — Тут богатая мысль сверкнула в голове Чичикова, глаза его стали побольше. — Да вот прекрасное средство! — сказал он, глядя в глаза Платонову.

— Какое?

— Путешествие.

— Куды ж ехать?

— Да если вам свободно, так поедем со мной, — сказал Чичиков и подумал про себя, глядя на Платонова: «А это было бы хорошо: тогда бы можно издержки пополам, а подчинку коляски отнести вовсе на его счет».

— А вы куда едете?

— Да как сказать — куда? Еду я покуда не столько по своей надобности, сколько по надобности другого. Генерал Бетрищев, близкий приятель и, можно сказать, благотворитель, просил навестить родственников… Конечно, родственники родственниками, но отчасти, так сказать, и для самого себя; ибо видеть свет, коловращенье людей — кто что ни говори, есть как бы живая книга, вторая наука.

Платонов задумался.

Чичиков между тем так помышлял: «Право, было &lt;бы&gt; хорошо! Можно даже и так, что все издержки будут на его счет. Можно даже сделать и так, чтобы отправиться на его лошадях, а мои покормятся у него в деревне. Для сбереженья можно и коляску оставить у него в деревне, а в дорогу взять его коляску».

«Что ж? Почему ж не проездиться? — думал между тем Платонов. — Авось-либо будет повеселее. Дома же мне делать нечего, хозяйство и без того на руках у брата; стало быть, расстройства никакого. Почему ж, в самом деле, не проездиться?»

— А согласны ли вы, — сказал он вслух, — погостить у брата денька два? Иначе он меня не отпустит.

— С большим удовольствием. Хоть три.

— Ну, если так — по рукам! Едем! — сказал, оживляясь, Платонов.

— Браво! — сказал Чичиков, хлопнув по руке его. — Едем!

— Куда? куда? — воскликнул хозяин, проснувшись и выпуча на них глаза. — Нет, государи, и колеса приказано снять с вашей коляски, а ваш жеребец, Платон Михайлыч, отсюда теперь за пятнадцать верст. Нет, вот вы сегодня переночуйте, а завтра после раннего обеда и поезжайте себе.

«Вот тебе на!» — подумал Чичиков. Платонов ничего на это не сказал, зная, что Петух держался обычаев своих крепко. Нужно было остаться.

Зато награждены они были удивительным весенним вечером. Хозяин устроил гулянье на реке. Двенадцать гребцов, в двадцать четыре весла, с песнями, понесли их по гладкому хребту зеркального озера. Из озера они пронеслись в реку, беспредельную, с пологими берегами по обе стороны. Хоть бы струйкой шевельнулись воды. На катере они пили с калачами чай, подходя ежеминутно под протянутые впоперек реки канаты для ловли рыбы снастью. Еще до чаю &lt;хозяин&gt; успел раздеться и выпрыгнуть в реку, где барахтался и шумел с полчаса с рыбаками, покрикивая на Фому Большого и Кузьму, и, накричавшись, нахлопотавшись, намерзнувшись в воде, очутился на катере с аппетитом и так пил чай, что было завидно. Тем временем солнце зашло. Осталась небесная ясность. Крики отдавались звонче. Наместо рыбаков показались повсюду у берегов группы купающихся ребятишек: хлопанье по воде, смех отдавались далече. Гребцы, хвативши разом в двадцать четыре весла, подымали вдруг все весла вверх, и катер сам собой, как легкая птица, стремился по недвижной зеркальной поверхности. Здоровый, свежий, как девка, детина, третий от руля, запевал звонко один, вырабатывая чистым голосом; пятеро подхватывало, шестеро выносило — и разливалась беспредельная, как Русь, песня; и, заслонивши ухо рукой, как бы терялись сами певцы в ее беспредельности. Становилося как-то льготно, и думал Чичиков: «Эх, право, заведу себе когда-нибудь деревеньку!» — «Ну, что тут хорошего, — думал Платонов, — в этой заунывной песне? от ней еще большая тоска находит на душу».

Возвращались назад уже сумерками. Весла ударяли впотьмах по водам, уже не отражавшим неба. Едва видны были по берегам озера огоньки. Месяц подымался, когда они пристали к берегу. Повсюду на треногах варили рыбаки уху, все из ершей да из животрепещущей рыбы. Все уже было дома. Гуси, коровы, козы давно уже были пригнаны, и самая пыль от них уже давно улеглась, и пастухи, пригнавшие их, стояли у ворот, ожидая крынки молока и приглашенья к ухе. Там и там слышались говор и гомон людской, громкое лаянье собак своей деревни и отдаленное — чужих деревень. Месяц подымался, стали озаряться потемки; и все наконец озарилось — и озеро и избы; побледнели огни; стал виден дым из труб, осеребренный лучами. Николаша и Алексаша пронеслись в это время перед ними на двух лихих жеребцах, в обгонку друг друга; пыль за ними поднялась, как от стада баранов. «Эх, право, заведу себе когда-нибудь деревеньку!» — думал Чичиков. Бабенка и маленькие Чичонки начали ему снова представляться. Кого ж не разогреет такой вечер?

А за ужином опять объелись. Когда вошел Павел Иванович в отведенную комнату для спанья и, ложась в постель, пощупал животик свой: «Барабан! — сказал, — никакой городничий не взойдет!» Надобно же было такому стеченью обстоятельств: за стеной был кабинет хозяина. Стена была тонкая, и слышалось все, что там ни говорилось. Хозяин заказывал повару, под видом раннего завтрака, на завтрашний день, решительный обед. И как заказывал! У мертвого родился бы аппетит. И губами подсасывал, и причмокивал. Раздавалось только: «Да поджарь, да дай взопреть хорошенько!» А повар приговаривал тоненькой фистулой: «Слушаю-с. Можно-с. Можно-с и такой».

— Да кулебяку сделай на четыре угла. В один угол положи ты мне щеки осетра да вязигу, в другой запусти гречневой кашицы, да грибочков с лучком, да молок сладких, да мозгов, да еще чего знаешь там этакого…

— Слушаю-с. Можно будет и так.

— Да чтобы с одного боку она, понимаешь — зарумянилась бы, а с другого пусти ее полегче. Да исподку-то, исподку-то, понимаешь, пропеки ее так, чтобы рассыпалась, чтобы всю ее проняло, знаешь, соком, чтобы и не услышал ее во рту — как снег бы растаяла.

«Черт побери! — думал Чичиков, ворочаясь. — Просто не даст спать!»

— Да сделай ты мне свиной сычуг. Положи в середку кусочек льду, чтобы он взбухнул хорошенько. Да чтобы к осетру обкладка, гарнир-то, гарнир-то чтобы был побогаче! Обложи его раками, да поджаренной маленькой рыбкой, да проложи фаршецом из снеточков, да подбавь мелкой сечки, хренку, да груздочков, да репушки, да морковки, да бобков, да нет ли еще там какого коренья?

— Можно будет подпустить брюкву или свеклу звездочкой, — сказал повар.

— Подпусти и брюкву и свеклу. А к жаркому ты сделай мне вот какую обкладку…

— Пропал совершенно сон! — сказал Чичиков, переворачиваясь на другую сторону, закутал голову в подушки и закрыл себя всего одеялом, чтобы не слышать ничего. Но сквозь одеяло слышалось беспрестанно: «Да поджарь, да подпеки, да дай взопреть хорошенько». Заснул он уже на каком-то индюке.

На другой день до того объелись гости, что Платонов уже не мог ехать верхом; жеребец был отправлен с конюхом Петуха. Они сели в коляску. Мордатый пес лениво пошел за коляской: он тоже объелся.

— Нет, это уже слишком, — сказал Чичиков, когда выехали со двора. — Это даже по-свински. Не беспокойно ли вам, Платон Михалыч? Препокойная была коляска, и вдруг стало беспокойно. Петрушка, ты, верно, по глупости стал перекладывать? отовсюду торчат какие-то коробки!

Платон усмехнулся.

— Это, я вам объясню, — сказал он, — Петр Петрович насовал в дорогу.

— Точно так, — сказал Петрушка, оборотясь с козел, — приказано было все поставить в коляску — пашкеты и пироги.

— Точно-с, Павел Иванович, — сказал Селифан, оборотясь с козел, веселый, — очень почтенный барин. Угостительный помещик! По рюмке шампанского выслал. Точно-с, и приказал от стола отпустить блюда — оченно хорошего блюда, деликатного скусу. Такого почтительного господина еще и не было.

— Видите ли? он всех удовлетворил, — сказал Платонов. — Однако же, скажите просто: есть ли у вас время, что &lt;бы&gt; заехать в одну деревню, отсюда верст десять? Мне бы хотелось проститься с сестрой и зятем.

— С большим удовольствием, — сказал Чичиков.

— От этого вы не будете в накладе: зять мой — весьма замечательный человек.

— По какой части? — спросил Чичиков.

— Это первый хозяин, какой когда-либо бывал на Руси. Он в десять лет с небольшим, купивши расстроенное имение, едва дававшее двадцать тысяч, возвел его до того, что теперь он получает двести тысяч.

— А, почтенный человек! Вот этакого человека жизнь стоит того, чтобы быть переданной в поученье людям! Очень, очень будет приятно познакомиться. А как по фамилии?

— Скудронжогло.

— А имя и отчество?

— Константин Федорович.

— Константин Федорович Скудронжогло. Очень приятно познакомиться. Поучительно узнать этакого человека. — И Чичиков пустился в расспросы о Скудронжогле, и все, что он узнал о нем от Платонова, было, точно, изумительно.

— Вот смотрите, в этом месте уже начинаются его земли, — говорил Платонов, указывая на поля. — Вы увидите тотчас отличье от других. Кучер, здесь возьмешь дорогу налево. Видите ли этот молодняк — лес? Это — сеяный. У другого в пятнадцать лет не поднялся &lt;бы&gt; так, а у него в восемь вырос. Смотрите, вот лес и кончился. Начались уже хлеба; а через пятьдесят десятин опять будет лес, тоже сеяный, а там опять. Смотрите на хлеба, во сколько раз они гуще, чем у другого.

— Вижу. Да как же он это делает?

— Ну, расспросите у него, вы увидите, что…&lt;ref&gt;''В рукописи четыре слова не разобрано.''&lt;/ref&gt; Это всезнай, такой всезнай, какого вы нигде не найдете. Он мало того что знает, какую почву что любит, знает, какое соседство для кого нужно, поблизости какого леса нужно сеять какой хлеб. У нас у всех земля трескается от засух, а у него нет. Он рассчитает, насколько нужно влажности, столько и дерева разведет; у него все играет две-три роли: лес лесом, а полю удобренье от листьев да от тени. И это во всем так.

— Изумительный человек! — сказал Чичиков и с любопытством посматривал на поля.

Все было в порядке необыкновенном. Леса были загороженные; повсюду попадались скотные дворы, тоже не без причины обстроенные, завидно содержимые; хлебные клади росту великанского. Обильно и хлебно было повсюду. Видно было вдруг, что живет туз-хозяин. Поднявшись на небольшую возвышенность, &lt;увидели&gt; на супротивной стороне большую деревню, рассыпавшуюся на трех горных возвышениях. Все тут было богато: торные улицы, крепкие избы; стояла ли где телега — телега была крепкая и новешенькая; попадался ли конь — конь был откормленный и добрый; рогатый скот — как на отбор. Даже мужичья свинья глядела дворянином. Так и видно, что здесь именно живут те мужики, которые гребут, как поется в песне, серебро лопатой. Не было тут аглицких парков, беседок и мостов с затеями и разных проспектов перед домом. От изб до господского двора потянулись рабочьи дворы. На крыше большой фонарь, не для видов, но для рассматривания, где и в каком месте и как производились работы.

Они подъехали к дому. Хозяина не было; встретила их жена, родная сестра Платонова, белокурая, белоликая, с прямо русским выраженьем, так же красавица, но так же полусонная, как он. Кажется, как будто ее мало заботило то, о чем заботятся, или оттого, что всепоглощающая деятельность мужа ничего не оставила на ее долю, или оттого, что она принадлежала, по самому сложению своему, к тому философическому разряду людей, которые, имея и чувства, и мысли, и ум, живут как-то вполовину, на жизнь глядят вполглаза и, видя возмутительные тревоги и борьбы, говорят: &lt;&quot;Пусть&gt; их, дураки, бесятся! Им же хуже&quot;.

— Здравствуй, сестра! — сказал Платонов. — Где же Константин?

— Не знаю. Ему следовало быть давно уже здесь. Верно, захлопотался.

Чичиков на хозяйку не обратил &lt;вниманья&gt;. Ему было интересно рассмотреть жилище этого необыкновенного человека. Он думал отыскать в нем свойства самого хозяина, — как по раковине можно судить, какого рода сидела в ней устрица или улитка. Но этого-то и не было. Комнаты были бесхарактерны совершенно — просторны, и ничего больше. Ни фресков, ни картин по стенам, ни бронзы по столам, ни этажерок с фарфором или чашками, ни ваз, ни цветов, ни статуек — словом, как-то голо. Простая обыкновенная мебель да рояль стоял в стороне, и тот покрыт был пылью: как видно, хозяйка редко за него садилась. Из гостиной отворена &lt;была дверь в кабинет хозяина&gt;&lt;ref&gt;''В рукописи фраза не дописана. Стоящие в скобках слова прибавлены П. Кулишом в издании «Сочинения и письма Н. В. Гоголя». СПб., 1857.''&lt;/ref&gt;; но и там было так же — просто и голо. Видно было, что хозяин приходил в дом только отдохнуть, а не то чтобы жить в нем; что для обдумыванья своих планов и мыслей ему не надобно было кабинета с пружинными креслами и всякими покойными удобствами и что жизнь его заключалась не в очаровательных грезах у пылающего камина, но прямо в деле. Мысль исходила вдруг из обстоятельств, в ту минуту, как они представлялись, и обращалась вдруг в дело, не имея никакой надобности в том, чтобы быть записанной.

— А! вот он! Идет, идет! — сказал Платонов.

Чичиков тоже устремился к окну. К крыльцу подходил лет сорока человек, живой, смуглой наружности. На нем был триповый картуз. По обеим сторонам его, сняв шапки, шли двое нижнего сословия, — шли, разговаривая и о чем-то с &lt;ним&gt; толкуя. Один, казалось, был простой мужик; другой, в синей сибирке, какой-то заезжий кулак и пройдоха.

— Так уж прикажите, батюшка, принять! — говорил мужик, кланяясь.

— Да нет, братец, я уж двадцать раз вам повторял: не возите больше. У меня материалу столько накопилось, что девать некуда.

— Да у вас, батюшка Константин Федорович, весь пойдет в дело. Уж эдакого умного человека во всем свете нельзя сыскать. Ваше здоровье всяку вещь в место поставит. Так уж прикажите принять.

— Мне, братец, руки нужны; мне работников доставляй, а не материал.

— Да уж в работниках не будете иметь недостатку. У нас целые деревни пойдут в работы: бесхлебье такое, что и не запомним. Уж вот беда-то, что не хотите нас совсем взять, а отслужили бы верою вам, ей-Богу, отслужили. У вас всякому уму научишься, Константин Федорович. Так прикажите принять в последний раз.

— Да ведь ты и тогда говорил: в последний раз, а ведь вот опять привез.

— Уж в последний раз, Константин Федорович. Если вы не возьмете, то у меня никто не возьмет. Так уж прикажите, батюшка, принять.

— Ну, слушай, этот раз возьму, и то из сожаления только, чтобы не провозился напрасно. Но если ты привезешь в другой раз, хоть три недели канючь — не возьму.

— Слушаю-с, Константин Федорович; уж будьте покойны, в другой, раз уж никак не привезу. Покорнейше благодарю. — Мужик отошел, довольный. Врет, однако же, привезет: авось — великое словцо.

— Так уж того-с, Константин Федорович, уж сделайте милость… посбавьте, — говорил шедший по другую сторону заезжий кулак в синей сибирке.

— Ведь я тебе на первых порах объявил. Торговаться я не охотник. Я тебе говорю опять: я не то, что другой помещик, к которому ты подъедешь под самый срок уплаты в ломбард. Ведь я вас знаю всех. У вас есть списки всех, кому когда следует уплачивать. Что ж тут мудреного? Ему приспичит, он тебе и отдаст за полцены. А мне что твои деньги? У меня вещь хоть три года лежи! Мне в ломбард не нужно уплачивать…

— Настоящее дело, Константин Федорович. Да ведь я того-с… оттого только, чтобы и впредь иметь с вами касательство, а не ради какого корыстья. Три тысячи задаточку извольте принять.

Кулак вынул из-за пазухи пук засаленных ассигнаций. Скудронжогло прехладнокровно взял их и, не считая, сунул в задний карман своего сюртука.

«Гм, — подумал Чичиков, — точно как бы носовой платок!» Минуту спустя Скудронжогло показался в дверях гостиной.

— Ба, брат, ты здесь! — сказал он, увидев Платонова. Они обнялись и поцеловались. Платонов рекомендовал Чичикова. Чичиков благоговейно подступил к хозяину, лобызнул его в щеку, принявши и от него впечатленье поцелуя.

Лицо Скудронжогла было очень замечательно. В нем было заметно южное происхожденье. Волосы на голове и на бровях темны и густы, глаза говорящие, блеску сильного. Ум сверкал во всяком выраженье лица, и уж ничего не было в нем сонного. Но заметна, однако же, была примесь чего-то желчного и озлобленного. Какой, собственно, был он нации? Есть много на Руси русских нерусского происхожденья, в душе, однако же, русские. Скудронжогло не занимался своим происхожденьем, находя, что это в строку нейдет и в хозяйстве вещь лишняя. Притом не знал и другого языка, кроме русского.

— Знаешь ли, Константин, что я выдумал? — сказал Платонов.

— А что?

— Выдумал я проездиться по разным губерниям; авось-либо это вылечит от хандры.

— Что ж? это очень может быть.

— Вот вместе с Павлом Ивановичем.

— Прекрасно! В какие же места, — спросил Скудронжогло, приветливо обращаясь к Чичикову, — предполагаете теперь ехать?

— Признаюсь, — сказал Чичиков, наклоня голову набок и взявшись рукою за ручку кресел, — еду я, покамест, не столько по своей нужде, сколько по нужде другого. Генерал Бетрищев, близкий приятель и, можно сказать, благотворитель, просил навестить родственников. Родственники, конечно, родственниками, но отчасти, так сказать, и для самого себя; потому что, точно, не говоря уже о пользе, которая может быть в геморроидальном отношенье, одно уже то, чтоб увидать свет, коловращенье людей… кто что ни говори, есть, так сказать, живая книга, та же наука.

— Да, заглянуть в иные уголки не мешает.

— Превосходно изволили заметить, — отнесся Чичиков, — точно, не мешает. Видишь вещи, которых бы не видел; встречаешь людей, которых бы не встретил. Разговор с иным тот же червонец. Научите, почтеннейший Константин Федорович, научите, к вам прибегаю. Жду, как манны, сладких слов ваших.

Скудронжогло смутился.

— Чему же, однако?.. чему научить? Я и сам учился на медные деньги.

— Мудрости, почтеннейший, мудрости! мудрости управлять хозяйством, подобно вам; подобно вам уметь извлекать доходы верные; приобресть, подобно вам, имущество не мечтательное, а существенное, и тем исполнить долг гражданина, заслужить уваженье соотечественников.

— Знаете ли что? — сказал Скудронжогло, — останьтесь денек у меня. Я покажу вам все управление и расскажу обо всем. Мудрости тут, как вы увидите, никакой нет.

— Брат, оставайся этот день, — сказала хозяйка, обращаясь к Платонову.

— Пожалуй, мне все равно, — произнес тот равнодушно, — как, Павел Иванович?

— Я тоже, я с большим удовольствием… Но вот обстоятельство — нужно посетить родственника генерала Бетрищева. Есть некто полковник Кошкарев…

— Да ведь он… знаете ли вы это? Ведь он дурак и помешан.

— Об этом я уже слышал. Мне к нему и дела нет. Но так как генерал Бетрищев — близкий приятель и, даже так сказать, благотворитель… так уж как-то и неловко.

— В таком случае, знаете ли что, — сказал &lt;Скудронжогло&gt;, — поезжайте к нему теперь же. У меня стоят готовые пролетки. К нему и десяти верст &lt;нет&gt;, так вы слетаете духом. Вы даже раньше ужина возвратитесь назад.

Чичиков с радостью воспользовался предложеньем. Пролетки были поданы, и он поехал тот же час к полковнику, который изумил его так, как еще никогда ему не случалось изумляться. Все было у полковника необыкновенно. Вся деревня была вразброску: постройки, перестройки, кучи извести, кирпичу и бревен по всем улицам. Выстроены были какие-то дома вроде присутственных мест. На одном было написано золотыми буквами: «Депо земледельческих орудий», на другом: «Главная счетная экспедиция», на третьем: «Комитет сельских дел»; «Школа нормального просвещенья поселян», — словом, черт знает, чего не было! Он думал, не въехал ли в губернский город. Сам полковник был какой-то чопорный. Лицо какое-то чинное в виде треугольника. Бакенбарды по щекам его были протянуты в струнку; волосы, прическа, нос, губы, подбородок — все как бы лежало дотоле под прессом. Начал он говорить, как бы и дельный человек. С первых начал он ему жаловаться на необразованность окружающих помещиков, на великие труды, которые ему предстоят. Принял он Чичикова отменно ласково и радушно, ввел его совершенно в доверенность и рассказал с самоуслажденьем, скольких и скольких стоило ему трудов возвесгь именье до нынешнего благосостояния; как трудно было дать понять простому мужику, что есть высшие побуждения, которые доставляют человеку просвещенная роскошь, искусство и художества; сколько нужно было бороться с невежеством русского мужика, чтобы одеть его в немецкие штаны и заставить почувствовать, хотя сколько-нибудь, высшее достоинство человека; что баб, несмотря на все усилия, он до сих &lt;пор&gt; не мог заставить надеть корсет, тогда как в Германии, где он стоял с полком в 14-м году, дочь мельника умела играть даже на фортепиано, говорила по-французски и делала книксен. С соболезнованием рассказывал он, как велика необразованность соседей помещиков; как мало думают они о своих подвластных; как они даже смеялись, когда он старался изъяснить, как необходимо для хозяйства устроенье письменной конторы, контор комиссии и даже комитетов, чтобы тем предохранить всякие кражи и всякая вещь была бы известна, чтобы писарь, управитель и бухгалтер образовались бы не как-нибудь, но оканчивали бы университетское воспитанье; как, несмотря на все убеждения, он не мог убедить помещиков в том, что какая бы выгода была их имениям, если бы каждый крестьянин был воспитан так, чтобы, идя за плугом, мог читать в то же время книгу о громовых отводах.

На это Чичиков &lt;подумал&gt;: «Ну, вряд ли выберется такое время. Вот я выучился грамоте, а „Графиня Лаварьер“ до сих пор еще не прочитана».

— Ужасное невежество! — сказал в заключенье полковник Кошкарев. — Тьма средних веков, и нет средств помочь… Поверьте, нет! А я бы мог всему помочь; я знаю одно средство, вернейшее средство.

— Какое?

— Одеть всех до одного в России, как ходят в Германии. Ничего больше, как только это, и я вам ручаюсь, что все пойдет как по маслу, науки возвысятся, торговля подымется, золотой век настанет в России.

Чичиков глядел на него пристально и думал: «Что ж? с этим, кажется, чиниться нечего». Не отлагая дела в дальний ящик, он объяснил полковнику тут же, что так и так: имеется надобность вот в каких душках, с совершеньем таких-то крепостей.

— Сколько могу видеть из слов ваших, — сказал полковник, нимало не смутясь, — это просьба; не так ли?

— Так точно.

— В таком случае, изложите ее письменно. Она пойдет в комиссию всяких прошений. Комиссия всяких прошений, пометивши, препроводит ее ко мне. От меня поступит она в комитет сельских дел, там сделают всякие справки и выправки по этому делу. Главноуправляющий вместе с конторою в самоскорейшем времени положит свою резолюцию, и дело будет сделано.

Чичиков оторопел.

— Позвольте, — сказал &lt;он&gt;, — этак дело затянется.

— А! — сказал с улыбкой полковник, — вот тут-то и выгода бумажного производства! Оно, точно, несколько затянется, но зато ничто не ускользнет: всякая мелочь будет видна.

— Но позвольте… Как же трактовать об этом письменно? Ведь это такого рода дело… Души ведь некоторым образом… мертвые.

— Очень хорошо. Вы так и напишите, что души некоторым образом мертвые.

— Но ведь как же — мертвые? Ведь этак же нельзя написать. Они хотя и мертвые, но нужно, чтобы казались как бы были живые.

— Хорошо. Вы так и напишите: «но нужно, или требуется, чтобы казалось, как бы живые».

Что было делать с полковником? Чичиков решился отправиться сам поглядеть, что это за комиссии и комитеты; и что нашел он там, то было не только изумительно, но превышало решительно всякое понятье. Комиссия всяких прошений существовала только на вывеске. Председатель ее, прежний камердинер, был переведен во вновь образовавшийся комитет сельских построек. Место его заступил конторщик Тимошка, откомандированный на следствие — разбирать пьяницу приказчика с старостой, мошенником и плутом. Чиновника — нигде.

— Да где ж тут?.. да как добиться какого-нибудь &lt;толку&gt;? — сказал Чичиков своему сопутнику, чиновнику по особенным поручениям, которого полковник дал ему в проводники.

— Да никакого толку не добьетесь, — сказал проводник, — у нас бестолковщина. У нас всем, изволите видеть, распоряжается комиссия построения, отрывает всех от дела, посылает куды угодно. Только и выгодно у нас, что в комиссии построения. — Он, как видно, был недоволен на комиссию построенья. — У нас так заведено, что все водят за нос барина. Он думает, что всё-с как следует, а ведь это названье только одно.

«Это, однако же, нужно ему сказать», — подумал Чичиков и, пришедши к полковнику, объявил, что у него каша и никакого толку нельзя добиться, и комиссия построений ворует напропалую.

Полковник воскипел благородным негодованьем. Тут же, схвативши бумагу и перо, написал восемь строжайших запросов: на каком основании комиссия построений самоуправно распорядилась с неподведомственными ей чиновниками? Как мог допустить главноуправляющий, чтобы председатель, не сдавши своего поста, отправился на следствие? и как мог видеть равнодушно комитет сельских дел, что даже не существует комиссии прошений?

«Ну, пойдет кутерьма», — подумал Чичиков и начал раскланиваться.

— Нет, я вас не отпущу. В два часа, не более, вы будете удовлетворены во всем. Дело ваше я поручу теперь особенному человеку, который только что окончил университетский курс. Посидите у меня в библиотеке. Тут все, что для вас нужно: книги, бумага, перья, карандаши — все. Пользуйтесь, пользуйтесь всем — вы господин.

Так говорил Кошкарев, введя его в книгохранилище. Это был огромный зал, снизу доверху уставленный книгами. Были там даже и чучела животных. Книги по всем частям — по части лесоводства, скотоводства, свиноводства, садоводства, тысячи всяких журналов, руководств и множество журналов, представлявших самые позднейшие развития и усовершенствования и по коннозаводству и естественным наукам. Были и такие названия: «Свиноводство как наука». Видя, что здесь вещи не приятного препровождения &lt;времени&gt;, он обратился к другому шкафу. Из огня — в полымя. Тут были всё книги философии. На одной было заглавие: «Философия, в смысле науки»; шесть томов в ряд под названием: «Предуготовительное вступление к теории мышления в их общности, совокупности, сущности и во применении к уразумению органических начал обоюдного раздвоенья общественной производительности». Что ни разворачивал Чичиков книгу, на всякой странице — проявленье, развитье, абстракт, замкнутость и сомкнутость, и черт знает, чего там не было. «Нет, это все не по мне», — сказал Чичиков и оборотился к третьему шкафу, где были книги всё по части искусств. Тут вытащил он какую-то огромную книгу с нескромными мифологическими картинками и начал их рассматривать. Это было по его вкусу. Такого рода картинки нравятся холостякам средних &lt;лет&gt;. Говорят, что в последнее время стали они нравиться даже и старичкам, изощрившим вкус на балетах. Что ж делать, человечество нашего века пряные коренья любит. Окончивши рассматриванье этой книги, Чичиков вытащил уже было и другую в том же роде, как вдруг появился полковник Кошкарев, с сияющим видом и бумагою.

— Все сделано, и сделано отлично. Человек этот решительно понимает один за всех. За это я его поставлю выше всех: заведу особенное, высшее управление и поставлю его президентом. Вот что он пишет…

«Ну слава Те, Господи», — подумал Чичиков и приготовился слушать. Полковник стал читать:

— «Приступая к обдумыванью возложенного на меня вашим высокородием поручения, честь имею сим донести на оное: 1) В самой просьбе господина коллежского советника и кавалера Павла Ивановича Чичикова есть уже некоторое недоразумение: в изъясненье того, что требуются ревижские души, постигнутые всякими внезапностями, вставлены и умершие. Под сим, вероятно, они изволили разуметь близкие к смерти, а не умершие; ибо умершие не приобретаются. Что ж и приобретать, если ничего нет? Об этом говорит и самая логика. Да и в словесных науках они, как видно, не далеко уходили…» — Тут на минуту Кошкарев остановился и сказал: — В этом месте, плут… он немножко кольнул вас. Но судите, однако же, какое бойкое перо — сгатс-секретарский слог; а ведь всего три года побыл в университете, даже не кончил курса. — Кошкарев продолжал: «…в словесных науках, как видно, не далеко… ибо выразились о душах ''умершие'', тогда как всякому, изучавшему курс познаний человеческих, известно заподлинно, что душа бессмертна. 2) Оных упомянутых ревижских душ, пришлых, или прибылых, или, как они неправильно изволили выразиться, умерших, нет налицо таковых, которые бы не были в залоге, ибо все в совокупности не только заложены без изъятия, но и перезаложены, с прибавкой по полутораста рублей на душу, кроме небольшой деревни Гурмайловка, находящейся в спорном положении по случаю тяжбы с помещиком Предищевым, и потому ни в продажу, ни в залог поступить не может».

— Так зачем же вы мне этого не объявили прежде? Зачем из пустяков держали? — сказал с сердцем Чичиков.

— Да ведь как же я мог знать об этом сначала? В этом-то и выгода бумажного производства, что вот теперь все, как на ладони, оказалось ясно.

«Дурак ты, глупая скотина! — думал про себя Чичиков. — В книгах копался, а чему выучился?» Мимо всяких учтивсгв и приличий, схватил он шапку — из дома. Кучер стоял, пролетки наготове и лошадей не откладывал: о корме пошла бы письменная просьба, и резолюция — выдать овес лошадям — вышла бы только на другой день. Как ни был Чичиков груб и неучтив, но Кошкарев, несмотря на все, был с ним необыкновенно учтив и деликатен. Он насильно пожал ему руку, и прижал ее к сердцу, и благодарил его за то, что он дал ему случай увидеть на деле ход производства; что передрягу и гонку нужно дать необходимо, потому что способно все задремать и пружины сельского управленья заржавеют и ослабеют; что вследствии этого события пришла ему счастливая мысль: устроить новую комиссию, которая будет называться комиссией наблюдения за комиссией построения, так что уже тогда никто не осмелится украсть.

«Осел! дурак!» — думал Чичиков, сердитый и недовольный во всю дорогу. Ехал он уже при звездах. Ночь была на небе. В деревнях были огни. Подъезжая к крыльцу, он увидел в окнах, что уже сгол был накрыт для ужина.

— Что это вы так запоздали? — сказал Скудронжогло, когда он показался в дверях.

— О чем вы это так долго с ним толковали? — сказал Платонов.

— Уморил! — сказал Чичиков. — Этакого дурака я еще отроду не видывал.

— Это еще ничего! — сказал Скудронжогло. — Кошкарев — утешительное явление. Он нужен затем, что в нем отражаются карикатурно и видней глупости умных людей. Завели конторы и присутствия, и управителей, и мануфактуры, и фабрики, и школы, и комиссию, и черт их знает что такое. Точно как будто бы у них государство какое! Как вам это нравится? я спрашиваю. Помещик, у которого пахотные земли и недостает крестьян обрабатывать, а он завел свечной завод, из Лондона мастеров выписал свечных, торгашом сделался! Вон другой дурак еще лучше: фабрику шелковых материй завел!

— Да ведь и у тебя же есть фабрики, — заметил Платонов.

— А кто их заводил? Сами завелись: накопилось шерсти, сбыть некуды, я и начал ткать сукна, да и сукна толстые, простые; по дешевой цене рос тут же на рынках у меня и разбирают. Рыбью шелуху, например, сбрасывали на мой берег шесть лет сряду; ну, куды ее девать? я начал с нее варить клей, да сорок тысяч и взял. Ведь у меня всё так.

«Экой черт! — думал Чичиков, глядя на него в оба глаза, — загребистая какая лапа!»

— Да я и строений для этого не строю; у меня нет зданий с колоннами да фронтонами. Мастеров я не выписываю из-за границы. А уж крестьян от хлебопашенства ни за что не оторву. На фабриках у меня работают только в голодный год, всё пришлые, из-за куска хлеба. Этаких фабрик наберется много. Рассмотри только попристальнее свое хозяйство, то увидишь — всякая тряпка пойдет в дело, всякая дрянь даст доход, так что после отталкиваешь только да говоришь: не нужно.

— Это изумительно! Изумительнее же всего то, что всякая дрянь даст доход! — сказал Чичиков.

— Гм! да не только это!.. — Речи Скудронжогло не кончил: желчь в нем пробудилась, и ему хотелось побранить соседей помещиков. — Вон опять один умник — что вы думаете у себя завел? Богоугодные заведения, каменное строение в деревне! Христолюбивое дело!.. Уж хочешь помогать, так ты помогай всякому исполнить этот долг, а не отрывай его от христианского долга. Помоги сыну пригреть у себя больного отца, а не давай ему возможности сбросить его с плеч своих. Дай лучше ему средства приютить у себя в дому ближнего и брата, дай ему на это денег, помоги всеми силами, а не отлучай его: он совсем отстанет от всяких христианских обязанностей. Дон-Кишоты просто по всем частям!.. Двести рублей выходит на человека в год в богоугодном заведении!.. Да я на эти деньги буду у себя в деревне десять человек содержать! — Скудронжогло рассердился и плюнул.

Чичиков не интересовался богоугодным заведеньем: он хотел повести речь о том, как всякая дрянь дает доход. Но Скудронжогло уже рассердился, желчь в нем закипела, и слова полились.

— А вот другой Дон-Кишот просвещенья: завел школы! Ну, что, например, полезнее человеку, как знанье грамоты? А ведь как распорядился? Ведь ко мне приходят мужики из его деревни. «Что это, говорят, батюшка, такое? сыновья наши совсем от рук отбились, помогать в работах не хотят, все в писаря хотят, а ведь писарь нужен один». Ведь вот что вышло!

Чичикову тоже не было надобности до школ, но Платонов подхватил этот предмет:

— Да ведь этим нечего останавливаться, что теперь не надобны писаря: после будет надобность. Работать нужно для потомства.

— Да будь, братец, хоть ты умен! Ну, что вам далось это потомство? Все думают, что они какие-то Петры Великие. Да ты смотри себе под ноги, а не гляди в потомство; хлопочи о том, чтобы мужика сделать достаточным да богатым, да чтобы было у него время учиться по охоте своей, а не то что с палкой в руке говорить: «Учись!» Черт знает, с которого конца начинают!.. Ну, послушайте: ну, вот я вам на суд… — Тут Скудронжогло подвинулся ближе к Чичикову и, чтобы заставить его получше вникнуть в дело, взял его на абордаж, другими словами — засунул палец в петлю его фрака. — Ну, что может быть яснее? У тебя крестьяне затем, чтобы ты им покровительствовал в их крестьянском быту. В чем же быт? в чем же занятия крестьянина? В хлебопашенстве? Так старайся, чтобы он был хорошим хлебопашцем. Ясно? Нет, нашлись умники, говорят: «Из этого состоянья его нужно вывести. Он ведет слишком грубую, простую жизнь: нужно познакомить его с предметами роскоши». Что сами благодаря этой роскоши стали тряпки, а не люди, и болезней черт знает каких понабрались, и уж нет осьмнадцатилетнего мальчишки, который бы не испробовал всего: и зубов у него нет, и плешив, — так хотят теперь и этих заразить. Да слава Богу, что у нас осталось хотя одно еще здоровое сословие, которое не познакомилось с этими прихотями! За это мы просто должны благодарить Бога. Да, хлебопашцы для меня всех почтеннее. Дай Бог, чтобы все были хлебопашцы!

— Так вы полагаете, что хлебопашеством всего выгоднее заниматься? — спросил Чичиков.

— Законнее, а не то, что выгоднее. Возделывай землю в поте лица своего. Это нам всем сказано; это недаром сказано. Опытом веков уже это доказано, что в земледельческом звании человек чище нравами. Где хлебопашество легло в основанье быта общественного, там изобилье и довольство; бедности нет, роскоши нет, а есть довольство. Возделывай землю — сказано человеку, трудись… что тут хитрить! Я говорю мужику: «Кому бы ты ни трудился, мне ли, себе ли, соседу ли, только трудись. В деятельности я твой первый помощник. Нет у тебя скотины, вот тебе лошадь, вот тебе корова, вот тебе телега… Всем, что нужно, готов тебя снабдить, но трудись. Для меня смерть, если хозяйство у тебя не в устройстве и вижу у тебя беспорядок и бедность. Не потерплю праздности. Я затем над тобой, чтобы ты трудился». Гм! думают увеличить доходы заведеньями да фабриками! Да ты подумай прежде о том, чтобы всякий мужик был у тебя богат, так тогда ты и сам будешь богат без фабрик, и без заводов, и без глупых &lt;затей&gt;.

— Чем больше слушаешь вас, почтеннейший Константин Федорович, — сказал Чичиков, — тем большее получаешь желание слушать. Скажите, досточтимый мною: если бы, например, я возымел намерение сделаться помещиком, положим, здешней губернии, на что преимущественно обратить внимание? как быть, как поступить, чтобы в непродолжительное &lt;время&gt; разбогатеть, чтобы тем, так сказать, исполнить существенную обязанность гражданина?

— Как поступить, чтобы разбогатеть? А вот как… — сказал Скудронжогло.

— Пойдем ужинать! — сказала хозяйка, поднявшись с дивана, и выступила на середину комнаты, закутывая в шаль молодые продрогнувшие свои члены.

Чичиков схватился со стула с ловкостью почти военного человека, подлетел к хозяйке с мягким выраженьем в улыбке деликатного штатского человека, коромыслом подставил ей руку и повел ее парадно через две комнаты в столовую, сохраняя во всем приятное наклоненье головы несколько набок. Служитель снял крышку с суповой чашки; все со стульями придвинулись ближе к столу, и началось хлебанье супа.

Отделавши суп и запивши рюмкой наливки (наливка была отличная), Чичиков сказал так Скудронжоглу:

— Позвольте, почтеннейший, вновь обратить вас к предмету прекращенного разговора. Я спрашивал вас о том, как быть, как поступить, как лучше приняться…&lt;ref&gt;''Далее в рукописи отсутствуют две страницы. В первом издании второго тома «Мертвых душ» (1855) примечание: «Здесь в разговоре Костанжогло (в этой редакции Скудронжогло. — Ред.) с Чичиковым пропуск. Должно полагать, что Костанжогло предложил Чичикову приобрести покупкою именье соседа его, помещика Хлобуева».''&lt;/ref&gt;

— Именье, за которое если бы он запросил и сорок тысяч, я бы ему тут же отсчитал.

— Гм! — Чичиков задумался. — А отчего же вы сами, — проговорил он с некоторою робостью, — не покупаете его?

— Да нужно знать наконец пределы. У меня и без того много хлопот около своих имений. Притом у нас дворяне и без того уже кричат на меня, будто я, пользуясь крайностями и разоренными их положеньями, скупаю земли за бесценок. Это мне уж наконец надоело.

— Дворянство способно к злословью! — сказал Чичиков.

— А уж у нас, в нашей губернии… Вы не можете себе представить, что они говорят обо мне. Они меня иначе и не называют, как сквалыгой и скупердяем первой степени. Себя они во всем извиняют. «Я, говорит, конечно, промотался, но потому, что жил высшими потребностями жизни. Мне нужны книги, я должен жить роскошно, чтобы промышленность поощрять; а этак, пожалуй, можно прожить и не разорившись, если бы жить такой свиньею, как Скудронжогло». Ведь вот как!

— Желал бы я быть этакой свиньей! — сказал Чичиков.

— И ведь это всё оттого, что не задаю обедов да не занимаю им денег. Обедов я потому не даю, что меня бы тяготило, я к этому не привык. А приезжай ко мне есть то, что я ем, — милости просим! Не даю денег взаймы — это вздор. Приезжай ко мне в самом деле нуждающийся, да расскажи мне обстоятельно, как ты распорядишься с моими деньгами. Если я увижу из твоих слов, что ты употребишь их умно и деньги принесут тебе явную прибыль, — я тебе не откажу и не возьму даже процентов. Но бросать денег на ветер я не стану. Уж пусть меня в этом извинят! Он затевает какой-нибудь обед своей любовнице или на сумасшедшую ногу убирает мебелями дом, а ему давай деньги взаймы!..

Здесь Скудронжогло плюнул и чуть-чуть не выговорил несколько неприличных и бранных слов в присутствии супруги. Суровая тень темной ипохондрии омрачила его живое лицо. Вздоль лба и впоперек его собрались морщины, обличители гневного движенья взволнованной желчи.

Чичиков выпил рюмку малиновки и сказал так:

— Позвольте мне, досточтимый мною, обратить вас вновь к предмету прекращенного разговора. Если бы, положим, я приобрел то самое имение, о котором вы изволили упомянуть, то во сколько времени и как скоро можно разбогатеть в такой степени…

— Если вы хотите, — подхватил сурово и отрывисто Скудронжогло, еще полный нерасположенья духа, — разбогатеть скоро, так вы никогда не разбогатеете; если же хотите разбогатеть, не спрашивая о времени, то разбогатеете скоро.

— Вот оно как! — сказал Чичиков.

— Да, — сказал Скудронжогло отрывисто, точно как бы он сердился на самого Чичикова. — Надобно иметь любовь к труду; без этого ничего нельзя сделать. Надобно полюбить хозяйство, да! И, поверьте, это вовсе не скучно. Выдумали, что в деревне тоска… да я бы умер от тоски, если бы хотя один день провел в городе так, как проводят они! Хозяину нет времени скучать. В жизни его нет пустоты — все полнота. Нужно только рассмотреть весь этот многообразный круг годовых занятий — и каких занятий! занятий, истинно возвышающих дух, не говоря уже о разнообразии. Тут человек идет рядом с природой, с временами года, соучастник и собеседник всему, что совершается в творенье. Еще не появилась весна, а уж зачинаются работы: подвозы и дров, и всего на время распутицы; подготовка семян; переборка, перемерка по амбарам хлеба и пересушка; установленье новых тягол. Прошли снега и реки, — работы так вдруг и закипят: там погрузки на суда, здесь расчистка дерев по лесам, пересадка дерев по садам, и пошли взрывать повсюду землю, в огородах работает заступ, в полях — соха и борона. И начинаются посевы. Безделица! Грядущий урожай сеют! Наступило лето — покосы, первейший праздник хлебопашца. Безделица! Пойдут жатва за жатвой: за рожью пшеница, за ячменем овес, а тут и дерганье конопли. Мечут стога, кладут клади. А тут и август перевалил за половину — пошла свозка всего на гумны. Наступила осень — запашки и посевы озимых хлебов, чинка амбаров, риг, скотных дворов, хлебный опыт и первый умолот. Наступит зима — и тут не дремлют работы: первые подвозы в город, молотьба по всем гумнам, перевозка перемолотого хлеба из риг в амбары, по лесам рубка и пиленье дров, подвоз кирпичу и материалу для весенних построек. Да просто я и обнять всего не в состоянье. Какое разнообразие работ! Сюда и туда взглянуть идешь; и на мельницу, и на рабочий двор, и на фабрики, и на гумна! Идешь и к мужику взглянуть, как он на себя работает. Безделица! Да для меня праздник, если плотник хорошо владеет топором; я два часа готов пред ним простоять: так веселит меня работа. А если видишь еще, с какой целью все это творится, как вокруг тебя все множится да множится, принося плод да доход. Да я и рассказать вам не могу, какое удовольствие. И не потому, что растут деньги, — деньги деньгами, — но потому, что все это — дело рук твоих; потому, что видишь, как ты всему причина и творец всего, и от тебя, как от какого-нибудь мага, сыплется изобилье и добро на все. Да где вы найдете мне равное наслажденье? — сказал Скудронжогло, и лицо его поднялось кверху, все морщины исчезнули. Как царь в день торжественного венчанья своего, сиял он. — Да в целом мире не отыщете вы подобного наслажденья! Здесь, именно здесь подражает Богу человек: Бог предоставил Себе дело творенья, как высшее наслажденье, и требует от человека также, чтобы он был творцом благоденствия и стройного теченья дел. И это называют скучным делом!

Как пенья райской птички, заслушался Чичиков сладкозвучных хозяйских речей. Глотали слюнку его уста. Глаза умаслились и выражали сладость, и все бы он слушал.

— Константин! пора вставать, — сказала хозяйка, приподнявшись со стула. Платонов приподнялся, Скудронжогло приподнялся, Чичиков приподнялся, хотя хотелось ему все сидеть да слушать. Подставив руку коромыслом, повел он обратно хозяйку. Но голова его не была склонена приветливо набок, недоставало ловкости в его оборотах, потому что мысли были заняты существенными оборотами и соображениями.

— Что ни рассказывай, а все, однако же, скучно, — говорил, идя позади их, Платонов.

«Гость, кажется, очень неглупый человек, — думал хозяин, — степенен в словах и не щелкопер». И, подумавши так, стал он еще веселее, точно как бы сам разогрелся от своего разговора и как бы празднуя, что нашел человека, готового слушать умные советы.

Когда потом поместились они все в маленькой, уютной комнатке, озаренной свечками, насупротив балконной стеклянной двери наместо окна, Чичикову сделалось так приютно, как не бывало давно. Точно как бы после долгих странствований приняла уже его родная крыша и, по совершенье всего, он уже получил все желаемое и бросил скитальческий посох, сказавши: «Довольно!» Такое обаятельное расположенье навел ему на душу разумный разговор хозяина. Есть для всякого человека такие речи, которые как бы ближе и родственней ему других речей. И часто неожиданно, в глухом, забытом захолустье, на безлюдье безлюдном, встретишь человека, которого греющая беседа заставит позабыть тебя и бездорожье дороги, и бесприютность ночлегов, и современный свет, полный глупостей людских, обманов, обманывающих человека. И живо потом навсегда и навеки останется проведенный таким образом вечер, и все, что тогда случилось и было, удержит верная память: и кто соприсутствовал, и кто на каком месте ''стоял'', и что было в руках его, — стены, углы и всякую безделушку.

Так и Чичикову заметилось все в тот вечер: и эта малая, неприхотливо убранная комнатка, и добродушное выраженье, воцарившееся в лице хозяина, и поданная Платонову трубка с янтарным мундштуком, и дым, который он стал пускать в толстую морду Ярбу, и фырканье Ярба, и смех миловидной хозяйки, прерываемый словами: «Полно, не мучь его», — и веселые свечки, и сверчок в углу, и стеклянная дверь, и весенняя ночь, которая оттоле на них глядела, облокотясь на вершины дерев, из чащи которых высвистывали весенние соловьи.

— Сладки мне ваши речи, досточтимый мною Константин Федорович, — произнес Чичиков. — Могу сказать, что не встречал во всей России человека, подобного вам по уму.

Он улыбнулся.

— Нет, Павел Иванович, — сказал он, — уж если хотите знать умного человека, так у нас, действительно, есть один, о котором, точно, можно сказать: «умный человек», которого я и подметки не стою.

— Кто это? — с изумленьем спросил Чичиков.

— Это наш откупщик Муразов.

— В другой уже раз про него слышу! — вскрикнул Чичиков.

— Это человек, который не то что именьем помещика, — целым государством управит. Будь у меня государство, я бы его сей же час сделал министром финансов.

— Слышал. Говорят, человек, превосходящий меру всякого вероятия, десять миллионов, говорят, нажил.

— Какое десять! перевалило за сорок. Скоро половина России будет в его руках.

— Что вы говорите! — вскрикнул Чичиков, оторопев.

— Всенепременно. У него теперь приращенье должно идти с быстротой невероятной. Это ясно. Медленно богатеет только тот, у кого какие-нибудь сотни тысяч; а у кого миллионы, у того радиус велик: что ни захватит, так вдвое и втрое противу самого себя. Поле-то, поприще слишком просторно. Тут уж и соперников нет. С ним некому тягаться. Какую цену чему ни назначит, такая и останется: некому перебить.

Вытаращив глаза и разинувши рот, как вкопанный смотрел Чичиков в глаза Скудронжогло. Захватило дух в груди ему.

— Уму непостижимо! — сказал он, приходя немного в себя. — Каменеет мысль от страха. Изумляются мудрости Промысла в рассматриванье букашки; для меня более изумительно то, что в руках смертного могут обращаться такие громадные суммы! Позвольте предложить вам вопрос насчет одного обстоятельства; скажите, ведь это, разумеется, вначале приобретено не без греха?

— Самым безукоризненным путем и самыми справедливыми средствами.

— Не поверю, почтеннейший, извините, не поверю. Если б это были тысячи, еще бы так, но миллионы… извините, не поверю.

— Напротив, тысячи — трудно без греха, а миллионы наживаются легко. Миллионщику нечего прибегать к кривым путям. Прямой таки дорогой так и ступай, все бери, что ни лежит перед тобой! Другой не подымет.

— Уму непостижимо! И что всего непостижимей, это то, что дело ведь началось из копейки!

— Да иначе и не бывает. Это законный порядок вещей, — сказал Скудронжогло. — Кто родился с тысячами, воспитался на тысячах, тот уже не приобретет: у того уже завелись и прихоти, и мало ли чего нет! Начинать нужно с начала, а не с середины. Снизу, снизу нужно начинать. Тут только узнаешь хорошо люд и быт, среди которых придется потом изворачиваться. Как вытерпишь на собственной коже то да другое, да как узнаешь, что всякая копейка алтынным гвоздем прибита, да как перейдешь все мытарства, тогда тебя умудрит и вышколит &lt;так&gt;, что уж не дашь промаха ни в каком предприятье и не оборвешься. Поверьте, это правда, С начала нужно начинать, а не с середины. Кто говорит мне: «Дайте мне сто тысяч, я сейчас разбогатею», — я тому не поверю: он бьет наудачу, а не наверняка. С копейки нужно начинать!

— В таком случае я разбогатею, — сказал Чичиков, — потому что начинаю почти, так сказать, с ничего.

Он разумел мертвые души.

— Константин, пора дать Павлу Ивановичу отдохнуть и поспать, — сказала хозяйка, — а ты все болтаешь.

— И непременно разбогатеете, — сказал Скудронжогло, не слушая хозяйки. — К вам потекут реки, реки золота. Не будете знать, куда девать доходы.

Как очарованный сидел Павел Иванович, и в золотой области возрастающих грез и мечтаний закружилися его мысли.

— Право, Константин, Павлу Ивановичу пора спать.

— Да что ж тебе? Ну, и ступай, если захотелось! — сказал хозяин и остановился: громко, по всей комнате раздалось храпенье Платонова, а вслед за ним Ярб захрапел еще громче. Уже давно слышался отдаленный стук в чугунные доски. Дело потянуло за полночь. Скудронжогло заметил, что в самом деле пора на покой. Все разбрелись, пожелав спокойного сна друг другу, и не замедлили им воспользоваться.

Одному Чичикову только не спалось. Его мысли бодрствовали. Он обдумывал, как сделаться помещиком, подобным Скудронжогло. После разговора с хозяином все становилось так ясно; возможность разбогатеть казалась так очевидной. Трудное дело хозяйства становилось теперь так легко и понятно и так казалось свойственно самой его натуре, что начал помышлять он сурьезно о приобретении не воображаемого, но действительного поместья; он определил тут же на деньги, которые будут выданы ему из ломбарда за фантастические души, приобресть поместье уже не фантастическое. Уже он видел себя действующим и правящим именно так, как поучал Скудронжогло, — расторопно, осмотрительно, ничего не заводя нового, не узнавши насквозь всего старого, все высмотревши собственными глазами, всех мужиков узнавши, все излишества от себя оттолкнувши, отдавши себя только труду да хозяйству. Уже заранее предвкушал он то удовольствие, которое будет он чувствовать, когда заведется стройный порядок и бойким ходом двигнутся все пружины хозяйства, деятельно толкая друг друга. Труд закипит, и, подобно тому &lt;как&gt; в ходкой мельнице шибко вымалывается из зерна мука, пойдет вымалываться изо всякого дрязгу и хламу чистоган да чистоган. Чудный хозяин так и стоял пред ним ежеминутно. Это был первый человек во всей России, к которому почувствовал он уважение личное. Доселе уважал он человека или за хороший чин, или за большие достатки! Собственно за ум он не уважал еще ни одного человека. Скудронжогло был первый. Чичиков понял и то, что с этаким нечего толковать о мертвых душах и самая речь об этом будет неуместна. Его занимал теперь другой прожект — купить именье Хлобуева. Десять тысяч у него было: другие десять тысяч предполагал он призанять у Скудронжогло, так как он сам объявил уже, что готов помочь всякому, желающему разбогатеть и заняться хозяйством. Остальные десять тысяч можно было обязаться потом, по заложении душ. Заложить все накупленные души еще нельзя было, потому, что не было еще земель, на которые следовало переселить их. Хотя &lt;уверял&gt; он, что в Херсонской губернии есть у него земли, но они существовали больше в предположенье. Предполагалось еще и скупить их в Херсонской губернии, потому что они там продавались за бесценок и даже отдавались даром, лишь бы только на них селились. Думал он также и о том, что надобно торопиться закупать, у кого какие еще находятся беглецы и мертвецы, ибо помещики друг перед другом спешат закладывать имения и скоро во всей России может не остаться и угла, не заложенного в казну. Все эти мысли попеременно наполняли его голову и мешали сну. Наконец сон, который уже целые четыре часа держал весь дом, как говорится, в объятиях, принял наконец и Чичикова в свои объятия. Он заснул крепко.

=== Глава четвертая ===
На другой день все обделалось как нельзя лучше. Скудронжогло дал с радостью десять тысяч без процентов, без поручительства — просто под одну расписку. Так был он готов помогать всякому на пути к приобретенью. Этого мало: он сам взялся сопровождать Чичикова к Хлобуеву, с тем чтобы осмотреть вместе с ним имение. После сытного завтрака все они отправились, севши все трое в коляску Павла Ивановича; пролетки хозяина следовали порожняком за ними. Ярб бежал впереди, сгоняя с дороги птиц. В полтора часа с небольшим сделали они восемнадцать верст и увидели деревушку с двумя домами. Один большой и новый, недостроенный и остававшийся вчерне несколько лет, другой маленький и старенький. Хозяина нашли они растрепанного, заспанного, недавно проснувшегося; на сертуке у него была заплата, а на сапоге дырка.

Приезду гостей он обрадовался, как Бог весть чему. Точно как бы увидел он братьев, с которыми надолго расстался.

— Константин Федорович! Платон Михайлович! — вскрикнул он. — Отцы родные! вот одолжили приездом! Дайте протереть глаза! А уж, право, думал, что ко мне никто не заедет. Всяк бегает меня, как чумы: думает — попрошу взаймы. Ох, трудно, трудно, Константин Федорович! Вижу — сам всему виной! Что делать? свинья свиньей зажил. Извините, господа, что принимаю вас в таком наряде: сапоги, как видите, с дырами. Да чем вас потчевать, скажите?

— Пожалуйста, без околичностей. Мы к вам приехали за делом, — сказал Скудронжогло. — Вот вам покупщик, Павел Иванович Чичиков.

— Душевно рад познакомиться. Дайте прижать мне вашу руку.

Чичиков дал ему обе.

— Хотел бы очень, почтеннейший Павел Иванович, показать вам имение, стоящее внимания… Да что, господа, позвольте спросить, вы обедали?

— Обедали, обедали, — сказал Скудронжогло, желая отделаться. — Не будем и мешкать и пойдем теперь же.

— В таком случае пойдем.

Хлобуев взял в руки картуз. Гости надели на головы картузы, и все отправились пешком осматривать деревню.

— Пойдем осматривать беспорядки и беспутство мое, — говорил Хлобуев. — Конечно, вы сделали хорошо, что пообедали. Поверите ли, Константин Федорович, курицы нет в доме, — до того дожил. Свиньей себя веду, просто свиньей!

Он, глубоко вздохнув и как бы чувствуя, что мало будет участия со стороны Константина Федоровича и жестковато его сердце, подхватил под руку Платонова и пошел с ним вперед, прижимая крепко его к груди своей. Скудронжогло и Чичиков остались позади и, взявшись под руки, следовали за ними в отдалении.

— Трудно, Платон Михалыч, трудно! — говорил Хлобуев Платонову. — Не можете вообразить, как трудно! Безденежье,

бесхлебье, бессапожье! Трын-трава бы это было все, если бы был молод и один. Но когда все эти невзгоды станут тебя ломать под старость, а под боком жена, пятеро детей, — сгрустнется, поневоле сгрустнется…

Платонову стало жалко.

— Ну, а если вы продадите деревню, это вас поправит? — спросил он.

— Какое поправит! — сказал Хлобуев, махнувши рукой. — Все пойдет на уплату необходимейших долгов, а затем для себя не останется и тысячи.

— Так что ж вы будете делать?

— А Бог знает, — говорил Хлобуев, пожимая плечами.

Платонов удивился.

— Как же вы ничего не предпринимаете, чтобы выпутаться из таких обстоятельств?

— Что ж предпринять?

— Будто нет уже средств?

— Никаких.

— Ну, ищите должности, возьмите какое-нибудь место.

— Ведь я губернский секретарь. Какое ж мне могут дать выгодное место? Жалованье дадут ничтожное, а ведь у меня жена, пятеро детей.

— Ну, частную какую-нибудь должность. Пойдите в управляющие.

— Да кто ж мне поверит имение! я промотал свое.

— Ну, да если голод и смерть грозят, нужно же что-нибудь предпринимать. Я спрошу, не может ли брат мой через кого-либо в городе выхлопотать какую-нибудь должность.

— Нет, Платон Михайлович, — сказал Хлобуев, вздохнувши и сжавши крепко его руку, — не гожусь я теперь никуды. Одряхлел прежде старости своей, и поясница болит от прежних грехов, и ревматизм в плече. Куды мне! Что разорять казну! И без того теперь завелось много служащих ради доходных мест. Храни Бог, чтобы из-за меня, из-за доставки мне жалованья прибавлены были подати на бедное сословие: и без того ему трудно при этом множестве сосущих. Нет, Платон Михайлович, Бог с ним.

«Вот положение! — думал Платонов. — Это хуже моей спячки».

Тем временем Скудронжогло и Чичиков, идя позади их на порядочном расстоянии, так между собой говорили:

— Вон запустил как все! — говорил Скудронжогло, указывая пальцем. — Довел мужика до какой бедности! Когда случился падеж, так уж тут нечего глядеть на свое добро. Тут все свое продай, да снабди мужика скотиной, чтобы он не оставался и одного дни без средств производить работу. А ведь теперь и годами не поправишь: и мужик уже изленился, и загулял, и стал пьяница.

— Так, стало быть, теперь не совсем выгодно и покупать эдакое имение? — спросил Чичиков.

Тут Скудронжогло взглянул на него так, как бы хотел ему сказать: «Ты что за невежа! С азбуки, что ли, нужно с тобой начинать?»

— Невыгодно! да через три года я буду получать двадцать тысяч годового дохода с этого именья. Вот оно как невыгодно! В пятнадцати верстах. Безделица! А земля-то какова? разглядите землю! Всё поемные места. Да я засею льну, да тысяч на пять одного льну отпущу; репой засею — на репе выручу тысячи четыре. А вон смотрите — по косогору рожь поднялась; ведь это все падаль. Он хлеба не сеял — я это знаю. Да этому именью полтораста тысяч, а не сорок.

Чичиков стал опасаться, чтобы Хлобуев не услышал, и потому отстал еще подальше.

— Вон сколько земли оставил впусте! — говорил, начиная сердиться, Скудронжогло. — Хоть бы повестил вперед, так набрели бы охотники. Ну, уж если нечем пахать, так копай под огород. Огородом бы взял. Мужика заставил пробыть четыре года без труда. Безделица! Да ведь этим одним ты уже его развратил и навеки погубил. Уж он успел привыкнуть к лохмотью и бродяжничеству! Это стало уже жизнью его. — И, сказавши это, плюнул Скудронжогло, и желчное расположение осенило сумрачным облаком его чело…

— Я не могу здесь больше оставаться: мне смерть глядеть на этот беспорядок и запустенье! Вы теперь можете с ним покончить и без меня. Отберите у этого дурака поскорее сокровище. Он только бесчестит Божий дар!

И, сказавши это, Скудронжогло простился с Чичиковым и, нагнавши хозяина, стал также прощаться.

— Помилуйте, Константин Федорович, — говорил удивленный хозяин, — только что приехали — и назад!

— Не могу. Мне крайняя надобность быть дома, — сказал Скудронжогло, простился, сел и уехал на своих пролетках.

Казалось, как будто Хлобуев понял причину его отъезда.

— Не выдержал Константин Федорович, — сказал он. — Чувствую, что не весело такому хозяину, каков он, глядеть на эдакое беспутное управленье. Верите ли, что не могу, не могу, Павел Иванович… что почти вовсе не сеял хлеба в этом году! Как честный человек. Семян не было, не говоря уже о том, что нечем пахать. Ваш братец, Платон Михайлыч, говорят, необыкновенный хозяин; о Константине Федоровиче что уж говорить — это Наполеон своего рода. Часто, право, думаю: «Ну, зачем столько ума дается в одну голову? ну, что бы хоть каплю его в мою глупую, хоть бы на то, чтобы сумел дом свой держать! Ничего не умею, ничего не могу». Ах, Павел Иванович, [возьмите] в свое распоряжение! Жаль больше всего мне мужичков бедных. Чувствую, что не умел быть…&lt;ref&gt;''Одно слово в рукописи не прочитано.''&lt;/ref&gt; что прикажете делать, не могу быть взыскательным и строгим. Да и как мог приучить их к порядку, когда сам беспорядочен! Я бы их отпустил сейчас же на волю, да как-то устроен русский человек, как-то не может без понукателя… Так и задремлет, так и заплеснет.

— Ведь это, точно, странно, — сказал Платонов, — отчего это у вас так, что, если не смотришь во все глаза за простым человеком, сделается и пьяницей и негодяем?

— От недостатка просвещения, — заметил Чичиков.

— Ну, Бог весть отчего. Вот мы и просветились, а ведь как живем? Я и в университете был, и слушал лекции по всем частям, и искусству и порядку жить не только не выучился, а еще как бы больше выучился искусству побольше издерживать деньги на всякие новые утонченности да комфорты, больше познакомился с такими предметами, на которые нужны деньги. Оттого ли, что я бестолково учился? Только нет: ведь так и другие товарищи. Может быть, два-три человека извлекли себе настоящую пользу, да и то оттого, может, что и без того были умны, а прочие ведь только и стараются узнать то, что портит здоровье, да и выманивает деньги. Ей-Богу! Ведь учиться приходили только затем, чтобы аплодировать профессорам, раздавать им награды, а не самим от них получать. Так из просвещенья-то мы все-таки выберем то, что погаже; наружность его схватим, а его самого &lt;не&gt; возьмем. Нет, Павел Иванович, не умеем мы жить отчего-то другого, а отчего, ей-Богу, я не знаю.

— Причины должны быть, — сказал Чичиков.

Вздохнул глубоко бедный Хлобуев и сказал так:

— Иной раз, право, мне кажется, что будто русский человек — какой-то пропащий человек. Нет силы воли, нет отваги на постоянство. Хочешь все сделать — и ничего не можешь. Все думаешь — с завтрашнего дни начнешь новую жизнь, с завтрашнего дни примешься за все как следует, с завтрашнего дни сядешь на диету, — ничуть не бывало: к вечеру того же дни так объешься, что только хлопаешь глазами и язык не ворочается, как сова, сидишь, глядя на всех, — право и эдак все.

— Нужно в запасе держать благоразумие, — сказал Чичиков, — ежеминутно совещаться с благоразумием, вести с ним дружескую беседу.

— Да что! — сказал Хлобуев. — Право, мне кажется, мы совсем не для благоразумия рождены. Я не верю, чтобы из нас был кто-нибудь благоразумным. Если я вижу, что иной даже и порядочно живет, собирает и копит деньгу, — не верю я и тому! На старости и его черт попутает — спустит потом всё вдруг! И все у нас так: и благородные, и мужики, и просвещенные, и непросвещенные. Вон какой был умный мужик: из ничего нажил сто тысяч, а как нажил сто тысяч, пришла в голову дурь сделать ванну из шампанского, и выкупался в шампанском. Но вот мы, кажется, и все обсмотрели. Больше ничего нет. Хотите разве взглянуть на мельницу! Впрочем, в ней нет колеса, да и строенье никуда не годится.

— Что ж и рассматривать ее! — сказал Чичиков.

— В таком случае пойдем домой. — И они все направили шаги к дому.

На возвратном пути были виды те же. Неопрятный беспорядок так и выказывал отовсюду безобразную свою наружность. Все было опущено и запущено. Прибавилась только новая лужа посреди улицы. Сердитая баба, в замасленной дерюге, прибила до полусмерти бедную девчонку и ругала на все бока всех чертей. Поодаль два мужика глядели с равнодушием стоическим на гнев пьяной бабы. Один чесал у себя пониже спины, другой зевал. Зевота видна была на строениях. Крыши также зевали. Платонов, глядя на них, зевнул. «Мое-то будущее достоянье — мужики, — подумал Чичиков, — дыра на дыре и заплата на заплате!» И точно, на одной избе, вместо крыши, лежали целиком ворота; провалившиеся окна подперты были жердями, стащенными с господского амбара. Словом, в хозяйство введена была, кажется, система Тришкина кафтана: отрезывались обшлага и фалды на заплату локтей.

Они вошли в комнаты, Чичикова несколько поразило смешение нищеты с некоторыми блестящими безделушками позднейшей роскоши. Посреди изорванной утвари и мебели — новенькие бронзы. Какой-то Шекспир сидел на чернильнице; на столе лежала щегольская ручка слоновой кости для почесыванья себе самому спины. Хлобуев отрекомендовал им хозяйку жену. Она была хоть куда. В Москве не ударила бы лицом в &lt;грязь&gt;. Платье на ней было со вкусом, по моде. Говорить любила больше о городе да о театре, который там завелся. По всему было видно, что деревню она любила еще меньше, чем муж, и что зевала она больше Платонова, когда оставалась одна. Скоро комната наполнилась детьми, девочками и мальчиками. Их было пятеро. Шестое принеслось на руках. Все были прекрасны. Мальчики и девочки — загляденье. Они были одеты мило и со вкусом, были резвы и веселы. И от этого было еще грустнее глядеть на них. Лучше бы одеты они были дурно, в простых пестрядевых юбках и рубашках, бегали себе по двору и ничем не отличались от простых крестьянских детей! К хозяйке приехала гостья. Дамы ушли на свою половину. Дети убежали вслед за ними. Мужчины остались одни.

Чичиков приступил к покупке. По обычаю всех покупщиков, сначала он охаял покупаемое имение. И, охаявши его со всех сторон, сказал:

— Какая же будет ваша цена?

— Видите ли что? — сказал Хлобуев. — Запрашивать с вас дорого не буду, да и не люблю: это было бы с моей стороны и бессовестно. Я от вас не скрою также и того, что в деревне моей из ста душ, числящихся по ревизии, и пятидесяти нет налицо: прочие или померли от эпидемической болезни, или отлучились беспаспортно, так что вы почитайте их как бы умершими. Поэтому-то я и прошу с вас всего только тридцать тысяч.

— Ну вот — тридцать тысяч! Именье запущено, люди мертвы, и тридцать тысяч! Возьмите двадцать пять тысяч.

— Павел Иванович! Я могу его заложить в ломбард в двадцать пять тысяч, понимаете ли это! Тогда я получаю двадцать пять тысяч и имение при мне. Продаю я единственно затем, что мне нужны скоро деньги, а при закладке была бы проволочка, надобно бы платить приказным, а платить нечем.

— Ну, да все-таки возьмите двадцать пять тысяч.

Платонову сделалось совестно за Чичикова.

— Покупайте, Павел Иванович, — сказал он. — За именье можно всегда дать эту &lt;цену&gt;. Если вы не дадите за него тридцать тысяч, мы с братом складываемся и покупаем.

Чичиков испугался…

— Хорошо! — сказал он. — Даю тридцать тысяч. Вот две тысячи задатку дам вам теперь, восемь тысяч через неделю, а остальные двадцать тысяч через месяц.

— Нет, Павел Иванович, только на том условии, чтобы деньги как можно скорее. Теперь вы мне дайте пятнадцать тысяч по крайней мере, а остальные никак не дальше, как через две недели.

— Да нет пятнадцати тысяч! Десять у меня всего теперь. Дайте соберу.

То есть Чичиков лгал: у него было двадцать тысяч.

— Нет, пожалуйста, Павел Иванович! я говорю, что необходимо мне нужны пятнадцать тысяч.

— Да, право, недостает пяти тысяч. Не знаю сам, откуда взять.

— Я вам займу, — подхватил Платонов.

— Разве эдак! — сказал Чичиков и подумал про себя: «А это, однако же, кстати, что он дает взаймы: в таком случае завтра можно будет привезти». Из коляски была принесена шкатулка и тут же было из нее вынуто десять тысяч Хлобуеву, остальные же пять тысяч обещано было привезти ему завтра: то есть обещано; предполагалось же привезти три; другие потом, денька через два или три, а если можно, то и еще несколько просрочить. Павел Иванович как-то особенно не любил выпускать из рук денег. Если ж настояла крайняя необходимость, то все-таки, казалось ему, лучше выдать деньги завтра, а не сегодня. То есть он поступал как все мы! Ведь нам приятно же поводить просителя. Пусть его натрет себе спину в передней! Будто уж и нельзя подождать ему! Какое нам дело до того, что, может быть, всякий час ему дорог и терпят оттого дела его! «Приходи, братец, завтра, а сегодня мне как-то некогда».

— Где ж вы после этого будете жить? — спросил Платонов Хлобуева. — Есть у вас другая деревушка?

— Деревушки нет, а я перееду в город. Все же равно это было нужно сделать не для себя, а для детей. Им нужны будут учителя Закону Божию, музыке, танцеванью. Ведь в деревне нельзя достать.

«Куска хлеба нет, а детей хочет учить танцеванью!» — подумал Чичиков.

«Странно!» — подумал Платонов.

— Что ж, нужно нам чем-нибудь вспрыснуть сделку, — сказал Хлобуев. — Эй, Кирюшка, принеси, брат, бутылку шампанского.

«Куска хлеба нет, а шампанское есть!» — подумал Чичиков.

Платонов не знал, что и думать.

Шампанское было принесено. Они выпили по три бокала и развеселились. Хлобуев развязался, стал умен и мил. Остроты и анекдоты сыпались у него беспрерывно. В речах его оказалось столько познанья людей и света! Так хорошо и верно видел он многие вещи, так метко и ловко очерчивал в немногих словах соседей помещиков, так видел ясно недостатки и ошибки весе, так хорошо знал историю разорившихся бар — и почему, и как, и отчего они разорились, так оригинально и метко умел передавать малейшие их привычки, что они оба были совершенно обворожены его речами и готовы были признать его за умнейшего человека.

— Послушайте, — сказал Платонов, схвативши его за руку, — как вам, при таком уме, опытности и познаниях житейских не найти средств выпутаться из вашего затруднительного положения?

— Средства-то есть, — сказал Хлобуев и вслед за тем выгрузил им целую кучу прожектов. Все они были до того нелепы, так странны, так мало истекали из познанья людей и света, что оставалось только пожимать плечами да говорить: «Господи Боже! какое необъятное расстояние между ''знаньем света'' и уменьем пользоваться этим знаньем!» Почти все прожекты основывались на потребности вдруг достать откуда-нибудь сто или двести тысяч. Тогда, казалось ему, все бы устроилось как следует, и хозяйство бы пошло, и прорехи все бы заплатались, и доходы можно учетверить, и себя привести в возможность выплатить все долги. И оканчивал он речь свою: — Но что прикажете делать? Нет, да и нет такого благодетеля, который бы решился дать двести или хоть сто тысяч взаймы! Видно, уж Бог не хочет.

«Еще бы, — подумал Чичиков, — эдакому дураку послал Бог двести тысяч!»

— Есть у меня, пожалуй, трехмиллионная тетушка, — сказал Хлобуев, — старушка богомольная: на церкви и монастыри дает, но помогать ближнему тугенька. А старушка очень замечательная. Прежних времен тетушка, на которую бы взглянуть стоило. У ней одних канареек сотни четыре. Моськи, и приживалки, и слуги, каких уж теперь нет. Меньшому из слуг будет лет шестьдесят, хоть она и зовет его: «Эй, малый!» Если гость как-нибудь себя не так поведет, так она за обедом прикажет обнести его блюдом. И обнесут, право.

Платонов усмехнулся.

— А как ее фамилия и где она проживает? — спросил Чичиков.

— Живет она у нас же в городе — Александра Ивановна Ханасарова.

— Отчего ж вы не обратитесь к ней? — сказал с участием Платонов. — Мне кажется, если бы она только поближе вошла в положенье вашего семейства, она бы не в силах была отказать вам, как бы ни была туга.

— Ну нет, в силах! У тетушки натура крепковата. Это старушка — кремень, Платон Михайлыч! Да к тому ж есть и без меня угодники, которые около нее увиваются. Там есть один, который метит в губернаторы, приплелся ей в родню… Бог с ним! может быть, и успеет! Бог с ними со всеми! Я подъезжать и прежде не умел, а теперь и подавно: спина уж не гнется.

«Дурак! — подумал Чичиков. — Да я бы за этакой тетушкой ухаживал, как нянька за ребенком!»

— Что ж, ведь этак разговаривать сухо, — сказал Хлобуев. — Эй, Кирюшка! принеси-ка еще другую бутылку шампанского.

— Нет, нет, я больше не буду пить, — сказал Платонов.

— Я также, — сказал Чичиков.

И оба отказались они решительно.

— Ну, так по крайней мере дайте мне слово побывать у меня в городе: восьмого июня я даю обед нашим городским сановникам.

— Помилуйте! — воскликнул Платонов. — В таком состоянии, разорившись совершенно, — и еще обед?

— Что же делать? нельзя. Это долг, — сказал Хлобуев. — Они меня также угощали.

«Что с ним делать?» — подумал Платонов. Он еще не знал того, что на Руси, на Москве и других городах, водятся такие мудрецы, которых жизнь — необъяснимая загадка. Все, кажется, прожил, кругом в долгах, ниоткуда никаких средств, и обед, который задается, кажется, последний; и думают обедающие, что завтра же хозяина потащут в тюрьму. Проходит после того десять лет — мудрец все еще держится на свете, еще больше прежнего кругом в долгах и так же задает обед, и все думают, что он последний, и все уверены, что завтра же потащут хозяина в тюрьму. Такой же мудрец был Хлобуев. Только на одной Руси можно было существовать таким образом. Не имея ничего, он угощал и хлебосольничал, и даже оказывал покровительство, поощрял всяких артистов, приезжавших в город, давал им у себя приют и квартиру. Если &lt;бы&gt; кто заглянул в дом его, находившийся в городе, он бы никак не узнал, кто в нем хозяин. Сегодня поп в ризе служил там молебен, завтра давали репетицию французские актеры. В иной день какой-нибудь, не известный никому почти в дому, поселялся в самой гостиной с бумагами и заводил там кабинет, и это не смущало, не беспокоило никого в доме, как бы было житейское дело. Иногда по целым дням не бывало крохи в доме, иногда же задавали в нем такой обед, который удовлетворил бы вкусу утонченнейшего гастронома. Хозяин являлся праздничный, веселый, с осанкой богатого барина, с походкой человека, которого жизнь протекает в избытке и довольстве. Зато временами бывали такие тяжелые минуты, что другой давно бы на его месте повесился или застрелился. Но его спасало религиозное настроение, которое странным образом совмещалось в нем с беспутною его жизнью. В эти горькие, тяжелые минуты развертывал он книгу и читал жития страдальцев и тружеников, воспитывавших дух свой быть превыше страданий и несчастий. Душа его в это время вся размягчалась, умилялся дух и слезами исполнялись глаза его. И — странное дело! — почти всегда приходила к нему в то время откуда-нибудь неожиданная помощь. Или кто-нибудь из старых друзей его вспоминал о нем и присылал ему деньги; или какая-нибудь проезжая незнакомка, нечаянно услышав о нем историю, с стремительным великодушьем женского сердца присылала ему богатую подачу; или выигрывалось где-нибудь в пользу его дело, о котором он никогда и не слышал. Благоговейно, благодарно признавал он тогда необъятное милосердье Провиденья, служил благодарственный молебен и — вновь начинал беспутную жизнь свою.

— Жалок он мне, право, жалок! — сказал Чичикову Платонов, когда они, простившись с ним, выехали от него.

— Блудный сын! — сказал Чичиков. — О таких людях и жалеть нечего.

И скоро они оба перестали о нем думать: Платонов — потому, что лениво и полусонно смотрел на положенья людей, так же как и на все в мире. Сердце его сострадало и щемило при виде страданий других, но впечатленья как-то не впечатлевались глубоко в его душе. Он потому не думал о Хлобуеве, что и о себе самом не думал. Чичиков потому не думал о Хлобуеве, что все мысли были заняты приобретенною покупкою. Он исчислял, рассчитывал и соображал все выгоды купленного имения. И как ни рассматривал, на какую сторону ни оборачивал дело, видел, что во всяком случае покупка была выгодна. Можно было поступить и так, чтобы заложить именье в ломбард. Можно было поступить и так, чтобы заложить одних только мертвецов и беглых. Можно было поступить и так, чтобы прежде выпродать по частям все лучшие земли, а потом уже заложить в ломбард. Можно было распорядиться и так, чтобы заняться самому хозяйством и сделаться помещиком, по образцу Попонжогла&lt;ref&gt;''То есть Скудронжогло.''&lt;/ref&gt;, пользуясь его советами, как соседа и благодетеля. Можно было поступить даже и так, чтобы перепродать в частные &lt;руки&gt; имение (разумеется, если не захочется самому хозяйничать), оставивши при себе беглых и мертвецов. Тогда представлялась и другая выгода: можно было вовсе улизнуть из этих мест и не заплатить Скудронжогле денег, взятых у него взаймы. Словом, всячески, как ни оборачивал он это дело, видел, что во всяком случае покупка была выгодна. Он почувствовал удовольствие, — удовольствие оттого, что стал теперь помещиком, помещиком не фантастическим, но действительным, помещиком, у которого есть уже и земли, и угодья, и люди — люди не мечтательные, не в воображенье пребываемые, но существующие. И понемногу начал он и подпрыгивать, и потирать себе руки, и подпевать, и приговаривать, и вытрубил на кулаке, приставивши его себе ко рту, как бы на трубе, какой-то марш, и даже выговорил вслух несколько поощрительных слов и названий себе самому, вроде мордашки и каплунчика. Но потом, вспомнивши, что он не один, притихнул вдруг, постарался кое-как замять неумеренный порыв восторгновенья, и когда Платонов, принявши кое-какие из этих звуков за обращенную к нему речь, спросил у него: «Чего?» — он отвечал: «Ничего».

Тут только, оглянувшись вокруг себя, он заметил, что они ехали прекрасною рощей; миловидная березовая ограда тянулась у них справа и слева. Между дерев мелькала белая каменная церковь. В конце улицы показался господин, шедший к ним навстречу, в картузе, с суковатой палкой в руке. Облизанный аглицкий пес на высоких ножках бежал перед ним.

— Стой! — сказал Платонов кучеру и выскочил из коляски.

Чичиков вышел вслед за ним также из коляски. Они пошли пешком навстречу господину. Ярб уже успел облобызаться с аглицким псом, с которым, как видно, был знаком уже давно, потому, что принял равнодушно в свою толстую морду живое лобызанье Азора (так назывался аглицкий пес). Проворный пес, именем Азор, облобызавши Ярба, подбежал к Платонову, лизнул проворным языком ему руки, вскочил на грудь Чичикова с намереньем лизнуть его в губы, но не достал и, оттолкнутый им, побежал снова к Платонову, пробуя лизнуть его хоть в ухо.

Платон и господин, шедший навстречу, в это время сошлись и обнялись.

— Помилуй, брат Платон! что это ты со мною делаешь? — живо спросил господин.

— Как что? — равнодушно отвечал Платонов.

— Да как же в самом деле: три дни от тебя ни слуху ни духу! Конюх от Петуха привел твоего жеребца. «Поехал, говорит, с каким-то барином». Ну, хоть бы слово сказал: куцы, зачем, на сколько времени? Помилуй, братец, как же можно этак поступать? А я Бог знает чего не передумал в эти дни!

— Ну что ж делать? позабыл, — сказал Платонов. — Мы заехали к Константину Федоровичу… Он тебе кланяется, сестра также. Рекомендую тебе Павла Ивановича Чичикова. Павел Иванович, — брат Василий. Прошу полюбить его так же, как и меня.

Брат Василий и Чичиков, снявши картузы, поцеловались.

«Кто бы такой был этот Чичиков? — думал брат Василий. — Брат Платон на знакомства неразборчив и, верно, не узнал, что он за человек». И оглянул он Чичикова, насколько позволяло приличие, и увидел, что он стоял, несколько наклонивши голову и сохранив приятное выраженье в лице.

Со своей стороны Чичиков оглянул также, насколько позволяло приличие, брата Василия. Он был ростом пониже Платона, волосом темней его и лицом далеко не так красив; но в чертах его лица было много жизни и одушевленья. Видно было, что он не пребывал в дремоте и спячке.

— Знаешь ли, Василий, что я придумал? — сказал брат Платон.

— Что? — спросил Василий.

— Проездиться по святой Руси, вот именно с Павлом Ивановичем: авось-либо это размычет и растеребит хандру мою.

— Как же так вдруг решился?.. — начал было говорить Василий, озадаченный не на шутку таким решеньем, и чуть было не прибавил: «И еще замыслил ехать с человеком, которого видишь в первый раз, который, может быть, и дрянь, и черт знает что!» И, полный недоверия, стал он рассматривать искоса Чичикова и увидел, что он держался необыкновенно прилично, сохраняя все то же приятное наклоненье головы несколько набок и почтительно-приветное выражение в лице, так что никак нельзя было узнать, какого роду был Чичиков.

В молчанье они пошли все трое по дороге, по левую руку которой находилась мелькавшая промеж дерев белая каменная церковь, по правую — начинавшие показываться, также промеж дерев, строенья господского двора. Наконец показались и ворота. Они вступили на двор, где был старинный господский дом под высокой крышей. Две огромные липы, росшие посреди двора, покрывали почти половину его своею тенью. Сквозь опущенные вниз развесистые их ветви едва сквозили стены дома, находившегося позади их. Под липами стояло несколько длинных скамеек. Брат Василий пригласил Чичикова садиться. Чичиков сел, и Платонов сел. По всему двору разливалось благоуханье цветущих сиреней и черемух, которые, нависши отовсюду из саду в двор через миловидную березовую ограду, кругом его обходившую, казалися цветущею цепью или бисерным ожерельем, его короновавшим.

Ухватливый и ловкий детина лет семнадцати, в красивой рубашке розовой ксандрейки, принес и поставил перед ними графины с водой и разноцветными квасами всех сортов, шипевшими, как газовые лимонады. Поставивши пред ними графины, он подошел к дереву и, взявши прислоненный к нему заступ, отправился в сад. У братьев Платоновых вся дворня работала в саду, все слуги были садовники, или лучше сказать, слуг не было, но садовники исправляли иногда эту должность. Брат Василий все утверждал, что без слуг можно обойтись. Подать что-нибудь может всякий, и для этого не стоит заводить особого сословья; что будто русский человек по тех пор только хорош, и расторопен, и красив, и развязен, и много работает, покуда он ходит в рубашке и зипуне, но что как только заберется в немецкий сертук — станет и неуклюж, и некрасив, и нерасторопен, и лентяй. Он утверждал, что и чистоплотность у него содержится по тех пор, покуда он еще носит рубашку и зипун, и что, как только заберется в немецкий сертук — и рубашки не переменяет, и в баню не ходит, и спит в сертуке, и заведутся у него под сертуком и клопы, и блохи, и черт знает что. В этом, может быть, он был и прав. В деревне их народ одевался как-то особенно щеголевато и опрятно, и таких красивых рубашек и зипунов нужно было далеко поискать.

— Не угодно ли вам прохладиться? — сказал брат Василий Чичикову, указывая на графины. — Это квасы нашей фабрики; ими издавна славится дом наш.

Чичиков налил стакан из первого графина — точно липец, который он некогда пивал в Польше: игра как у шампанского, а газ так и шибнул приятным кручком изо рта в нос.

— Нектар! — сказал Чичиков. Выпил стакан от другого графина — еще лучше.

— В какую же сторону и в какие места предполагаете преимущественно ехать? — спросил брат Василий.

— Еду я, — сказал Чичиков, потирая себе рукой по колену, в сопровожденье легкого покачиванья всего туловища и наклоняя голову набок, — не столько по своей нужде, сколько по нужде другого. Генерал Бетрищев, близкий приятель и, можно сказать, благотворитель, просил навестить родственников. Родственники, конечно, родственниками, но отчасти, так сказать, и для самого себя, ибо, — не говоря уже о пользе в геморроидальном отношении, — видеть свет и коловращенье людей — есть уже само по себе, так сказать, живая книга и вторая наука.

Брат Василий задумался. «Говорит этот человек несколько витиевато, но в словах его есть правда, — думал &lt;он&gt;. — Брату моему Платону недостает познания людей, света и жизни». Несколько помолчав, сказал так вслух:

— Я начинаю думать, Платон, что путешествие может, точно, расшевелить тебя. У тебя душевная спячка. Ты просто заснул, и заснул не от пресыщения или усталости, но от недостатка живых впечатлений и ощущений. Вот я совершенно напротив. Я бы очень желал не так живо чувствовать и не так близко принимать к сердцу все, что ни случается.

— Вольно ж принимать все близко к сердцу! — сказал Платон. — Ты выискиваешь себе беспокойства и сам сочиняешь себе тревоги.

— Как сочинять, когда и без того на всяком шагу неприятность? — сказал Василий. — Слышал ты, какую без тебя сыграл с нами штуку Леницын? Захватил пустошь, где у нас празднуют Красную горку.

— Не знает, потому и захватил, — сказал Платон, — человек новый, только что приехал из Петербурга. Ему нужно объяснить, растолковать.

— Знает, очень знает. Я посылал ему сказать, но он отвечал грубостью.

— Тебе нужно было съездить самому растолковать. Переговори с ним сам.

— Ну, нет. Он чересчур уже заважничал. Я к нему не поеду. Поезжай, если хочешь, ты.

— Я бы поехал, но ведь я не мешаюсь. Он может меня и провести и обмануть.

— Да если угодно, так я поеду, — сказал Чичиков.

Василий взглянул на него и подумал: «Экой охотник ездить!»

— Вы мне подайте только понятие, какого рода он человек, — сказал Чичиков, — и в чем дело.

— Мне совестно наложить на вас такую неприятную комиссию, потому что одно изъяснение с таким человеком для меня уже неприятная комиссия. Надобно вам сказать, что он из простых, мелкопоместных дворян нашей губернии, выслужился в Петербурге, вышел кое-как в люди, женившись там на чьей-то побочной дочери, и заважничал. Задает здесь тоны. Да у нас в губернии, слава Богу, народ живет не глупый: мода нам не указ, а Петербург — не Церковь.

— Конечно, — сказал Чичиков, — а дело в чем?

— А дело, по-настоящему, вздор. У него нет достаточно земли, — ну, он и захватил чужую пустошь, то есть он рассчитывал, что она не нужна, и о ней хозяева &lt;забыли&gt;, а у нас, как нарочно, уже испокон века собираются крестьяне праздновать там Красную горку. По этому-то поводу я готов пожертвовать лучше другими, лучшими землями, чем отдать ее. Обычай для меня — святыня.

— Стало быть, вы готовы уступить ему другие земли?

— То есть, если бы он не так со мной поступил; но он хочет, как я вижу, знаться судом. Пожалуй, посмотрим, кто выиграет. Хоть на плане и не так ясно, но есть свидетели — старики еще живы и помнят.

«Гм! — подумал Чичиков. — Оба-то, как вижу, с душком». И сказал вслух:

— А мне кажется, что это дело обделать можно миролюбно. Все зависит от посредника. Письмен…&lt;ref&gt;''В рукописи отсутствуют две страницы. В первом издании глав второго тома «Мертвых душ» (1855) примечание: «Здесь пропуск, в котором, вероятно, содержался рассказ о том, как Чичиков отправился к помещику Леницыну».''&lt;/ref&gt;

…что и для вас самих будет очень выгодно перевесть, например, на мое имя всех умерших душ, какие по сказкам последней ревизии числятся в имениях ваших, так, чтобы я за них платил подати. А чтобы не подать какого соблазна, то передачу эту вы совершите посредством купчей крепости, как бы эти души были живые.

«Вот тебе на! — подумал Леницын. — Это что-то престранное». И несколько даже отодвинулся со стулом назад, потому что совершенно озадачился.

— Я никак в том не сомневаюсь, что вы на это дело совершенно будете согласны, — сказал Чичиков, — потому что это дело совершенно в том роде, как мы сейчас говорили. Совершенно оно будет между солидными людьми втайне, и соблазна никому.

Что тут делать? Леницын очутился в затруднительном положении. Он никак не мог предвидеть, чтобы мнение, им незадолго изъявленное, привело его к такому быстрому осуществленью на деле. Предложение было до крайности неожиданно. Конечно, ничего вредоносного ни для кого не могло быть в этом поступке: помещики все равно заложили бы также эти души наравне с живыми, стало быть, казне убытку не может быть никакого; разница в том, что они были бы в одних руках, а тогда были бы в разных. Но тем не менее он затруднился. Он был законник и делец, и делец в хорошую сторону: неправо не решил бы он дела ни за какие подкупы. Но тут он остановился, не зная, какое имя дать этому действию — правое ли оно, или неправое. Если бы кто-нибудь другой обратился к нему с таким предложением, он мог бы сказать: «Это вздор! пустяки! Я не хочу играть в куклы или дурачиться». Но гость уже так ему понравился, так они сошлись во многом насчет успехов просвещенья и наук, — как отказать? Леницын находился в презатруднительном положении.

Но в это время, точно как будто затем, чтобы помочь горю, вошла в комнату молодая курносенькая хозяйка, супруга Леницына, и бледная, и худенькая, и низенькая, и одетая со вкусом, как все петербургские дамы. За нею был вынесен мамкой на руках ребенок-первенец, плод нежной любви недавно бракосочетавшихся супругов. Чичиков, разумеется, подошел тот же час к даме и, не говоря уже о приличном приветствии, одним приятным наклоненьем головы набок много расположил ее в свою пользу. Затем подбежал к ребенку. Тот было разревелся; но, однако же, Чичикову удалось словами: «Агу, агу, душенька!» — пощелкиваньем пальцев и сердоликовой печаткой от часов переманить его на руки к себе. Взявши его к себе на руки, начал он приподымать его кверху и тем возбудил в ребенке приятную усмешку, которая очень обрадовала обоих родителей.

Но от удовольствия ли, или от чего-нибудь другого, ребенок вдруг повел себя нехорошо. Жена Леницына закричала:

— Ах, Боже мой! он вам испортил весь фрак!

Чичиков посмотрел: рукав новешенького фрака был весь испорчен. «Пострел бы тебя побрал, чертенок проклятый!» — пробормотал он в сердцах про себя.

Хозяин, и хозяйка, и мамка — все побежали за одеколоном; со всех сторон принялись его вытирать.

— Ничего, ничего, совершенно ничего, — говорил Чичиков. — Может ли что-нибудь невинный ребенок? — И в то же время думал про себя: «Да ведь как метко обделал канальчонок проклятый!» — Золотой возраст! — сказал он, когда уже его совершенно вытерли и приятное выражение возвратилось на его лицо.

— А ведь точно, — сказал хозяин, обратившись к Чичикову, тоже с приятной улыбкой, — что может быть завидней ребяческого возраста: никаких забот, никаких мыслей о будущем…

— Состоянье, на которое можно сей же час поменяться, — сказал Чичиков.

— За глаза, — сказал Леницын.

Но, кажется, оба соврали: предложи им такой обмен, они бы тут же на попятный двор. Да и что за радость сидеть у мамки на руках да портить фраки!

Молодая хозяйка и первенец удалились с мамкой, потому что и на нем требовалось кое-что поправить: наградив Чичикова, он и себя не позабыл.

Это, по-видимому, незначительное обстоятельство совершенно преклонило хозяина к удовлетворению Чичикова. Как, в самом деле, отказать такому гостю, который столько ласк оказал его малютке и великодушно поплатился за то собственным фраком? Леницын думал так: «Почему ж, в самом деле, не исполнить его просьбы, если уж такое его желание?»&lt;ref&gt;''Окончание главы в рукописи отсутствует.''&amp;&lt;/ref&gt;.

=== &lt;Заключительная глава&gt;&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt; ===
&lt;center&gt;&lt;sup&gt;1&lt;/sup&gt;'' Из более ранней, чем остальные главы, редакции.''&lt;/center&gt;

В то самое время, когда Чичиков в персидском новом халате из золотистой термаламы, развалясь на диване, торговался с заезжим контрабандистом-купцом жидовского происхождения и немецкого выговора, и перед ними уже лежали купленная штука первейшего голландского полотна на рубашки и две бумажные коробки с отличнейшим мылом первостатейнейшего свойства (это было мыло то именно, которое он некогда приобретал на радзивилловской таможне; оно имело действительно свойство сообщать нежность и белизну щекам изумительную), — в то время, когда он, как знаток, покупал эти необходимые для воспитанного человека продукты, раздался гром подъехавшей кареты, отозвавшийся легким дрожаньем комнатных окон и стен, и вошел его превосходительство Алексей Иванович Леницын.

— На суд вашего превосходительства представляю: каково полотно, и каково мыло, и какова эта вчерашнего дни купленная вещица! — При этом Чичиков надел на голову ермолку, вышитую золотом и бусами, и очутился, как персидский шах, исполненный достоинства и величия.

Но его превосходительство, не отвечая на вопрос, сказал с озабоченным видом:

— Мне нужно с вами поговорить об деле.

В лице его заметно было расстройство. Почтенный купец немецкого выговора был тот же час выслан, и они остались &lt;одни&gt;.

— Знаете ли вы, какая неприятность? Отыскалось другое завещание старухи, сделанное назад тому пять &lt;лет&gt;. Половина именья отдается на монастырь, а другая — обеим воспитанницам пополам и ничего больше никому.

Чичиков оторопел.

— Ну это завещанье — вздор. Оно ничего не значит, оно уничтожено вторым.

— Но ведь это не сказано в последнем завещании, что им уничтожается первое.

— Это само собою разумеется: последнее уничтожает первое. Первое завещанье никуда не годится. Я знаю хорошо волю покойницы. Я был при ней. Кто его подписал? кто были свидетели?

— Засвидетельствовано оно, как следует, в суде. Свидетелем был бывший совестный судья Бурмилов и Хаванов.

«Худо, — подумал Чичиков, — Хаванов, говорят, честен; Бурмилов — старый ханжа, читает по праздникам Апостола в церквах».

— Но вздор, вздор, — сказал он вслух и тут же почувствовал решимость на все штуки. — Я знаю это лучше: я участвовал при последних минутах покойницы. Мне это лучше всех известно. Я готов присягнуть самолично.

Слова эти и решимость на минуту успокоили Леницына. Он был очень взволнован и уже начинал было подозревать, не было ли со стороны Чичикова какой-нибудь фабрикации относительно завещания. Теперь укорил себя в подозрении. Готовность присягнуть была явным доказательством, что Чичиков &lt;невинен&gt;. Не знаем мы, точно ли достало бы духу у Павла Ивановича присягнуть на святом, но сказать это достало духа.

— Будьте покойны, я переговорю об этом деле с некоторыми юрисконсультами. С вашей стороны тут ничего не должно прилагать; вы должны быть совершенно в стороне. Я же теперь могу жить в городе, сколько мне угодно.

Чичиков тот же час приказал подать экипаж и отправился к юрисконсульту. Этот юрисконсульт был опытности необыкновенной. Уже пятнадцать лет как он находился под судом, и так умел распорядиться, что никак нельзя было отрешить от должности.

Все знали его, за подвиги его следовало бы шесть раз уже послать на поселенье. Кругом и со всех сторон был он в подозрениях, но никаких нельзя было возвести явных и доказанных улик. Тут было действительно что-то таинственное, и его бы можно было смело признать колдуном, если бы история, нами описанная, принадлежала временам невежества.

Юрисконсульт поразил холодностью своего вида, замасленностью своего халата, представлявшего совершенную противуположносгь хорошим мебелям красного дерева, золотым часам под стеклянным колпаком, люстре, сквозившей сквозь кисейный чехол, ее сохранявший, и вообще всему, что было вокруг и носило на себе яркую печать блистательного европейского просвещения.

Не останавливаясь, однако ж, скептической наружностью юрисконсульта, Чичиков объяснил затруднительные пункты дела и в заманчивой перспективе изобразил необходимо последующую благодарность за добрый совет и участие.

Юрисконсульт отвечал на это изображеньем неверности всего земного и дал тоже искусно заметить, что журавль в небе ничего не значит, а нужно синицу в руку.

Нечего делать: нужно было дать синицу в руки. Скептическая холодность философа вдруг исчезла. Оказалось, что это был наидобродушнейший человек, наиразговорчивый и наиприятнейший в разговорах, не уступавший ловкостью оборотов самому Чичикову.

— Позвольте вам вместо того чтобы заводить длинное дело, вы, верно, не хорошо рассмотрели самое завещание: там, верно, есть какая-нибудь приписочка. Вы возьмите его на время к себе. Хотя, конечно, подобных вещей на дом брать запрещено, но если хорошенько попросить некоторых чиновников… Я с своей стороны употреблю мое участие.

«Понимаю», — подумал Чичиков и сказал:

— В самом деле, я, точно, хорошо не помню, есть ли там приписочка, или нет, — точно как будто и не сам писал это завещание.

— Лучше всего вы это посмотрите. Впрочем, во всяком случае, — продолжал он весьма добродушно, — будьте всегда покойны и не смущайтесь ничем, даже если бы и хуже что произошло. Никогда и ни в чем не отчаивайтесь: нет дела неисправимого. Смотрите на меня: я всегда покоен. Какие бы ни были возводимы на меня казусы, спокойствие мое непоколебимо.

Лицо юрисконсульта-философа пребывало действительно в необыкновенном спокойствии, так что Чичиков много…&lt;ref&gt;''Фраза в рукописи не дописана.''&lt;/ref&gt;.

— Конечно, это первая вещь, — сказал &lt;он&gt;. — Но согласитесь, однако ж, что могут быть такие случаи и дела, такие дела и такие поклепы со стороны врагов, и такие затруднительные положения, что отлетит всякое спокойствие.

— Поверьте мне, это малодушие, — отвечал очень покойно и добродушно философ-юрист. — Старайтесь только, чтобы производство дела было все основано на бумагах, чтобы на словах ничего не было. И как только увидите, что дело идет к развязке и удобно к решению, старайтесь — не то чтобы оправдывать и защищать себя, — нет, просто спутать новыми вводными и так посторонними статьями.

— То есть, чтобы…

— Спутать, спутать, — и ничего больше, — отвечал философ, — ввести в это дело посторонние, другие обстоятельства, которые запутали &lt;бы&gt; сюда и других, сделать сложным — и ничего больше. И там пусть приезжий петербургский чиновник разбирает. Пусть разбирает, пусть его разбирает! — повторил он, смотря с необыкновенным удовольствием в глаза Чичикову, как смотрит учитель ученику, когда объясняет ему заманчивое место из русской грамматики.

— Да, хорошо, если подберешь такие обстоятельства, которые способны пустить в глаза мглу, — сказал Чичиков, смотря тоже с удовольствием в глаза философа, как ученик, который понял заманчивое место, объясняемое учителем.

— Подберутся обстоятельства, подберутся! Поверьте: от частого упражнения и голова сделается находчивою. Прежде всего помните, что вам будут помогать. В сложности дела выигрыш многим: и чиновников нужно больше, и жалованья им больше… Словом, втянуть в дело побольше лиц. Нет нужды, что иные напрасно попадут: да ведь им же оправдаться легко, им нужно отвечать на бумаги, им нужно окупиться… Вот уж и хлеб… Поверьте мне, что, как только обстоятельства становятся критические, первое дело спутать. Так можно спутать, так все перепутать, что никто ничего не поймет. Я почему спокоен? Потому что знаю: пусть только дела мои пойдут похуже, да я всех впутаю в свое — и губернатора, и вице-губернатора, и полицеймейстера, и казначея, — всех запутаю. Я знаю все их обстоятельства: и кто на кого сердится, и кто на кого дуется, и кто кого хочет упечь. Там, пожалуй, пусть их выпутываются, да покуда они выпутаются, другие успеют нажиться. Ведь только в мутной воде и ловятся раки. Все только ждут, чтобы запутать. — Здесь юрист-философ посмотрел Чичикову в глаза опять с тем наслаждением, с каким учитель объясняет ученику еще заманчивейшее место из русской грамматики.

«Нет, этот человек, точно, мудрец», — подумал про себя Чичиков и расстался с юрисконсультом в наиприятнейшем и в наилучшем расположении духа.

Совершенно успокоившись и укрепившись, он с небрежною ловкостью бросился на эластические подушки коляски, приказал Селифану откинуть кузов назад (к юрисконсульту он ехал с поднятым кузовом и даже застегнутой кожей) и расположился, точь-в-точь как отставной гусарский полковник или сам Вишнепокромов — ловко подвернувши одну ножку под другую, обратя с приятностью ко встречным лицо, сиявшее из-под шелковой новой шляпы, надвинутой несколько на ухо. Селифану было приказано держать направленье к гостиному двору. Купцы, и приезжие и туземные, стоя у дверей лавок, почтительно снимали шляпы, и Чичиков, не без достоинства, приподнимал им в ответ свою. Многие из них уже были ему знакомы; другие были хоть приезжие, но, очарованные ловким видом умеющего держать себя господина, приветствовали его, как знакомые. Ярмарка в городе Тьфуславле не прекращалась. Отошла конная и земледельческая, началась — с красными товарами для господ просвещенья высшего. Купцы, приехавшие на колесах, располагали назад не иначе возвращаться, как на санях.

— Пожалуте-с, пожалуте-с! — говорил у суконной лавки, учтиво рисуясь, с открытою головою, немецкий сюртук московского шитья, с шляпой в руке на отлете, только чуть державший двумя пальцами бритый круглый подбородок и выраженье тонкости просвещенья в лице.

Чичиков вошел в лавку.

— Покажите-ка мне, любезнейший, суконца.

Благоприятный купец тотчас приподнял вверх открывавшуюся доску с стола и, сделавши таким образом себе проход, очутился в лавке, спиною к товару и лицом к покупателю.

Ставши спиной к товарам и лицом к покупателю, купец, с обнаженной головою и шляпой на отлете, еще раз приветствовал Чичикова. Потом надел шляпу и, приятно нагнувшись, обеими же руками упершись в сгол, сказал так:

— Какого рода сукон-с? английских мануфактур или отечественной фабрикации предпочитаете?

— Отечественной фабрикации, — сказал Чичиков, — но только именно лучшего сорта, который называется аглицким.

— Каких цветов пожелаете иметь? — вопросил купец, все так &lt;же&gt; приятно колеблясь на двух упершихся в стол руках.

— Цветов темных, оливковых или бутылочных с искрою, приближающихся, так сказать, к бруснике, — сказал Чичиков.

— Могу сказать, что получите первейшего сорта, лучше которого &lt;нет&gt; в обеих столицах, — говорил купец, потащившись доставать сверху штуку; бросил ее ловко на сгол, разворотил с другого конца и поднес к свету. — Каков отлив-с! Самого модного, последнего вкуса!

Сукно блистало, как шелковое. Купец чутьем пронюхал, что пред ним стоит знаток сукон, и не захотел начинать с десятирублевого.

— Порядочное, — сказал Чичиков, слегка погладивши. — Но знаете ли, почтеннейший? покажите мне сразу то, что вы напоследок показываете, да и цвету больше того… больше искрасна, чтобы искры были.

— Понимаю-с: вы истинно желаете такого цвета, какой нонче в Петербурге &lt;в моду&gt; входит. Есть у меня сукно отличнейшего свойства. Предуведомляю, что высокой цены, но и высокого достоинства.

— Давайте.

О цене ни слова.

Штука упала сверху. Купец ее развернул еще с большим искусством, поймал другой конец и развернул точно шелковую материю, поднес ее Чичикову так, что &lt;тот&gt; имел возможность не только рассмотреть его, но даже понюхать, сказавши только:

— Вот-с сукно-с! цвету наваринского дыму с пламенем.

О цене условились. Железный аршин, подобный жезлу чародея, отхватал тут же Чичикову на фрак &lt;и&gt; на панталоны. Сделавши ножницами нарезку, купец произвел обеими руками ловкое дранье сукна во всю его ширину, при окончанье которого поклонился Чичикову с наиобольстительнейшею приятностью. Сукно тут же было свернуто и ловко заворочено в бумагу; сверток завертелся под легкой бечевкой. Чичиков хотел было лезть в карман, но почувствовал &lt;что&gt; поясницу его приятно окружает чья-то весьма деликатная рука, и уши его услышали:

— Что вы здесь покупаете, почтеннейший?

— А, приятнейше неожиданная встреча! — сказал Чичиков.

— Приятное столкновенье, — сказал голос того же самого, который окружил его поясницу. Это был Вишнепокромов. — Готовился было пройти лавку без вниманья, вдруг вижу знакомое лицо — как отказаться от приятного удовольствия! Нечего сказать, сукна в этом году несравненно лучше. Ведь это стыд, срам! Я никак не мог было отыскать… Я готов тридцать рублей, сорок рублей… возьми пятьдесят даже, но дай хорошего. По мне, или иметь вещь, которая бы, точно, была уже отличнейшая, или уж лучше вовсе не иметь. Не так ли?

— Совершенно так! — сказал Чичиков. — Зачем же трудиться, как не затем, чтобы, точно, иметь хорошую вещь?

— Покажите мне сукна средних цен, — раздался позади голос, показавшийся Чичикову знакомым. Он оборотился: это был Хлобуев. По всему видно было, что он покупал сукно не для прихоти, потому что сертучок был больно протерт.

— Ах, Павел Иванович! позвольте мне с вами наконец поговорить. Вас нигде не встретишь. Я был несколько раз — все вас нет и нет.

— Почтеннейший, я так был занят, что, ей-ей, нет времени. — Он поглядел по сторонам, как бы от объясненья улизнуть, и увидел входящего в лавку Муразова. — Афанасий Васильевич! Ах, Боже мой! — сказал Чичиков. — Вот приятное столкновение!

И вслед за ним повторил Вишнепокромов:

— Афанасий Васильевич!

&lt;Хлобуев&gt; повторил:

— Афанасий Васильевич!

И, наконец, благовоспитанный купец, отнеся шляпу от головы настолько, сколько могла рука, и, весь подавшись вперед, произнес:

— Афанасию Васильевичу наше нижайшее почтенье!

На лицах напечатлелась та собачья услужливость, какую оказывает миллионщикам собачье отродье людей.

Старик раскланялся со всеми и обратился прямо к Хлобуеву:

— Извините меня: я, увидевши издали, как вы вошли в лавку, решился вас побеспокоить. Если вам будет после свободно и по дороге мимо моего дома, так сделайте милость, зайдите на малость времени. Мне с вами нужно будет переговорить.

Хлобуев сказал:

— Очень хорошо, Афанасий Васильевич.

— Какая прекрасная погода у нас, Афанасий Васильевич, — сказал Чичиков.

— Не правда ли, Афанасий Васильевич, — подхватил Вишнепокромов, — ведь это необыкновенно.

— Да-с, благодаря Бога недурно. Но нужно бы дождичка для посева.

— Очень, очень бы нужно, — сказал Вишнепокромов, — даже и для охоты хорошо.

— Да, дождичка бы очень не мешало, — сказал Чичиков, которому не нужно было дождика, но как уже приятно согласиться с тем, у кого миллион.

И старик, раскланявшись снова со всеми, вышел.

— У меня просто голова кружится, — сказал Чичиков, — как подумаешь, что у этого человека десять миллионов. Это просто даже невероятно.

— Противузаконная, однако ж, вещь, — сказал Вишнепокромов, — капиталы не должны быть в одних &lt;руках&gt;. Это теперь предмет трактатов во всей Европе. Имеешь деньги, — ну, сообщай другим: угощай, давай балы, производи благодетельную роскошь, которая дает хлеб мастерам, ремесленникам.

— Это я не могу понять, — сказал Чичиков. — Десять миллионов — и живет как простой мужик! Ведь это с десятью мильонами черт знает что можно сделать. Ведь это можно так завести, что и общества другого у тебя не будет, как генералы да князья.

— Да-с, — прибавил купец, — у Афанасия Васильевича при всех почтенных качествах непросветительности много. Если купец почтенный, так уж он не купец, он некоторым образом есть уже негоциант. Я уж тогда должен себе взять и ложу в театре, и дочь уж я за простого полковника — нет-с, не выдам: я за генерала, иначе я ее не выдам. Что мне полковник? Обед мне уж должен кондитер поставлять, а не то что кухарка…

— Да что говорить! помилуйте, — сказал Вишнепокромов, — с десятью миллионами чего не сделать? Дайте мне десять миллионов, — вы посмотрите, что я сделаю!

«Нет, — подумал Чичиков, — ты-то не много сделаешь толку с десятью миллионами. А вот если б мне десять миллионов, я бы, точно, кое-что сделал».

«Нет, если бы мне теперь, после этих страшных опытов, десять миллионов! — подумал Хлобуев. — Э, теперь бы я не так: опытом узнаешь цену всякой копейки». И потом, минуту подумавши, спросил себя внутренне: «Точно ли бы теперь умней распорядился?» И, махнувши рукой, прибавил: «Кой черт! я думаю, так же бы растратил, как и прежде», — и вышел из лавки, сгорая жела&lt;нием&gt; знать, что объявит ему Муразов.

— Вас жду, Петр Петрович! — сказал Муразов, увидевши входящего Хлобуева. — Пожалуста ко мне в комнатку.

И он повел Хлобуева в комнатку, уже знакомую читателю, неприхотливее которой нельзя было найти и у чиновника, получающего семьсот рублей в год жалованья.

— Скажите, ведь теперь, я полагаю, обстоятельства ваши получше? После тетушки все-таки вам досталось кое-что?

— Да как вам сказать, Афанасий Васильевич? Я не знаю, лучше ли мои обстоятельства. Мне досталось всего пя&lt;тьдесят&gt; душ крестьян и тридцать тысяч денег, которыми я должен был расплатиться с частью моих долгов, — и у меня вновь ровно ничего. А главное дело, что дело по этому завещанью самое нечистое. Тут, Афанасий Васильевич, завелись такие мошенничества! Я вам сейчас расскажу, и вы подивитесь, что такое делается. Этот Чичиков…

— Позвольте, Петр Петрович: прежде чем говорить об этом Чичикове, позвольте поговорить собственно о вас. Скажите мне: сколько, по вашему заключению, было бы для вас удовлетворительно и достаточно затем, чтобы совершенно выпутаться из обстоятельств?

— Мои обстоятельства трудные, — сказал Хлобуев. — Да чтобы выпутаться из обстоятельств, расплатиться совсем и быть в возможности жить самым умеренным образом, мне нужно по крайней мере сто тысяч, если не больше. Словом, мне это невозможно.

— Ну, если бы это у вас было, как бы вы тогда повели жизнь свою?

— Ну, я бы тогда нанял себе квартирку, занялся бы воспитаньем детей, потому что мне самому не служить: я уж никуды не гожусь.

— А почему ж вы никуды не годитесь?

— Да куды ж мне, сами посудите! Мне нельзя начинать с канцелярского писца. Вы позабыли, что у меня семейство. Мне сорок, у меня уж и поясница болит, я обленился; а должности мне поважнее не дадут; я ведь не на хорошем счету. Я признаюсь вам: я бы и сам не взял наживной должности. Я человек хоть и дрянной, и картежник, и все что хотите, но взятков брать я не стану. Мне не ужиться с Красноносовым да Самосвистовым.

— Но все, извините-с, я не могу понять, как же быть без дороги; как идти не по дороге; как ехать, когда нет земли под ногами; как плыть, когда челн не на воде? А ведь жизнь — путешествие. Извините, Петр Петрович, те господа ведь, про которых вы говорите, всё же они на какой-нибудь дороге, всё же они трудятся. Ну, положим, как-нибудь своротили, как случается со всяким грешным; да есть надежда, что опять набредут. Кто идет — нельзя, чтоб не пришел; есть надежда, что и набредет. Но как тому попасть на какую-нибудь дорогу, кто остается праздно? Ведь дорога не придет ко мне.

— Поверьте мне, Афанасий Васильевич, я чувствую совершенно справедливость &lt;вашу&gt;, но говорю вам, что во мне решительно погибла, умерла всякая деятельность; не вижу я, что могу сделать какую-нибудь пользу кому-нибудь на свете. Я чувствую, что я решительно бесполезное бревно. Прежде, покамест был помоложе, так мне казалось, что все дело в деньгах, что если бы мне в руки сотни тысяч, я бы осчастливил множество: помог бы бедным художникам, завел бы библиотеки, полезные заведения, собрал бы коллекции. Я человек не без вкуса и, знаю, во многом мог бы гораздо лучше распорядиться тех наших богачей, которые все это делают бестолково. А теперь вижу, что и это суета, и в этом немного толку. Нет, Афанасий Васильевич, никуда не гожусь, ровно никуда, говорю вам. На малейшее дело не способен.

— Послушайте, Петр &lt;Петрович&gt;! Но ведь вы же молитесь, ходите в церковь, не пропускаете, я знаю, ни утрени, ни вечерни. Вам хоть и не хочется рано вставать, но ведь вы встаете и идете, — идете в четыре часа утра, когда никто не подымается.

— Это — другое дело, Афанасий Васильевич. Я это делаю для спасения души, потому что в убеждении, что этим хоть сколько-нибудь заглажу праздную жизнь, что как я ни дурен, но молитвы все-таки что-нибудь значат у Бога. Скажу вам, что я молюсь, — даже и без веры, но все-таки молюсь. Слышится только, что есть Господин, от Которого все зависит, как лошадь и скотина, которою пашем, знает чутьем того, &lt;кто&gt; запрягает.

— Стало быть, вы молитесь затем, чтобы угодить Тому, Которому молитесь, чтобы спасти свою душу, и это дает вам силы и заставляет вас подыматься рано с постели. Поверьте, что если &lt;бы&gt; вы взялись за должность свою таким образом, как бы в уверенности, что служите Тому, Кому вы молитесь, у вас бы появилась деятельность, и вас никто из людей не в силах &lt;был бы&gt; охладить.

— Афанасий Васильевич! вновь скажу вам — это другое. В первом случае я вижу, что я все-таки делаю. Говорю вам, что я готов пойти в монастырь и самые тяжкие, какие на меня ни наложат, труды и подвиги я буду исполнять там. Я уверен, что не мое дело рассуждать, что взыщется &lt;с тех&gt;, которые заставили меня делать; там я повинуюсь и знаю, что Богу повинуюсь.

— А зачем же так вы не рассуждаете и в делах света? Ведь и в свете мы должны служить Богу, а не кому иному. Если и другому кому служим, мы потому только служим, будучи уверены, что так Бог велит, а без того мы бы и не служили. Что ж другое все способности и дары, которые розные у всякого? Ведь это орудия моленья нашего: то — словами, а это делом. Ведь вам же в монастырь нельзя идти: вы прикреплены к миру, у вас семейство.

Здесь Муразов замолчал. Хлобуев тоже замолчал.

— Так вы полагаете, что если бы, например, у &lt;вас&gt; было двести тысяч, так вы могли &lt;бы&gt; упрочить жизнь и повести отныне жизнь расчетливее?

— То есть по крайней мере я займусь тем, что можно будет сделать, — займусь воспитаньем детей, буду иметь в возможности доставить им хороших учителей.

— А сказать ли вам на это, Петр Петрович, что чрез два года будете опять кругом в долгах, как шнурках?

Хлобуев несколько помолчал и начал с расстановкою:

— Однако ж нет, после этаких опытов…

— Да что ж опыты, — сказал Муразов. — Ведь я вас знаю. Вы человек с доброй душой: к вам придет приятель попросить взаймы — вы ему дадите; увидите бедного человека — вы захотите помочь; приятный гость придет к вам — захотите получше угостить, да и покоритесь первому доброму движенью, а расчет и позабываете. И позвольте вам наконец сказать по искренности, что детей-то своих вы не в состоянии воспитать. Детей своих воспитать может только тот отец, который уж сам выполнил долг свой. Да и супруга ваша… она и доброй души… она совсем не так воспитана, чтобы детей воспитать. Я даже думаю — извините меня, Петр Петрович, — не во вред ли детям будет даже и быть с вами!

Хлобуев призадумался; он начал себя мысленно осматривать со всех сторон и наконец почувствовал, что Муразов был прав отчасти.

— Знаете ли, Петр Петрович? отдайте мне на руки это — детей, дела; оставьте и семью вашу, и детей: я их приберегу. Ведь обстоятельства ваши таковы, что вы в моих руках; ведь дело идет к тому, чтобы умирать с голоду. Тут уже на все нужно решаться. Знаете ли вы Ивана Потапыча?

— И очень уважаю, даже несмотря на то что он ходит в сибирке.

— Иван Потапыч был миллионщик, выдал дочерей своих за чиновников, жил как царь; а как обанкрутился — что ж делать? — пошел в приказчики. Не весело-то было ему с серебряного блюда перейти за простую миску: казалось-то, что и руки ни к чему не подымались. Теперь Иван Потапыч мог бы хлебать с серебряного блюда, да уж не хочет. У него уж набралось бы опять, да он говорит: «Нет, Афанасий Иванович, служу я теперь уж не себе, и &lt;не&gt; для себя, а потому, что Бог так &lt;судил&gt;. По своей воле не хочу ничего делать. Слушаю вас, потому что Бога хочу слушаться, а не людей, и так как Бог устами лучших людей только говорит. Вы умнее меня, а потому не я отвечаю, а вы». Вот что говорит Иван Потапыч; а он, если сказать по правде, в несколько раз умнее меня.

— Афанасий Васильевич! вашу власть и я готов над собою &lt;признать&gt;, ваш слуга и что хотите: отдаюсь вам. Но не давайте работы свыше сил: я не Потапыч и говорю вам, что ни на что доброе не гожусь.

— Не я-с, Петр Петрович, наложу-с &lt;на&gt; вас, а так как вы хотели бы послужить, как говорите сами, так вот богоугодное дело. Строится в одном месте церковь доброхотным дательством благочестивых людей. Денег нестает, нужен сбор. Наденьте простую сибирку… ведь вы теперь простой человек, разорившийся дворянин и тот же нищий: что ж тут чиниться? — да с книгой в руках, на простой тележке и отправляйтесь по городам и деревням. От архиерея вы получите благословенье и шнурованную книгу, да и с Богом.

Петр Петрович был изумлен этой совершенно новой должностью. Ему, все-таки дворянину некогда древнего рода, отправиться с книгой в руках просить на церковь, притом трястись на телеге! А между тем вывернуться и уклониться нельзя: дело богоугодное.

— Призадумались? — сказал Муразов. — Вы здесь две службы сослужите: одну службу Богу, а другую — мне.

— Какую же вам?

— А вот какую. Так как вы отправитесь по тем местам, где я еще не был, так вы узнаете-с на месте все: как там живут мужички, где побогаче, где терпят нужду и в каком состоянье все. Скажу вам, что мужичков люблю оттого, может быть, что я и сам из мужиков. Но дело в том, что завелось меж ними много всякой мерзости. Раскольники там и всякие-с бродяги смущают их, против властей их восстановляют, против властей и порядков, а если человек притеснен, так он легко восстает. Что ж, будто трудно подстрекнуть человека, который, точно, терпит. Да дело в том, что не снизу должна начинаться расправа. Уж тогда плохо, когда пойдут на кулаки: уж тут толку не будет — только ворам пожива. Вы человек умный, вы рассмотрите, узнаете, где действительно терпит человек от других, а где от собственного неспокойного нрава, да и расскажете мне потом все это. Я вам на всякий случай небольшую сумму дам на раздачу тем, которые уже и действительно терпят безвинно. С вашей стороны будет также полезно утешить их словом и получше истолковать им то, что Бог велит переносить безропотно, и молиться в это время, когда несчастлив, а не буйствовать и расправляться самому. Словом, говорите им, никого не возбуждая ни против кого, а всех примиряя. Если увидите в ком противу кого бы то ни было ненависть, употребите все усилие.

— Афанасий Васильевич! дело, которое вы мне поручаете, — сказал Хлобуев, — святое дело; но вы вспомните, кому вы его поручаете. Поручить его можно человеку почти святой жизни, который бы и сам уже &lt;умел&gt; прощать другим.

— Да я и не говорю, чтобы все это вы исполнили, а по возможности, что можно. Дело-то в том, что вы все-таки приедете с познаньями тех мест, и будете иметь понятие, в каком положении находится тот край. Чиновник никогда не столкнется с лицом, да и мужик-то с ним не будет откровенен. А вы, прося на церковь, заглянете ко всякому — и к мещанину и к купцу, и будете иметь случай расспросить всякого. Говорю-с вам это по той причине, что генерал-губернатор особенно теперь нуждается в таких людях; и вы, мимо всяких канцелярских повышений, получите такое место, где не бесполезна будет ваша жизнь.

— Попробую, приложу старанья, сколько хватит сил, — сказал Хлобуев. И в голосе его было заметно ободренье, спина распрямилась, и голова приподнялась, как у человека, которому светит надежда. — Вижу, что вас Бог наградил разуменьем, и вы знаете иное лучше нас, близоруких людей.

— Теперь позвольте вас спросить, — сказал Муразов, — что ж Чичиков и какого роду &lt;дело&gt;?

— А &lt;про&gt; Чичикова я вам расскажу вещи неслыханные. Делает он такие дела… Знаете ли, Афанасий Васильевич, что завещание ведь ложное? Отыскалось настоящее, где все имение принадлежит воспитанницам.

— Что вы говорите? Да ложное-то завещание кто смастерил?

— В том-то и дело, что премерзейшее дело! Говорят, что Чичиков и что подписано завещание уже после смерти: нарядили какую-то бабу, наместо покойницы, и она уж подписала. Словом, дело соблазнительнейшее. Говорят, тысячи просьб поступило с разных сторон. К Марье Еремеевне теперь подъезжают женихи; двое уж чиновных лиц из-за нее дерутся. Вот какого роду дело, Афанасий Васильевич!

— Не слышал я об этом ничего, а дело, точно, не без греха. Павел Иванович Чичиков, признаюсь, для меня презагадочен, — сказал Муразов.

— Я подал от себя также просьбу, затем, чтобы напомнить, что существует ближайший наследник…

«А мне пусть их все передерутся, — думал Хлобуев, выходя. — Афанасий Васильевич не глуп. Он дал мне это порученье, верно, обдумавши. Исполнить его — вот и все». Он стал думать о дороге, в то время, когда Муразов все еще повторял в себе: «Презагадочный для меня человек Павел Иванович Чичиков! Ведь если бы с этакой волей и настойчивостью да на доброе дело!»

А между тем, в самом деле, по судам шли просьбы за просьбой. Оказались родственники, о которых и не слышал никто. Как птицы слетаются на мертвечину, так все налетело на несметное имущество, оставшееся после старухи. Доносы на Чичикова, на подложность последнего завещания, доносы на подложность и первого завещания, улики в покраже и в утаении сумм. Явились улики на Чичикова в покупке мертвых душ, в провозе контрабанды во время бытности его еще при таможне. Выкопали все, разузнали его прежнюю историю. Бог весть откуда все это пронюхали и знали. Только были улики даже и в таких делах, об которых, думал Чичиков, кроме его и четырех стен никто не знал. Покамест все это было еще судейская тайна и до ушей его не дошло, хотя верная записка юрисконсульта, которую он вскоре получил, несколько дала ему понять, что каша заварится. Записка была краткого содержания: «Спешу вас уведомить, что по делу будет возня: но помните, что тревожиться никак не следует. Главное дело — спокойствие. Обделаем все». Записка эта успокоила совершенно его. «Этот человек, точно гений», — сказал Чичиков.

В довершение хорошего, портной в это время принес &lt;платье&gt;. &lt;Чичиков&gt; получил желанье сильное посмотреть на самого себя в новом фраке наваринского пламени с дымом. Натянул штаны, которые обхватили его чудесным образом со всех сторон, так что хоть рисуй. Ляжки так славно обтянуло, икры тоже, сукно обхватило все малости, сообща им еще большую упругость. Как затянул он позади себя пряжку, живот стал точно барабан. Он ударил по нем тут щеткой, прибавив: «Ведь какой дурак, а в целом он составляет картину!» Фрак, казалось, был сшит еще лучше штанов: ни морщинки, все бока обтянул, выгнулся на перехвате, показавши весь его перегиб. Под правой мышкой немного жало, но от этого еще лучше прихватывало на талии. Портной, который стоял в полном торжестве, говорил только: «Будьте покойны, кроме Петербурга, нигде так не сошьют». Портной был сам из Петербурга и на вывеске выставил: «Иностранец из Лондона и Парижа». Шутить он не любил и двумя городами разом хотел заткнуть глотку всем другим портным, так, чтобы впредь никто не появился с такими городами, а пусть себе пишет из какого-нибудь «Карлсеру» или «Копенгара».

Чичиков великодушно расплатился с портным и, оставшись один, стал рассматривать себя на досуге в зеркале, как артист с эстетическим чувством и con amore. Оказалось, что все как-то было еще лучше, чем прежде: щечки интереснее, подбородок заманчивей, белые воротнички давали тон щеке, атласный синий галстук давал тон воротничкам; новомодные складки манишки давали тон галстуку, богатый бархатный &lt;жилет&gt; давал &lt;тон&gt; манишке, а фрак наваринского дыма с пламенем, блистая, как шелк, давал тон всему. Поворотился направо — хорошо! Поворотился налево — еще лучше! Перегиб такой, как у камергера или у такого господина, который так чешет по-французски, что перед ним сам француз ничего, который, даже и рассердясь, не срамит себя непристойно русским словом, даже и выбраниться не умеет на русском языке, а распечет французским диалектом. Деликатность такая! Он попробовал, склоня головку несколько набок, принять позу, как бы адресовался к даме средних лет и последнего просвещения: выходила просто картина. Художник, бери кисть и пиши! В удовольствии, он совершил тут же легкий прыжок, вроде антраша. Вздрогнул комод и шлепнулась на землю склянка с одеколоном; но это не причинило никакого помешательства. Он назвал, как и следовало, глупую склянку дурой и подумал: «К кому теперь прежде всего явиться? Всего лучше…»

Как вдруг в передней — вроде некоторого бряканья сапогов с шпорами, и жандарм в полном вооружении, как &lt;будто&gt; в лице его было целое войско. «Приказано сей же час явиться к генерал-губернатору!» Чичиков так и обомлел. Перед ним торчало страшилище с усами, лошадиный хвост на голове, через плечо перевязь, через другое перевязь, огромнейший палаш привешен к боку. Ему показалось, что при другом боку висело и ружье, и черт знает что: целое войско в одном только! Он начал было возражать, страшило грубо заговорило: «Приказано сей же час!» Сквозь дверь в переднюю он увидел, что там мелькало и другое страшило, взглянул в окошко — и экипаж. Что туг делать? Так, как был, в фраке наваринского пламени с дымом, должен был сесть и, дрожа всем телом, отправился к генерал-губернатору, и жандарм с ним.

В передней не дали даже и опомниться ему. «Ступайте! вас князь уже ждет», — сказал дежурный чиновник. Перед ним, как в тумане, мелькнула передняя с курьерами, принимавшими пакеты, потом зала, через которую он прошел, думая только: «Вот как схватит, да без суда, без всего, прямо в Сибирь!» Сердце его забилось с такой силою, с какой не бьется даже у наиревнивейшего любовника. Наконец растворилась пред ним дверь: предстал кабинет, с портфелями, шкафами, и книгами, и князь гневный, как сам гнев.

— Губитель, губитель! — сказал Чичиков. — Он мою душу погубит, зарежет, как волк агнца!

— Я вас пощадил, я позволил вам остаться в городе, тогда как вам следовало бы в острог; а вы запятнали себя вновь бесчестнейшим мошенничеством, каким когда-либо запятнал себя человек.

Губы князя дрожали от гнева.

— Каким же, ваше сиятельство, бесчестнейшим поступком и мошенничеством? — спросил Чичиков, дрожа всем телом.

— Женщина, — произнес князь, подступая несколько ближе и смотря прямо в глаза Чичикову, — женщина, которая подписывала по вашей диктовке завещание, схвачена и станет с вами на очную ставку.

Чичиков стал бледен как полотно.

— Ваше сиятельство! Скажу всю истину дела. Я виноват; точно, виноват; но не так виноват. Меня обнесли враги.

— Вас не может никто обнесть, потому что в вас мерзостей в несколько раз больше того, что может &lt;выдумать&gt; последний лжец. Вы во всю свою жизнь, я думаю, не делали небесчестного дела. Всякая копейка, добытая вами, добыта бесчестно, есть воровство и бесчестнейшее дело, за которое кнут и Сибирь! Нет, теперь полно! С сей же минуты будешь отведен в острог и там, наряду с последними мерзавцами и разбойниками, ты должен &lt;ждать&gt; разрешенья участи своей. И это милостиво еще, потому что &lt;ты&gt; хуже их в несколько &lt;раз&gt;: они в армяке и тулупе, а ты…

Он взглянул на фрак наваринского пламени с дымом и, взявшись за шнурок, позвонил.

— Ваше сиятельство, — вскрикнул Чичиков, — умилосердитесь! Вы отец семейства. Не меня пощадите — старуха мать!

— Врешь! — вскрикнул гневно князь. — Так же ты меня тогда умолял детьми и семейством, которых у тебя никогда не было, теперь — матерью!

— Ваше сиятельство, я мерзавец и последний негодяй, — сказал Чичиков голосом…&lt;ref&gt;''В рукописи не дописано.''&lt;/ref&gt; — Я действительно лгал, я не имел ни детей, ни семейства; но, вот Бог свидетель, я всегда хотел иметь жену, исполнить долг человека и гражданина, чтобы действительно потом заслужить уваженье граждан и начальства… Но что за бедственные стечения обстоятельств! Кровью, ваше сиятельство, кровью нужно было добывать насущное существование. На всяком шагу соблазны и искушенье… враги, и губители, и похитители. Вся жизнь была — точно вихорь буйный или судно среди волн по воле ветров. Я — человек, ваше сиятельство!

Слезы вдруг хлынули ручьями из глаз его. Он повалился в ноги князю, так, как был, во фраке наваринского пламени с дымом, в бархатном жилете с атласным галстуком, новых штанах и причесанных волосах, изливавших чистый запах одеколона.

— Поди прочь от меня! Позвать, чтобы его взяли, солдат! — сказал князь взошедшим.

— Ваше сиятельство! — кричал &lt;Чичиков&gt; и обхватил обеими руками сапог князя.

Чувство содроганья пробежало по всем жилам &lt;князя&gt;.

— Подите прочь, говорю вам! — сказал он, усиливаясь вырвать свою ногу из объятья Чичикова.

— Ваше сиятельство! не сойду с места, покуда не получу милости! — говорил &lt;Чичиков&gt;, не выпуская сапог князя и проехавшись, вместе с ногой, по полу в фраке наваринского пламени и дыма.

— Подите, говорю вам! — говорил он с тем неизъяснимым чувством отвращенья, какое чувствует человек при виде безобразнейшего насекомого, которого нет духу раздавить ногой. Он стряхнул так, что Чичиков почувствовал удар сапога в нос, губы и округленный подбородок, но не выпустил сапога и еще с большей силой держал ногу в своих объятьях. Два дюжих жандарма в силах оттащили его и, взявши под руки, повели через все комнаты. Он был бледный, убитый, в том бесчувственно-страшном состоянии, в каком бывает человек, видящий перед собою черную, неотвратимую смерть, это страшилище, противное естеству нашему…

В самых дверях на лестницу навстречу — Муразов. Луч надежды вдруг скользнул. В один миг с силой неестественной вырвался он из рук обоих жандармов и бросился в ноги изумленному старику.

— Батюшка, Павел Иванович, что с вами?

— Спасите! ведут в острог, на смерть.

Жандармы схватили его и повели, не дали даже и услышать.

Промозглый сырой чулан с запахом сапогов и онуч гарнизонных солдат, некрашеный стол, два скверных стула, с железною решеткой окно, дряхлая печь, сквозь щели которой шел дым и не давало тепла, — вот обиталище, где помещен был наш &lt;герой&gt;, уже было начинавший вкушать сладость жизни и привлекать вниманье соотечественников в тонком новом фраке наваринского пламени и дыма. Не дали даже ему распорядиться взять с собой необходимые вещи, взять шкатулку, где были деньги. Бумаги, крепости на мертвые &lt;души&gt; — все было теперь у чиновников! Он повалился на землю, и плотоядный червь грусти страшной, безнадежной обвился около его сердца. С возрастающей быстротой стала точить она это сердце, ничем не защищенное. Еще день такой, день такой грусти, и не было &lt;бы&gt; Чичикова вовсе на свете. Но и над Чичиковым не дремствовала чья-то всеспасающая рука. Час спустя двери тюрьмы растворились: взошел старик Муразов.

Если бы терзаемому палящей жаждой влил кто в засохнувшее горло струю ключевой воды, то он бы не оживился так, как оживился бедный Чичиков.

— Спаситель мой! — сказал Чичиков и, схвативши вдруг его руку, быстро поцеловал и прижал к груди. — Бог да наградит вас за то, что посетили несчастного!

Он залился слезами.

Старик глядел на него скорбно-болезненным взором и говорил только:

— Ах, Павел, Павел Иванович! Павел Иванович, что вы сделали?

— Я подлец… Виноват… Я преступил… Но посудите, посудите, разве можно так поступать? Я — дворянин. Без суда, без следствия, бросить в тюрьму, отобрать все от меня: вещи, шкатулка… там деньги, там все имущество, там все мое имущество, Афанасий Васильевич, — имущество, которое кровным потом приобрел…

И, не в силах будучи удерживать порыва вновь подступившей к сердцу грусти, он громко зарыдал голосом, проникнувшим толщу стен острога и глухо отозвавшимся в отдаленье, сорвал с себя атласный галстук и, схвативши рукою около воротника, разорвал на себе фрак наваринского пламени с дымом.

— Павел Иванович, все равно: и с имуществом, и со всем, что ни есть на свете, вы должны проститься. Вы подпали под неумолимый закон, а не под власть какого человека.

— Сам погубил себя, сам знаю — не умел вовремя остановиться. Но за что же такая страшная &lt;кара&gt;, Афанасий Васильевич? Я разве разбойник? От меня разве пострадал кто-нибудь? Разве я сделал кого несчастным? Трудом и потом, кровавым потом добывал копейку. Зачем добывал копейку? Затем, чтобы в довольстве прожить остаток дней, оставить что-нибудь детям, которых намеревался приобресть для блага, для службы отечеству. Покривил, не спорю, покривил… что ж делать? Но ведь покривил, увидя, что прямой дорогой не возьмешь и что косой дорогой больше напрямик. Но ведь я трудился, я изощрялся. А эти мерзавцы, которые по судам берут тысячи с казны, иль небогатых людей грабят, последнюю копейку сдирают с того, у кого нет ничего!.. Афанасий Васильевич! Я не блудничал, я не пьянствовал. Да ведь сколько трудов, сколько железного терпенья! Да я, можно сказать, выкупил всякую добытую копейку страданьями, страданьями! Пусть их кто-нибудь выстрадает то, что я! Ведь что вся жизнь моя: лютая борьба, судно среди волн. И потеряно, Афанасий Васильевич, то, что приобретено такой борьбой…

Он не договорил и зарыдал громко от нестерпимой боли сердца, упал на стул, и оторвал совсем висевшую разорванную полу фрака, и швырнул ее прочь от себя, и, запустивши обе руки себе в волосы, об укрепленье которых прежде старался, безжалостно рвал их, услаждаясь болью, которую хотел заглушить ничем не угасимую боль сердца.

— Ах, Павел Иванович, Павел Иванович! — говорил &lt;Муразов&gt;, скорбно смотря на него и качая &lt;головой&gt;. — Я все думаю о том, какой бы из вас был человек, если бы так же, и силою и терпеньем, да подвизались бы на добрый труд и для лучшей &lt;цели&gt;! Если бы хоть кто-нибудь из тех людей, которые любят добро, да употребили бы столько усилий для него, как вы для добыванья своей копейки!.. да умели бы так пожертвовать для добра и собственным самолюбием, и честолюбием, не жалея себя, как вы не жалели для добыванья своей копейки!..

— Афанасий Васильевич! — сказал бедный Чичиков и схватил его обеими руками за руки. — О, если бы удалось мне освободиться, возвратить мое имущество! клянусь вам, повел бы отныне совсем другую жизнь! Спасите, благодетель, спасите!

— Что ж могу я сделать? Я должен воевать с законом. Положим, если бы я даже и решился на это, но ведь князь справедлив, — он ни за что не отступит.

— Благодетель! вы все можете сделать. Не закон меня страшит, — я перед законом найду средства, — но то, что непов&lt;инно&gt; я брошен в тюрьму, что я пропаду здесь, как собака, и что мое имущество, бумаги, шкатулка… спасите!

Он обнял ноги старика, облил их слезами.

— Ах, Павел Иванович Павел Иванович! — говорил старик Муразов, качая &lt;головою&gt;. — Как вас ослепило это имущество! Из-за него вы и бедной души своей не слышите!

— Подумаю и о душе, но спасите!

— Павел Иванович! — сказал старик Муразов и остановился. — Спасти вас не в моей власти, — вы сами видите. Но приложу старанье, какое могу, чтобы облегчить вашу участь и освободить. Не знаю, удастся ли это сделать, но буду стараться. Если же, паче чаянья, удастся, Павел Иванович, — я попрошу у вас награды за труды: бросьте все эти поползновенья на эти приобретения. Говорю вам по чести, что если бы я и всего лишился моего имущества, — а у меня его больше, чем у вас, — я бы не заплакал. Ей-ей, &lt;дело&gt; не в этом имуществе, которое могут у меня конфисковать, а в том, которого никто не может украсть и отнять! Вы уж пожили на свете довольно. Вы сами называете жизнь свою судном среди волн. У вас есть уже чем прожить остаток дней. Поселитесь себе в тихом уголке, поближе к церкви и простым, добрым людям; или, если знобит сильное желанье оставить по себе потомков, женитесь на небогатой доброй девушке, привыкшей к умеренности и простому хозяйству. Забудьте этот шумный мир и все его обольстительные прихоти; пусть и он вас позабудет. В нем нет успокоенья. Вы видите: все в нем враг, искуситель или предатель.

Чичиков задумался. Что-то странное, какие-то неведомые дотоле, незнаемые чувства, ему необъяснимые, пришли к нему: как будто хотело в нем что-то пробудиться, что-то подавленное из детства суровым, мертвым поученьем, бесприветносгью скучного детства, пустынностью родного жилища, бессемейным одиночеством, нищетой и бедностью первоначальных впечатлений, суровым взглядом судьбы, взглянувшей на него скучно, сквозь какое-то мутно занесенное зимней вьюгой окно.

— Спасите только, Афанасий Васильевич! — вскричал он, — поведу другую жизнь, последую вашему совету! Вот вам мое слово!

— Смотрите же, Павел Иванович, от слова не отступитесь, — сказал Муразов, держа его руку.

— Отступился бы, может быть, если бы не такой страшный урок, — сказал, вздохнувши, бедный Чичиков и прибавил: — Но урок тяжел; тяжел, тяжел урок, Афанасий Васильевич!

— Хорошо, что тяжел. Благодарите за это Бога, помолитесь. Я пойду о вас стараться.

Сказавши это, старик вышел.

Чичиков уже не плакал, не рвал на себе фрака и волос: он успокоился.

— Нет, полно! — сказал он наконец, — другую, другую жизнь. Пора в самом деле сделаться порядочным. О, если бы мне как-нибудь только выпутаться и уехать хоть с небольшим капиталом, поселюсь вдали от… А купчие?.. — Он подумал: «Что ж? зачем оставить это дело, стольким трудом приобретенное?.. Больше не стану покупать, но заложить те нужно. Ведь приобретенье это стоило трудов! Это я заложу, заложу, с тем чтобы купить на деньги поместье. Сделаюсь помещиком, потому что туг можно сделать много хорошего». И в мыслях его пробудились те чувства, которые овладели им, когда он был &lt;у&gt; Гоброжогло&lt;ref&gt;''То есть Скудронжогло.''&lt;/ref&gt;, и милая, при греющем свете вечернем, умная беседа хозяина о том, как плодотворно и полезно занятье поместьем. Деревня так вдруг представилась ему прекрасно, точно как бы он в силах был почувствовать все прелести деревни.

— Глупы мы, за суетой гоняемся! — сказал он наконец. — Право, от безделья! Все близко, все под рукой, а мы бежим за тридевять &lt;земель&gt;. Чем не жизнь, если займешься хоть бы и в глуши? Ведь удовольствие действительно в труде. И ничего нет слаще, как плод собственных трудов… Нет, займусь трудом, поселюсь в деревне, и займусь честно, так, чтобы иметь доброе влиянье и на других. Что ж в самом деле, будто я уже совсем негодный? У меня есть способности к хозяйству; я имею качества и бережливости, и расторопности, благоразумия, даже постоянства. Стоит только решиться, чувствую, что есть. Теперь только истинно и ясно чувствую, что есть какой-то долг, который нужно исполнять человеку на земле, не отрываясь от того места и угла, на котором он постановлен.

И трудолюбивая жизнь, удаленная от шума городов и тех обольщений, которые от праздности выдумал, позабывши труд, человек, так сильно стала перед ним рисоваться, что он уже почти позабыл всю неприятность своего положения и, может быть, готов был даже возблагодарить Провиденье за этот тяжелый &lt;урок&gt;, если только выпустят его и отдадут хотя часть. Но… одностворчатая дверь его нечистого чулана растворилась, вошла чиновная особа — Самосвистов, эпикуреец, собой лихач, отличный товарищ, кутила и продувная бестия, как выражались о нем сами товарищи. В военное время человек этот наделал бы чудес: его бы послать куда-нибудь пробраться сквозь непроходимые, опасные места, украсть перед носом у самого неприятеля пушку, — это его бы дело. Но, за неимением военного поприща, на котором бы, может быть, он был честным человеком, он пакостил и гадил. Непостижимое дело! с товарищами он был хорош, никого не продавал и, давши слово, держал; но высшее над собою начальство он считал чем-то вроде неприятельской батареи, сквозь которую нужно пробиваться, пользуясь всяким слабым местом, проломом или упущением…

— Знаем все об вашем положении, все услышали! — сказал он, когда увидел, что дверь за ним плотно затворилась. — Ничего, ничего! Не робейте: все будет поправлено. Все станет работать за вас и — ваши слуги! Тридцать тысяч на всех — и ничего больше.

— Будто? — вскрикнул Чичиков. — И я буду совершенно оправдан?

— Кругом! еще и вознагражденье получите за убытки.

— И за труд?..

— Тридцать тысяч. Тут уже все вместе — и нашим, и генерал-губернаторским, и секретарю.

— Но позвольте, как же я могу? Мои все вещи… шкатулка… все это теперь запечатано, под присмотром…

— Через час получите все. По рукам, что ли?

Чичиков дал руку. Сердце его билось, и он не доверял, чтобы это было возможно…

— Пока прощайте! Поручил вам &lt;сказать&gt; наш общий приятель, что главное дело — спокойствие и присутствие духа.

«Гм! — подумал Чичиков, — понимаю: юрисконсульт!» Самосвистов скрылся. Чичиков, оставшись, все еще не доверял словам, как не прошло часа после этого разговора, как была принесена шкатулка: бумаги, деньги — и всё в наилучшем порядке. Самосвистов явился в качестве распорядителя: выбранил поставленных часовых за то, что небдительно смотрели, приказал приставить еще лишних солдат для усиленья присмотра, взял не только шкатулку, но отобрал даже все такие бумаги, которые могли бы чем-нибудь компрометировать Чичикова; связал все это вместе, запечатал и повелел самому солдату отнести немедленно к самому Чичикову, в виде необходимых ночных и спальных вещей, так что Чичиков, вместе с бумагами, получил даже и все теплое, что нужно было для покрытия бренного его тела. Это скорое доставление обрадовало его несказанно. Он возымел сильную надежду, и уже начали ему вновь грезиться кое-какие приманки: вечером театр, плясунья, за которою он волочился. Деревня и тишина стали бледней, город и шум — опять ярче, ясней… О, жизнь!

А между тем завязалось дело размера беспредельного в судах и палатах. Работали перья писцов, и, понюхивая табак, трудились казусные головы, любуясь как художники, крючковатой строкой. Юрисконсульт, как скрытый маг, незримо ворочал всем механизмом; всех опутал решительно, прежде чем кто успел осмотреться. Путаница увеличилась. Самосвистов превзошел самого себя отважностью и дерзостью неслыханною. Узнавши, где караулилась схваченная женщина, он явился прямо и вошел таким молодцом и начальником, что часовой сделал ему честь и вытянулся в струнку.

— Давно ты здесь стоишь?

— С утра, ваше благородие!

— Долго до смены?

— Три часа, ваше благородие!

— Ты мне будешь нужен. Я скажу офицеру, чтобы наместо тебя отрядил другого.

— Слушаю, ваше благородие!

И, уехав домой, ни минуты не медля, чтобы не замешивать никого и все концы в воду, сам нарядился жандармом, оказался в усах и бакенбардах — сам черт бы не узнал. Явился в доме, где был Чичиков, и, схвативши первую бабу, какая попалась, сдал ее двум чиновным молодцам, докам тоже, а сам прямо явился в усах и с ружьем, как следует, к часовым:

— Ступай, меня прислал командир выстоять, наместо тебя, смену. — Обменился к часовым и стал сам с ружьем.

Только этого было и нужно. В это время наместо прежней бабы очутилась другая, ничего не знавшая и не понимавшая. Прежнюю запрятали куды-то так, что и потом не узнали, куда она делась. В то время, когда Самосвистов подвизался в лице воина, юрисконсульт произвел чудеса на гражданском поприще: губернатору дал знать стороною, что прокурор на него пишет донос; жандармскому чиновнику дал знать, &lt;что&gt; секретно проживающий чиновник пишет на него доносы; секретно проживавшего чиновника уверил, что есть еще секретнейший чиновник, который на него доносит, — и всех привел в такое положение, что к нему должны были обратиться за советами. Произошла такая бестолковщина: донос сел верхом на доносе, и пошли открываться такие дела, которых и солнце не видало, и даже такие, которых и не было. Все пошло в работу и в дело: и кто незаконнорожденный сын, и какого рода и званья у кого любовница, и чья жена за кем волочится. Скандалы, соблазны и все так замешалось и сплелось вместе с историей Чичикова, с мертвыми душами, что никоим образом нельзя было понять, которое из этих дел было главнейшая чепуха: оба казались равного достоинства. Когда стали наконец поступать бумаги к генерал-губернатору, бедный князь ничего не мог понять. Весьма умный и расторопный чиновник, которому поручено было сделать экстракт, чуть не сошел с ума: никаким образом нельзя было поймать нити дела. Князь был в это время озабочен множеством других дел, одно другого неприятнейших. В одной части губернии оказался голод. Чиновники, посланные раздать хлеб, как-то не так распорядились, как следовало. В другой части губернии расшевелились раскольники. Кто-то пропустил между ними, что народился антихрист, который и мертвым не дает покоя, скупая какие-то мертвые души. Каялись и грешили и, под видом изловить антихриста, укокошили неантихристов. В другом месте мужики взбунтовались против помещиков и капитан-исправников. Какие-то бродяги пропустили между ними слухи, что наступает такое время, что мужики должны &lt;быть&gt; помещики и нарядиться во фраки, а помещики нарядятся в армяки и будут мужики, — и целая волость, не размысля того, что слишком много выйдет тогда помещиков и капитан-исправников, отказалась платить всякую подать. Нужно было прибегнуть к насильственным мерам. Бедный князь был в самом расстроенном состоянии духа. В это время доложили ему, что пришел откупщик.

— Пусть войдет, — сказал князь. Старик взошел…

— Вот вам Чичиков! Вы стояли за него и защищали. Теперь он попался в таком деле, на какое последний вор не решится.

— Позвольте вам доложить, ваше сиятельство, что я не очень понимаю это дело.

— Подлог завещания, и еще какой!.. Публичное наказание плетьми за этакое дело!

— Ваше сиятельство, скажу не с тем, чтобы защищать Чичикова. Но ведь это дело не доказанное: следствие еще не сделано.

— Улика: женщина, которая была наряжена наместо умершей, схвачена. Я ее хочу расспросить нарочно при вас. — Князь позвонил и дал приказ позвать ту женщину.

Муразов замолчал.

— Бесчестнейшее дело! И, к стыду, замешались первые чиновники города, сам губернатор. Он не должен быть там, где воры и бездельники! — сказал князь с жаром.

— Ведь губернатор — наследник; он имеет право на притязания; а что другие-то со всех сторон прицепились, так это-с, ваше сиятельство, человеческое дело. Умерла-с богатая, распоряженья умного и справедливого не сделала; слетелись со всех сторон охотники поживиться — человеческое дело…

— Но ведь мерзости зачем же делать?.. Подлецы! — сказал князь с чувством негодованья. — Ни одного чиновника нет у меня хорошего: все — мерзавцы!

— Ваше сиятельство! да кто же из нас, как следует, хорош? Все чиновники нашего города — люди, имеют достоинства и многие очень знающие в деле, а от греха всяк близок.

— Послушайте, Афанасий Васильевич, скажите мне, я вас одного знаю за честного человека, что у вас за страсть защищать всякого рода мерзавцев?

— Ваше сиятельство, — сказал Муразов, — кто бы ни был человек, которого вы называете мерзавцем, но ведь он человек. Как же не защищать человека, когда знаешь, что он половину зол делает от грубости и неведенья? Ведь мы делаем несправедливости на всяком шагу и всякую минуту бываем причиной несчастья другого, даже и не с дурным намереньем. Ведь ваше сиятельство сделали также большую несправедливость.

— Как! — воскликнул в изумлении князь, совершенно пораженный таким нежданным оборотом речи.

Муразов остановился, помолчал, как бы соображая что-то, и наконец сказал:

— Да вот хоть бы по делу Дерпенникова.

— Афанасий Васильевич! Преступленье против коренных государственных законов, равное измене земле своей!..

— Я не оправдываю его. Но справедливо ли то, если юношу, который по неопытности своей был обольщен и сманен другими, осудить так, как и того, который был один из зачинщиков? Ведь участь постигла ровная и Дерпенникова, и какого-нибудь Вороного-Дрянного; а ведь преступленья их не равны.

— Ради Бога… — сказал князь с заметным волненьем, — вы что-нибудь знаете об этом? скажите. Я именно недавно послал еще прямо в Петербург об смягчении его участи.

— Нет, ваше сиятельство, я не насчет того говорю, чтобы я знал что-нибудь такое, чего вы не знаете. Хотя, точно, есть одно такое обстоятельство, которое бы послужило в его пользу, да он сам не согласится, потому &lt;что&gt; через это пострадал бы другой. А я думаю только то, что не изволили ли вы тогда слишком поспешить. Извините, ваше сиятельство, я сужу по своему слабому разуму. Вы несколько раз приказывали мне откровенно говорить. У меня-с, когда я еще был начальником, много было всяких работников, и дурных и хороших… Следовало бы тоже принять во внимание и прежнюю жизнь человека, потому что, если не рассмотришь все хладнокровно, а накричишь с первого раза, — запугаешь только его, да и признанья настоящего не добьешься: а как с участием его расспросишь, как брат брата, — сам все выскажет и даже не просит о смягчении, и ожесточенья ни против кого нет, потому что ясно видит, что не я его наказываю, а закон.

Князь задумался. В это время вошел молодой чиновник и почтительно остановился с портфелем. Забота, труд выражались на его молодом и еще свежем лице. Видно было, что он недаром служил по особым порученьям. Это был один из числа тех немногих, который занимался делопроизводством con amore. Не сгорая ни честолюбьем, ни желаньем прибытков, ни подражаньем другим, он занимался только потому, что был убежден, что ему нужно быть здесь, а не на другом месте, что для этого дана ему жизнь. Следить, разобрать по частям, и, поймавши все нити запутаннейшего дела, разъяснить его — это было его дело. И труды, и старания, и бессонные ночи вознаграждались ему изобильно, если дело наконец начинало перед ним объясняться, сокровенные причины обнаруживаться, и он чувствовал, что может передать его все в немногих словах, отчетливо и ясно, так что всякому будет очевидно и понятно. Можно сказать, что не столько радовался ученик, когда пред ним раскрывалась какая-&lt;нибудь&gt; труднейшая фраза и обнаруживается настоящий смысл мысли великого писателя, как радовался он, когда пред ним распутывалось запутаннейшее дело. Зато…&lt;ref&gt;''Далее часть рукописи отсутствует.''&lt;/ref&gt;

&lt;ref&gt;''Текст начинается с новой страницы, начало фразы в рукописи отсутствует.''&lt;/ref&gt; …хлебом в местах, где голод; я эту часть получше знаю чиновников: рассмотрю самолично, что кому нужно. Да если позволите, ваше сиятельство, я поговорю и с раскольниками. Они-то с нашим братом, с простым человеком, охотнее разговорятся. Так, Бог весть, может быть, помогу уладить с ними миролюбиво. А денег-то от вас я не возьму, потому что, ей-Богу, стыдно в такое время думать о своей прибыли, когда умирают с голода. У меня есть в запасе готовый хлеб; я и теперь еще послал в Сибирь, и к будущему лету вновь подвезут.

— Вас может только наградить один Бог за такую службу, Афанасий Васильевич. А я вам не скажу ни одного слова, потому что, — вы сами можете чувствовать, — всякое слово тут бессильно. Но позвольте мне одно сказать насчет той просьбы. Скажите сами: имею ли я право оставить это дело без внимания и справедливо ли, честно ли с моей стороны будет простить мерзавцев.

— Ваше сиятельство, ей-Богу, этак нельзя называть, тем более что из &lt;них&gt; есть многие весьма достойные. Затруднительны положенья человека, ваше сиятельство, очень, очень затруднительны. Бывает так, что, кажется, кругом виноват человек; а как войдешь — даже и не он.

— Но что скажут они сами, если оставлю? Ведь есть из них, которые после этого еще больше подымут нос и будут даже говорить, что они напугали. Они первые будут не уважать…

— Ваше сиятельство, позвольте мне вам дать свое мнение: соберите их всех, дайте им знать, что вам все известно, и представьте им ваше собственное положение точно таким самым образом, как вы его изволили изобразить сейчас передо мной, и спросите у них совета: что &lt;бы&gt; из них каждый сделал на вашем положении?

— Да вы думаете, им будут доступны движенья благороднейшие, чем каверзничать и наживаться? Поверьте, они надо мной посмеются.

— Не думаю-с, ваше сиятельство. У [русского] человека, даже и у того, кто похуже других, все-таки чувство справедливо. Разве жид какой-нибудь, а не русский. Нет, ваше сиятельство, вам нечего скрываться. Скажите так точно, как изволили перед &lt;мной&gt;. Ведь они вас поносят, как человека честолюбивого, гордого, который и слышать ничего не хочет, уверен в себе, — так пусть же увидят всё, как оно есть. Что ж вам? Ведь ваше дело правое. Скажите им так, как бы вы не пред ними, а пред Самим Богом принесли свою исповедь.

— Афанасий Васильевич, — сказал князь в раздумье, — я об этом подумаю, а покуда благодарю вас очень за совет.

— А Чичикова, ваше сиятельство, прикажите отпустить.

— Скажите этому Чичикову, чтобы он убирался отсюда как можно поскорей, и чем дальше, тем лучше. Его-то уже я бы никогда не простил.

Муразов поклонился и прямо от князя отправился к Чичикову. Он нашел Чичикова уже в духе, весьма покойно занимавшегося довольно порядочным обедом, который был ему принесен в фаянсовых судках из какой-то весьма порядочной кухни. По первым фразам разговора старик заметил тотчас, что Чичиков уже успел переговорить кое с кем из чиновников-казусников. Он даже понял, что сюда вмешалось невидимое участие знатока-юрисконсульта.

— Послушайте-с, Павел Иванович, — сказал он, — я привез вам свободу на таком условии, чтобы сейчас вас не было в городе. Собирайте все пожитки свои — да и с Богом, не откладывая ни минуту, потому что дело еще хуже. Я знаю-с, вас тут один человек настраивает; так объявляю вам по секрету, что такое еще дело одно открывается, что уж никакие силы не спасут этого. Он, конечно, рад других топить, чтобы нескучно, да дело к разделке. Я вас оставил в расположенье хорошем, — лучшем, нежели в каком теперь. Советую вам-с не в шутку. Ей &lt;ей&gt; дело не в этом имуществе, из-за которого спорят и режут друг друга люди, точно как можно завести благоустройство в здешней жизни, не помысливши о другой жизни. Поверьте-с, Павел Иванович, что покамест, брося все то, из-за чего грызут и едят друг друга на земле, не подумают о благоустройстве душевного имущества, не установится благоустройство и земного имущества. Наступят времена голода и бедности, как во всем народе, так и порознь во всяком… Это-с ясно. Что ни говорите, ведь от души зависит тело. Как же хотеть, чтобы &lt;шло&gt; как следует. Подумайте не о мертвых душах, а &lt;о&gt; своей живой душе, да и с Богом на другую дорогу! Я тож выезжаю завтрашний день. Поторопитесь! не то без меня беда будет.

Сказавши это, старик вышел. Чичиков задумался. Значенье жизни опять показалось немаловажным. «Муразов прав, — сказал он, — пора на другую дорогу!» Сказавши это, он вышел из тюрьмы. Часовой потащил за ним шкатулку, другой — чемодан белья. Селифан и Петрушка обрадовались, как Бог знает чему, освобожденью барина.

— Ну, любезные, — сказал Чичиков, обратившись &lt;к ним&gt; милостиво, — нужно укладываться да ехать.

— Покатим, Павел Иванович, — сказал Селифан. — Дорога, должно быть, установилась: снегу выпало довольно. Пора уж, право, выбраться из города. Надоел он так, что и глядеть на него не хотел бы.

— Ступай к каретнику, чтобы поставил коляску на полозки, — сказал Чичиков, а сам пошел в город, но ни &lt;к&gt; кому не хотел заходить отдавать прощальных визитов. После всего этого события было и неловко, — тем более, что о нем множество ходило в городе самых неблагоприятных историй. Он избегал всяких встреч и зашел потихоньку только к тому купцу, у которого купил сукна наваринского пламени с дымом, взял вновь четыре аршина на фрак и на штаны и отправился сам к тому же портному. За двойную &lt;цену&gt; мастер решился усилить рвение и засадил всю ночь работать при свечах портное народонаселение — иглами, утюгами и зубами, и фрак на другой день был готов, хотя и немножко поздно. Лошади все были запряжены. Чичиков, однако ж, фрак примерил. Он был хорош, точь-точь как прежний. Но, увы! он заметил, что в голове уже белело что-то гладкое, и примолвил грустно: «И зачем было предаваться так сильно сокрушенью? А рвать волос не следовало бы и подавно». Расплатившись с портным, он выехал наконец из города в каком-то странном положении. Это был не прежний Чичиков. Это была какая-то развалина прежнего Чичикова. Можно было сравнить его внутреннее состояние души с разобранным строеньем, которое разобрано с тем, чтобы строить из него же новое; а новое еще не начиналось, потому что не пришел от архитектора определительный план и работники остались в недоуменье. Часом прежде его отправился старик Муразов, в рогоженной кибитке, вместе с Потапычем, а часом после отъезда Чичикова пошло приказание, что князь, по случаю отъезда в Петербург, желает видеть всех чиновников до едина.

В большом зале генерал-губернаторского дома собралось все чиновное сословие города, начиная от губернатора до титулярного советника: правители канцелярий и дел, советники, асессоры, Кислоедов, Красноносов, Самосвистов, не бравшие, бравшие, кривившие душой, полукривившие и вовсе не кривившие, — все ожидало с некоторым не совсем спокойным ожиданием генеральского выхода. Князь вышел ни мрачный, ни ясный: взор его был тверд, так же как и шаг… Все чиновное собрание поклонилось, многие — в пояс. Ответив легким поклоном, князь начал:

— Уезжая в Петербург, я почел приличным повидаться с вами всеми и даже объяснить вам отчасти причину. У нас завязалось дело очень соблазнительное. Я полагаю, что многие из предстоящих знают, о каком деле я говорю. Дело это повело за собою открытие и других, не менее бесчестных дел, в которых замешались даже наконец и такие люди, которых я доселе почитал честными. Известна мне даже и сокровенная цель спутать таким образом все, чтобы оказалась полная невозможность решить формальным порядком. Знаю даже, и кто главная пружина и чьим сокровенным…&lt;ref&gt;''В рукописи не дописано.''&lt;/ref&gt;, хотя он и очень искусно скрыл свое участие. Но дело в том, что я намерен это следить не формальным следованьем по бумагам, а военным быстрым судом, как в военное &lt;время&gt;, и надеюсь, что государь мне даст это право, когда я изложу все это дело. В таком случае, когда нет возможности произвести дело гражданским образом, когда горят шкафы с &lt;бумагами&gt; и, наконец, излишеством лживых посторонних показаний и ложными доносами стараются затемнить и без того довольно темное дело, — я полагаю военный суд единственным средством и желаю знать мнение ваше.

Князь остановился, как &lt;бы&gt; ожидая ответа. Все стояло, потупив глаза в землю. Многие были бледны.

— Известно мне также еще одно дело, хотя производившие его в полной уверенности, что оно никому не может быть известно. Производство его уже пойдет не по бумагам, потому что истцом и челобитчиком я буду уже сам и представлю очевидные доказательства.

Кто-то вздрогнул среди чиновного собрания; некоторые из боязливейших тоже смутились.

— Само по себе, что главным зачинщикам должно последовать лишенье чинов и имущества, прочим — отрешенье от мест. Само собою разумеется, что в числе их пострадает и множество невинных. Что ж делать? Дело слишком бесчестное и вопиет о правосудии. Хотя я знаю, что это будет даже и не в урок другим, потому что наместо выгнанных явятся другие, и те самые, которые дотоле были честны, сделаются бесчестными, и те самые, которые удостоены будут доверенности, обманут и продадут, — несмотря на все это, я должен поступить жестоко, потому что вопиет правосудие. Знаю, что меня будут обвинять в суровой жестокости, но знаю, что те будут еще…&lt;ref&gt;''Край листа рукописи оторван.''&lt;/ref&gt; меня те же обвинять…&lt;ref&gt;''Край листа рукописи оторван.''&lt;/ref&gt; Я должен обратиться теперь только в одно бесчувственное орудие правосудия, в топор, который должен упасть на головы.

Содроганье невольно пробежало по всем лицам. Князь был спокоен. Ни гнева, ни возмущенья душевного не выражало его лицо.

— Теперь тот самый, у которого в руках участь многих и которого никакие просьбы не в силах были умолить, тот самый бросается теперь к ногам вашим, вас всех просит. Все будет позабыто, изглажено, прощено; я буду сам ходатаем за всех, если исполните мою просьбу. Вот моя просьба. Знаю, что никакими средствами, никакими страхами, никакими наказаниями нельзя искоренить неправды: она слишком уже глубоко вкоренилась. Бесчестное дело брать взятки сделалось необходимостью и потребностью даже и для таких людей, которые и не рождены быть бесчестными. Знаю, что уже почти невозможно многим идти противу всеобщего теченья. Но я теперь должен, как в решительную и священную минуту, когда приходится спасать свое отечество, когда всякий гражданин несет все и жертвует всем, — я должен сделать клич хотя к тем, у которых еще есть в груди русское сердце и понятно сколько-нибудь слово «благородство». Что тут говорить о том, кто более из нас виноват! Я, может быть, больше всех виноват; я, может быть, слишком сурово вас принял вначале; может быть, излишней подозрительностью я оттолкнул из вас тех, которые искренно хотели мне быть полезными, хотя и я, с своей стороны, мог бы также сделать &lt;им упрек&gt;. Если они уже действительно любили справедливость и добро своей земли, не следовало бы им оскорбиться на надменность моего обращения, следовало бы им подавить в себе собственное честолюбие и пожертвовать своей личностью. Не может быть, чтобы я не заметил их самоотверженья и высокой любви к добру и не принял бы наконец от них полезных и умных советов. Все-таки скорей подчиненному следует применяться к нраву начальника, чем начальнику к нраву подчиненного. Это законней по крайней мере и легче, потому что у подчиненных один начальник, а у начальника сотни подчиненных. Но оставим теперь в сторону, кто кого больше виноват. Дело в том, что пришло нам спасать нашу землю; что гибнет уже земля наша не от нашествия двадцати иноплеменных языков, а от нас самих; что уже, мимо законного управленья, образовалось другое правленье, гораздо сильнейшее всякого законного. Установились свои условия; все оценено, и цены даже приведены во всеобщую известность. И никакой правитель, хотя бы он был мудрее всех законодателей и правителей, не в силах поправить зла, как &lt;ни&gt; ограничивай он в действиях дурных чиновников приставленьем в надзиратели других чиновников. Все будет безуспешно, покуда не почувствовал из нас всяк, что он так же, как в эпоху восстанья народ вооружался против &lt;врагов&gt;, так должен восстать против неправды. Как русский, как связанный с вами единокровным родством, одной и тою же кровью, я теперь обращаюсь &lt;к&gt; вам. Я обращаюсь к тем из вас, кто имеет понятье какое-нибудь о том, что такое благородство мыслей. Я приглашаю вспомнить долг, который на всяком месте предстоит человеку. Я приглашаю рассмотреть ближе свой долг и обязанность земной своей должности, потому что это уже нам всем темно представляется, и мы едва…&lt;ref&gt;''На этом рукопись обрывается.''&lt;/ref&gt;

=== &lt;Набросок к заключительной главе&gt; ===
Всем жить на счет казны, сделать себе доходные места из службы, государство обратить в богадельню, долженствующую их всех кормить. Это устремленье всех в ряды чиновников и правителей. Рассмотрим же, кто же тогда останется в рядах управляемых, и станет ли средств, сил управляемы&lt;м&gt; содер&lt;жать&gt; громаду своих управляющих? Край лишается работающих рук. Земля не возделывается. Россия до сих пор остается в первоначальном пустынном виде. Нет, не возможно обратиться в рыбарей и удить рыбу. Следует оставить заботу о частной и личной &lt;жизни&gt; и нужно вспомнить о бедной России. Если мы сами не вспомним, если мы сами дружным усилием не подымем, то никакие гениальные соображенья свыше, никакие средства и силы…&lt;ref&gt;''В рукописи не дописано.''&lt;/ref&gt; Нет, следует обратить вниманье на то, откуда всему начало зло… Нет, следует, наконец, не шутя подумать о том, как повести простую жизнь, которая…&lt;ref&gt;''В рукописи не дописано.''&lt;/ref&gt; Все видят, даже и слепые, что взятки из желанья жить получше сколько-нибудь сообразно, пользоваться всеми удобствами и просвещенными прихотями нынешних…&lt;ref&gt;''В рукописи не дописано.''&lt;/ref&gt; Из-за этого и кражи, из этого и все побуждения установить места, будто бы необходимые, будто обмануть не мудрено. И мне были представлены проекты об установлении новых мест и так была ощутительно показана их необходимость, что и я их утвердил и представил на утверждение, и после уже нескоро увидел, что обманул своего [благодетеля] государя, и я стал обманщиком. Сколько этаких явлений на всяком шагу. Нет, нельзя. Нужно положить, наконец, это&lt;му&gt; конец, нужно бросить этакую жизнь, пото&lt;му&gt; что, наконец, с кражами и со взятками не могут дойти до того, чтобы исполнять все эти прихоти и условия, положенье света. Ради несчастных своих детей и особенно дочерей и со взятками и с кражами вы теперь едва имеете силы доставить это глупое несчастное воспитанье, которого требуют условия этой глупой жизни, которой никому из нас не хочется бросить.

Прежде всего обращаюсь к богатым и состоятельным. Вам следует &lt;показать&gt; пример. Уничтожьте мебели и все прихоти. Заведите простые, хоть на некоторое время, покуда не поправятся обстоятельства все. Вы будете в барышах; у вас денег останется столько, что вы мог&lt;ли бы&gt; помогать и благотворить, чего вы теперь, я знаю, не в состоянии, ни доброго дела не можете сделать, потому что всё пошло на себя. Что до меня, даю слово не заводить у себя никакого щегольского экипажа и на самом парадном гулянье не буду иначе являться, как на извозчике, и жена не наденет другого, кроме самого обыкновенного, и на дочерях моих не будет никогда платья свыше десяти рублей ассигнациями и будет ими носиться до сносу, какие бы ни являлись нов&lt;ые&gt; картинки, хоть бы мода выворотила всё навыворот. А вам, Петр Николаевич, поручаю завести клуб вовсе другого рода, такой, чтобы всем можно было в нем быть не разорившись. Об этом посоветуйтесь с Муразовым. Он найдет честного рестора&lt;н&gt;а. Стыд, в провинции, где припасы продаются на рынок за бесценок, возвели обеды по рублю со стола. Я очень знаю, что на эти деньги три, даже четыре блюда из свежей провизии из этого, что под рукой, без выписных приправ. А француза прошу выгнать вон. Это для него еще благодеянье: если он поживет, он дурак обнакру&lt;тится&gt;. Ему никто долгов не заплатит. Сам виноват, брать десятерную цену! Мне нет дела до того, что ему нужно составить капитал, на который можно ему будет потом хорошо в Париже. Он может подкупать полицию…, но, как начальник, я этого не позволю, чтоб это было на счет несчастной невоздержн&lt;ости&gt;. Да и вообще прошу вас употреб&lt;ить&gt; все силы, чтобы дать возможность всем мастеров&lt;ым&gt; производить работы дешевле. Об этом прошу вас переговорить с Муразовым. Он теперь особенно занят классом мещан и ремесленников, и многих уже образовал. Я уверен, что если только уничтожить кое-какие сборы, которые платят в полицию, то всё будет гораздо &lt;лучше&gt;. Но лучше, если полицейские сами, не дожидая&lt;сь&gt;, ограничат свои поборы, потому что и к ним теперь взываю, как русским &lt;по&gt; сердцу, которым, полагаю-таки, близка Россия. Жертва потребна общая от всех нас, а не от одного кого-либо. Притом цены и дороговизна неминуемо д&lt;олжны&gt; упасть, стало быть, содержанье каждого станет дешевле.

Наконец, я умоляю прекращать все тяжбы между [собою миром] не смеши&lt;ва&gt;ть правительства в ссоры и…&lt;ref&gt;''В рукописи одно слово не прочитано.''&lt;/ref&gt; и не давать пищи ябеде, размножению дел и вместе с ними новых должностей и нов&lt;вых&gt; чиновников, которые, бедные, против воли должны быть чужеядными растениями. Лучше прибегать, по старому русскому обычаю, к простому третейскому суду и, выбрав из себя людей, известных честностью и справедливостью, предоставить на их суд, как они решат, так тому &lt;быть&gt;. Во всяком случае даже и тот, кто проиграет, будет в барышах, в сравнении с тем, что он издержит по судам и всяким мытарс&lt;твам&gt;, которые могут проволочить его до глубокой старости и отравить всю его жизнь. Но я надеюсь, что суд будет безобиден. Если же в затруднительном деле, то я вам советую предоставить на суд человека, которого я не назову, но вы его угадаете, чья безукоризненная жизнь и деятельность, полная добрых подвигов, скажет сама. Очень может быть, что мы этим нечувствит&lt;ельно&gt; достигнем до того, до чего нельзя достигнуть никакими мудрейшими распоряжениями правительства, то есть до уничтоженья всех этих временных комиссий и комитетов, которые мы вся&lt;кими&gt; происками, ссорами постарались обратить в непременные. По крайней мере, это долг наш; мы должны об &lt;этом&gt; все стараться до единого, как сыны земли, как преданные и присягнувшие именем Бога служить верно земле. Очень может быть, что и теперь, после твердой нашей решимости, уменьшится количество дел и всяких бумажных производств. Но тем не менее я прошу всех исполнить в точности: в свое время быть в присутствии и в свое время выходить из присутствия. Только прошу всех правителей канцелярии не заводить этого педантства, этого наружного лицемерства, то есть, чтобы каждый ''казался'' занимающимся делом. Нет, достаточно, если он присутству&lt;ет&gt;. Нет, если нет дела, он может читать полезную книгу и пусть это будет его ученый кабинет. Пусть хоть здесь прочтутся те книги, которые делают человека степенным, рассудительным, приготовляют из него будущего государственно&lt;го&gt; мужа и сына земли своей. С завтрашне&lt;го&gt; же дни будет доставлено от меня во все отделения присутствия по экземпляру Библ&lt;ии&gt;, по экземпляру русских летописей и три-четыре классика, первых всемирных поэт&lt;ов&gt;, верных летописцев человеческой жизни. Я рад, что имею сделать это пожертвованье от себя насчет некоторых ограничен&lt;ий&gt;. Чувствую, что это важно. В последнее &lt;время&gt; головы всех так выветрились от этих мод&lt;ных&gt; водевилей, от это&lt;го&gt; пустого чтенья минутных романов, извращаю&lt;щих&gt; наизнанку жизнь, мысли, мненья и понятья, что, право, пора прочесть то, что прежде всего сле&lt;дует&gt;. К стыду, у нас, может быть, едва отыщется чело&lt;век&gt;, который бы прочел Библию, тогда как эта книга затем, чтобы читаться вечно, не в каком-либо религиозном отношении, нет, из любопыт&lt;ства&gt;, как памятник народа, всех превзошедшего в мудрости, поэзии, законодательстве, котор&lt;ую&gt; и неверующие, и язычники считают высш&lt;им&gt; созданьем ума, учителем жизни и мудрости. Как же нам требовать еще, чтобы из нас выходили мужи, способные действ&lt;овать&gt; и поступать обдуманно. Как удивляются, что беспрестанно выходят скороспелки, выскочки, непостоянные, легкие люди, неугомонные коверкатели, опрометчивые нововводители, бессильные владетели страстей. И вот этаким-то людям начальство и правительство &lt;доверяет&gt;. Где ж их взять лучше? Нет, я обращусь к вам. Не о себе пожалеем, но пожалеем о детях, которых мы бросили в &lt;чужие&gt; руки и которых знать не хотим, тогда как кто лучшим бы мог быть воспитателем сына, как не отец? Да, ничего более, кроме только разумного чтения с ними этих книг, образующих уже измлада степенный, сильный характер, познанье жизни, познанье земли своей. Уже было &lt;бы&gt; в несколько раз полезней всей этой истрачиваемой кучи денег на учителей с ра&lt;з&gt;ными взглядами, разными понятия&lt;ми&gt;, со всех сторон загружающими до того голову, что он, наконец, не узнает до поздней старости, было ли в нем какое-нибудь собственное мнение или мысль, и готов, как послушная овца, последов&lt;ать&gt; за первым крикуном, за первой необдуманной брошюр&lt;ой&gt;. И будто бы уже отец, который сам учился и в университ&lt;ете&gt;, не мог сам приготов&lt;ить&gt; своего сына в заведение, когда и программа напечатана повсюду в известность. Времени нет? Но ведь для карт есть у нас время. Да в два вечера посреди своей семьи без книги можно дать…&lt;ref&gt;''В рукописи одно слово не прочитано.''&lt;/ref&gt; всю науку, то есть всё содерж&lt;ание&gt;, в чем она состоит и для чего нам нужна, словом, дать ее почувствовать, так что и жена и дочери выслушают, а в сыне возродится желанье и любопытство прочесть и пополнить самому… И ничего собствен&lt;но&gt; кроме собственного удовольствия и собственного на&lt;шего&gt; вразумленья не доставили бы нам такие вечера. Страшным оскорбительным упреком и праведным гнев&lt;ом&gt; пораз&lt;ит&gt; нас негодующее потомство, что еще, играя, как игрушкой, святым словом просвещенья, правились швеями, парикмахера&lt;ми&gt;, модами, дерзали поставлять &lt;себя&gt; выше [простых] мужественных [предков…&lt;ref&gt;''В рукописи одно слово не прочитано.''&lt;/ref&gt;]. Я это говорю, потому, что так чувствую и считаю долгом сказать вам всё, что чувству&lt;ю&gt;. В минуту прощания, которая все-таки торжественна, может быть, увидимся, может быть, и не увидим&lt;ся&gt;, не следует говорить пустых вещей. Может, над моими словами и надо мной посмеются, у кого дост&lt;анет&gt; духу посмеяться. Но я знаю, что те, котры&lt;м&gt; дорого счастье земли, которые еще русское во глуб&lt;ине&gt; и не успело выветриться, те согласятся со мной и с тем, что я говорю. Повторяю еще раз: я буду о весх хлопотать и всем до единого буду старать&lt;ся&gt; испросить прощенье, стало быть, я имею некоторое право потребовать от вас взвесить их хорошенько и подумать об это&lt;м&gt;.

=== &lt;Наброски к несохранившимся главам&gt; ===
Вот оно, вот оно, что значит, а не то, что нынешнее просв&lt;ещенье?&gt;, которое превратило человека в машину, что весь век свой вытащивает одну…&lt;ref&gt;''В рукописи одно слово не прочитано.''&lt;/ref&gt; Какой тесный круг, какое…&lt;ref&gt;''В рукописи одно слово не прочитано.''&lt;/ref&gt; дело.

Учитель бесился, не зная, что сказать. Он говорил: как-де незачем ненужное. Человек &lt;должен&gt; всё делать.

Хорошо, так вы хотите отнять свободу у человека. Сами проповеду&lt;ете&gt; хорошо.

Учитель выходил &lt;из себя&gt;.

Что они так грызу&lt;тся&gt; из-за этого, спросил себя внутренне Чичиков. То или &lt;другое&gt;, ну лучше, да что же так спорить, что ж так выходить из себя, что за странная мода такая, что из всего, что услы&lt;шат&gt;, выводят какие-то все следствия. Разговор-то, &lt;по правде&gt; говоря, о дряни, о посторо&lt;ннем&gt;, а горяча&lt;тся&gt;, как бы дело шло о которых ста тыся&lt;чах&gt;.

{{---|width=6em}}

Шутить, как известно, не любит наш век, а разом наденет на себя годовое пропитанье 20 семейств, да еще и похвастает благотворительнос&lt;тью&gt;, припевая: роскошь доставл&lt;яет&gt; хлеб работникам.

Шелки, атласы, платья по сотне и по двести и более, ни одно и не шилось в уезд&lt;е&gt;. Ту снарядила мадам Тун, другую мадам Кун, третью приехавшая вдруг за одним разом из Лондона, из Вены, из Парижа к нам какая-то загадочная Шприц-Флоден-Файк.

{{---|width=6em}}

&lt;…&gt; со всех сторон к концу балу Чагравину насчет поведения жены его, называя его и рогоносцем и мужем-телепнем. Ему чуть не в глаза стали говорить: дур&lt;ак&gt;. Всё это ему не нравилось сильно, особенно что губерния подня&lt;ла&gt; его на зубки, тогда как ему&lt;ref&gt;''В рукописи одно слово не прочитано.''&lt;/ref&gt; хотелось дать всем им [в себе] почувствовать, &lt;что&gt; он петерб&lt;ургский&gt; аристократ. [И] Когда разъехалось все это и в доме остались [изорванные] … и следы би&lt;т&gt;вы: разбитые плошки, изорванные транспаранты, обгорелые фейервер&lt;ки&gt; и [раздалась перебранка слуг за рабитые] показались повсюду [заспавшие&lt;ся&gt;] лакеи будто бы заспавшиеся, а между тем плохо выспавшиеся, наконец перебранки и споры слуг за разбитую посуду. Ему сделалось так же неприятно [как и всем] умным людям после балов. [Последние сцены предстали во всей живости] Колкие намеки и насмешки губернии предстали ему во всей живости. Самолюбие зашевелилось в нем сильно. Он решил [немедленно идти по&lt;требовать&gt;] тот же час идти к жене потребовать от ней прямо объяснения во всем и дать что-то вроде нагоняя.

Вошедши к ней в комнату он после нескольких весьма несвязных предисловий, которых она не совсем поняла, начал та&lt;к&gt;.

=== &lt;Набросок к окончанию «Мертвых душ&gt;» ===
«Зачем же ты не вспомнил обо Мне, что Я на тебя гляжу, что Я твой? Зачем же ты от людей, а не от Меня ожидал награды и вниманья, и поощренья? [Зачем не шел ты до конца, закрывши глаза на людей и смотря только…] Какое бы тогда было тебе дело обра&lt;щать внимание?&gt;, как издержит твои деньги земной помещик, когда у тебя Небесный Помещик? Кто знает, чем бы кончилось, если бы &lt;ты&gt; до конца дошел, не устрашившись? Ты бы удивил величием характ&lt;ера&gt;, ты бы наконец взял верх и заставил изумиться; ты бы оставил имя, как вечный памятник доблести, и роняли бы ручьи слез, потоки слезные о тебе и как вихорь ты бы развевал в сердцах пламень добра».

Потупил голову, устыдившись, управитель, и не знал, куды ему деться.

И много вслед за ним чиновников и благородных, прекрасных людей, начавших служить и потом бросивших поприще, печально понурили головы.

=== Приложение ===

=== &lt;Заметки&gt; к 1-й части ===
Идея Города. Возникшая до высшей степени Пустота. Пустословие, Сплетни, перешедшие пределы, как все это возникло из безделья и приняло выражение смешного в высшей степени. Как люди неглупые доходят до делания совершенных глупостей. [Как с сп&lt;летнями&gt;]

''Частности'' в разговорах дам. Как к общим сплетням примешиваются частные сплетни, как в них не щадят одна другую. Как созидаются соображения, как эти соображения восходят до верха смешного. Как все невольно занимаются сплетнями, и какого рода Бабичи и юпки образуются.

Как пустота и бессильная праздность жизни сменяются мутною, ничего не говорящею смертью. Как это страшное событие совершается бессмысленно. Не трогаются. Смерть поражает нетрогающийся мир. — И еще сильнее между тем должна предстать читателю Мертвая бесчувственность жизни.

Проходит [жизнь] страшная мгла жизни, и еще глубокая сокрыта в том тайна. Не ужасное ли это явление. Жизнь бунтующая, праздная, не страшно ли великое она явленье. Бал слепи&lt;т&gt;. Золото. Танец. Плечи. При бальном сиянии, при фраках, [при] сплетнях и визитных билетах [никто не заметит] никто не угадает последн&lt;его часа&gt;.

{{---|width=6em}}

Частности. Дамы ссорятся именно из-за того, что одной хочется, чтобы Чичиков был [вот что] тем-то, другой тем-то, и потому принимает только те слухи, которые сообразны с ее идеями.

Явление других дам на сцену.

Дама приятная во всех отношениях имеет чувственные наклонности и любит рассказывать, как она иногда побеждала чувственные наклонности, и посредством ума своего, и чем умела не допустить до слишком коротких с нею изъяснений… Впрочем, это случалось само собою, очень невинным образом. До коротких объяснений никто не доходил уже потому, что она и в молодости своей имела что-то похожее на будочника, несмотря на все свои приятности и хорошие качества.

«Нет, милая, я люблю, понимаете, сначала мужчину приблизить и потом удалить; удалить и потом приблизить». Таким же образом она поступает и на бале с Чичиковым… У других тоже состраиваются идеи, как себя вести. Одна почтительна. Две дамы, взявшись под руки, ходили и решили хохотать, как можно дольше. Потом нашли, что совсем у Чичикова нет манер и внеш&lt;ности?&gt; хороших.

Дама приятная во всех отношениях любила читать всякие описания балов. Описание Венского конгресса ее очень занимает. Туалет любила дама, то есть, замечать на других, что на ком хорошо и что не хорошо.

Сидя рассматривают входящих. «Н&lt;адворная&gt; совет&lt;ница&gt; не умеет одеваться, совсем не умеет. Этот шарф так ей не идет…» «Как хорошо одета губерна&lt;торская&gt; дочка…&lt;ref&gt;''В рукописи два слова не прочитаны.''&lt;/ref&gt;». «Милая, она так гадко одета». &quot;Уж если и так [ну]…&lt;ref&gt;''В рукописи одно слово не прочитано. Далее в автографе две трети страницы остались незаполненными. Следующий далее текст:'' Весь город… постепенный ход, — ''написан на другом листе.''&lt;/ref&gt;

{{---|width=6em}}

Весь Город со всем вихрем сплетней преобразование бездельности жизни всего человечества в массе. Рожден бал и все соединения. Сторона главная, бальная, общества.

Противуположное ему преобразование во II &lt;части?&gt;, занятой разорванным бездельем.

Как низвести все [безделья] мира безделья во всех рода&lt;х&gt; до сходства с городским бездельем? и как городское безделье возвести до преобразования безделья мира?

Для &lt;этого?&gt; включить все сходства и внести постепенный ход.

=== &lt;Окончание девятой главы в переделанном виде&gt; ===
Судили, судили и решили на том, чтобы расспросить покупщиков, у которых Чичиков торговал и купил эти загадочные мертвые души. Прокурору выпал жребий [идти] переговорить к Собакевичу, а председатель вызвался сам идти к Коробочке. А потому отправимся и мы вослед за ними и посмотрим, что такое там разузнали.

=== Глава ===
Собакевич квартировал с супругой в доме несколько поодаль от шумных мест. Дом выбрал этакой крепкой, чтобы потолок не проломился и можно бы в нем жить благополучно. Хозяин был купец Колотыркин, человек тоже прочный. Собакевич был с супругой; детей при нем не было. Он начинал уже скучать и помышлял об отъезде, ожидал только оброка за землю, которую нанимали под репу трое городских мещан, да окончанья какого-то модного капота на вате, который вздумала заказать городскому портному [его] супруга. Он уже, сидя на кресле, начинал побранивать и мошенничеством, и прихоть, а сам всё глядел на угол. В это время вошел прокурор. Собакевич сказал: «Прошу», и, приподнявшись, сел опять на стул. Прокурор подошел к ручке Феодулии Ивановны и, приложившись к ней, сел также на стул. Феодулия Ивановна, получивши себе на руку поцелуй, села также на стул. Все три стула были выкрашены зеленой масляной краской с малеванными кувшинчиками по уголкам.

— Пришел с вами переговорить об деле, — сказал прокурор.

— Душенька, ступай в свою комнату. Там тебя, верно, ждет портниха.

Феодулия пошла в свою комнату. Прокурор начал так:

— Позвольте вас спросить: какого &lt;рода&gt; людей продали вы Павлу Ивановичу Чичикову?

— Как какого рода, — сказал Собакевич. — На это крепость есть; там означено, какого рода: один каретник.

— По городу, однако ж, — сказал прокурор, несколько замявшись, — по городу разнеслись [такие] [странные] слухи.

— Много в городе дураков, оттого и слухи, — сказал спокойно Собакевич.

— Однако ж, Михаил Семеныч, такие слухи, что просто голова кружится: что души не души, что цель совсем не та, чтобы переселить, и что сам Чичиков загадочный человек. Оказываются такие подозрения. По городу пошли такие пересуды.

— Да позвольте спросить вас: вы сами баба, что ли? — спросил Собакевич.

Этот вопрос озадачил прокурора. Он сам у себя никогда еще не спрашивал, баба ли он, или что другое.

— Вы бы с этакими запросами посовестились даже и приходить ко мне, — сказал Собакевич.

Прокурор начал извиняться.

— Вы бы пошли к каким-нибудь пряхам, что по вечерам говорят об ведьмах. Уж если Бог не дал о чем поумней завесть разговор, играли бы в бабки с малыми ребятами. Что вы в самом деле пришли смущать честного человека? Что я вам, в насмешку, что ли? В службе своей, как следует, не упражняетесь. Чтобы отечеству как-нибудь послужить и на пользу ближнему, храня товарищей, о том не думаете. А вот только, чтобы быть подальше других. Куда дураки подтолкнут, туда и плететесь. Так себе за ничто и пропадаете, и доброго следа после вас не останется.

Прокурор совсем не нашелся, что отвечать на такое неожиданное поучение. Разбитый в прах и уничтоженный пошел он от Собакевича. А Собакевич ему вслед: «Убирайся себе, собака!»

В это время вошла Феодулия.

— Что это от тебя прокурор так скоро вышел? — сказала она.

— Угрызенье совести ощутил, так и вышел, — сказал Собакевич. — Вот тебе, душа моя, в глазах пример. Какой старой человек, уж и волос седой в голове, а я знаю, что он до сих пор по чужим женам ходит. У них уж обычай у всех; собаки все. Мало того, что даром бременят землю, да еще дела такие делают, что скоту бы… и такие грехи творят, что их всех бы в один мешок да в воду. Весь город разбойничий вертеп. Незачем нам здесь оставаться больше, уедем!

Супруга хотела было представить, что еще не готов капот и нужно купить для праздника какие [-то] ленты на чепцы. Но Собакевич сказал:

«Это, душа моя, всё модные выдумки, они тебя к добру не доведут». Велел собирать всё в дорогу, сам пошел, вместе с квартальным, к мещанам и взял с них оброк за репу. Потом зашел к портнихе в взял капот недошитый, так как был в работе, с воткнутой иголкой и ниткой, с тем, чтобы дошить его в деревне, и выехал из города, приговаривая, что опасно даже заезжать в этот &lt;город&gt;, потому что мошенник сидит на мошеннике и можно легко самому погрязнуть вместе с ними во всяких пороках.

Прокурор между тем так был озадачен приемом Собакевича, что недоумевал, как и рассказать об этом председателю.

Но и председатель тоже немного успел в объяснениях. Начать &lt;с&gt; того, что, поехавши на дрожках, попал он в такой грязный и узкой переулок, что во всю дорогу то правое колесо выше левого, то левое выше правого. От этого ударил он…&lt;ref&gt;''В рукописи одно слово не прочитано.''&lt;/ref&gt; самого себя весьма &lt;сильно?&gt; палкой в подбородок, потом затылком вылетел и в заключенье [везде] забрызгался грязью. Въехал он во двор к протопопу среди чавканья, шлепанья грязи, свиного хрюканья. Оставивши дрожки и пробравшись пешком позади всяких клетухов и вступил, наконец, в сени. Здесь он прежде спросил полотенце и вытер лицо. Коробочка встретила его так же, как и Чичикова, с тем же меланхолическим &lt;видом?&gt;. На шее у ней было что-то наверчено, вроде фланели. В комнате было бесчисленное множество мух и какое&lt;-то&gt; отвратительное для них блюдо, к которому они, казалось, уже привыкли. Коробочка попросила его садиться.

Председатель, начавши сначала тем, что знал некогда ее мужа, потом вдруг перешел к такому вопросу:

— Скажите, пожалуйста, точно ли к вам, в ночное время, с пистолетом в руке приезжал один человек, покушавшийся вас убить, если вы не отдадите каких-то душ? И не можете ли объяснить нам, какое было его намерение?

— Да уж как не могу! Возьмите ведь мое положение: двадцать пять рублей бумажками! Ведь я не знаю, право. Я вдова, я человек неопытный. Меня не трудно обмануть в [таком] деле, в котором я, признаться вам сказать, батюшка, ничего не знаю. Пеньке-то я знаю цену. Сало тоже продала третье…

— Да расскажите прежде пообсгоятельнее: как это? Пистолеты при нем были?

— Нет, батюшка, пистолетов, оборони Бог, я не видала. А мое дело вдовье. Я не могу знать, почем ходят мертвые души. Уж, батюшка, не оставьте, поясните, по крайней мере, чтобы я знала цену-то настоящую.

— Какую цену? Что цена, матушка? Какая цена?

— Да мертвая-то душа почем теперь ходит?

«Да она дура от роду или рехнулась», — подумал председатель, глядя ей в глаза.

— Что ж, двадцать пять рублей? Ведь я не знаю, может быть, они пятьдесят, [сто] или больше.

— А покажите бумажку, — сказал председатель и посмотрел ее против света, не фальшивая &lt;ли&gt;. Но бумажка была как бумажка.

— Да расскажите же вы, как он у вас купил, что купил. Я в голову ничего не могу сообразить.

— Купил, — сказала Коробочка. — Да вы-то, батюшка, что ж вы-то не хотите мне сказать, почем ходит мертвая душа, чтоб я знала настоящую цену мертвых душ?

— Да помилуйте [полно мату&lt;шка&gt;] что это вы говорите, где ж видано, чтобы мертвых продавали?

— Да что ж вы цены не хотите сказать?

— Да что ж цены. Помилуйте, какая цена. Скажите мне сурьезно, как было дело. Угрожал он вам чем, хотел обольстить [что ли]?

— Нет, батюшка; да вы, право… Теперь я вижу [сама], что вы тоже покупщик. — И посмотрела подозрительно в глаза.

— Да я председатель, матушка, здешней палаты.

— Нет, батюшка, как хотите, вы это уж того изволите так, хотите сами меня обмануть. Да ведь что ж вам из того, ведь вам хуже. Я бы вам продала и птичьих &lt;перьев&gt;: у меня о Рождестве и птичьи перья будут.

— Матушка, говорю вам, что я председатель. Что мне ваши птичьи перья. Не покупаю ничего.

— Да ведь торг честное дело, — продолжала Коробочка. — Сегодня я тебе, завтра ты мне продашь. Что ж, если мы станем этак друг друга обманывать, да где ж и правда тогда? Ведь это [правда-то] перед Богом грех.

— Матушка, я не покупщик, я председатель!

— Да Бог знает. Может быть, вы и председаете; ведь я не знаю. Что ж? Я вдова. Да что ж вы так расспрашиваете? Нет, батюшка, я вижу, что вы сами, того, хотите купить их…

— Матушка, я вам советую полечиться, — сказал председатель, рассердившись. — У вас вот недостает… — сказал он, постучавши себя пальцем по лбу, и вышел [в сердцах] от Коробочки.

Коробочка так на этом и осталась, что это был откупщик, и удивлялась только тому, какой сердитый стал народ на белом свете и как трудно бедной вдове. Председатель изломал колесо в дрожках и забрызгался вонючею грязью. Вот всё, что приобрел он в этой неудачной экспедиции, включая сюда [также и] разбитый палкою подбородок. Подъезжая к дому, встретил он прокурора, который тоже ехал на дрожках не в духе, повесивши [голову].

— Ну, что узнали от Собакевича?

Прокурор повесил голову и сказал: [только что]

— Во всю жизнь не был трактован…

— А что?

— [А что?] Оплевал совсем [всего], — сказал прокурор с огорченным видом.

— Как?

— Говорит, что на службе от меня проку нет: ни одного доноса не подал на товарищей. В других местах прокурор, что [ни] неделя, [то и] посылает донос; я выставлял «чел» на всяком листке, даже и тогда, когда иной раз следовало бы подать доносом, не задерживал ни одной бумаги.

Прокурор истинно сокрушался.

— Так что ж он &lt;об&gt; Чичикове говорит? — сказал п&lt;редседатель&gt;.

— Что говорит? Бабами назвал всех, обругал [всех] дураками [и сплетниками].

Председатель задумался. В это время подъехали третьи дрожки; на них сидел вице-губернатор.

— Господа, я должен вас известить, что нужно быть осторожну. Говорят, действительно в нашу губернию назначается генерал-губернатор.

И председатель и прокурор разинули рот. Председатель подумал про себя: «Вот кстати приедет на расхлебки. Заварили суп такой, что черт и вкус в нем какой отыщет. Увидит, какая бестолочь в городе». «Одно за другим», подумал огорченный прокурор.

— Не знаете о том ничего, кто назначен в генерал-губернаторы, какого нрава, какого свойства?

— Ничего еще неизвестно, — сказал &lt;вице-губернатор&gt;.

В это время подъехал на дрожках почтмейстер.

— Господа, могу вас поздравить с [новым] генерал-губернатором.

— Слышали, да ведь еще неизвестно, — сказал вице-губернатор.

— Известно даже и кто, — сказал почтмейстер, — князь Однозоровский-Чементинский.

— Что ж говорят?

— Строжайший человек, судырь мой, — сказал почтмейстер. — Дальновиднейший и крутейшего нрава. Был он прежде в каком-то эдаком, понимаете, казенном большом построении. Завелись там кое-какие грехи. Всех, судырь, распушил, стер в прах, так что, понимаете, и подметать было нечего.

— А здесь в городе &lt;нет&gt; никакой надобности строгих мер.

— Палата, судырь мой, сведений; человек размера, понимаете, колоссального! — продолжал почтмейстер.

Случилось один раз…

— Однако ж, — сказал почтмейстер, — мы говорим на улице, при кучерах. Лучше ж заедем.

Все опомнились. А уже на улице собрались наблюдатели и глядели, разинув рты, на разговаривающих с …&lt;ref&gt;''В рукописи одно слово не прочитано.''&lt;/ref&gt; дрожек. Кучере [хлыснули] закричали, и четверо дрожек потянулись [на двор] к председателю.

«Кстати черт принес этого Чичикова», — думал председатель, снимая с себя в передней забрызганную грязью шубу.

— Я всё не могу разобрать этого дела, — сказал вице-губернатор, скидая шубу.

Почтмейстер ничего не сказал, сбросил просто.

Вошли в комнату, где вдруг явилась закуска. Губернские власти &lt;не обходятся?&gt; без закуски, и если в губернии хоть два чиновника сойдется, сам-третей является закуска.

Председатель подошел и налил себе самой горькой полынной водки, сказавши:

— Я, хоть убей, не знаю, кто таков этот Чичиков.

— Я и подавно, — сказал прокурор. — Этакого запутанного дела я и в бумагах не читывал, и не имею духу приступить…

— А как человек между тем светского лоску, — сказал почтмейстер, наливая сначала темной и розовой [и желтой] и составив себе смесь из разных водок, — очевидно, был в Париже. Я думаю, что едва ли не дипломатом служил.

— Ну, господа! — сказал в это время, входя, полицеймейстер, известный благотворитель города [и] любимец купечества и чудотворец в угощениях. — Господа! О Чичикове я ничего не мог узнать. В собственных бумагах его порыться [никак] не мог. Из комнаты не выходит. На беду чем-то заболел. Расспрашивал людей. Лакей пришел Петрушка, кучер Селифан. Первый был не в трезвом состоянии, да и всегда быв&lt;ает?&gt; таков. — При этом полицеймейстер подошел к водке и составил смесь из трех водок. — Петрушка говорит, что барин как барин, водился с людьми, кажется, хорошими: с Перекроевым. Назвал много помещиков, всё коллежские и статские советники [иные даже и повыше]. Кучер Селифан: неглупым человеком показывался всеми за то, что службу хорошо исполнил. Был [говорит] в таможне, при каких-то казенных постройках, а в каких именно, не мог сказать. Лошади три: одна куплена, говорит, три года назад тому Серая, говорит, выменена на серую, третий куплен. А сам Чичиков действительно называется Павел Иванович и точно коллежский советник.

Все чиновники задумались.

«Порядочный человек, и коллежский советник, — подумал прокурор, — и решиться на такое дело, как увозить губернаторскую дочку, или возыметь безумие покупать мертвые &lt;души&gt;. Пугать по ночам спокойных престарелых помещиц, это прилично какому-нибудь гусарскому юнкеру, а не коллежскому советнику».

«Если коллежский советник, как же пуститься в такое уголовное преступление, как делать бумажки», — подумал вице-губернатор, который был сам коллежский &lt;советник&gt;, любил играть на флейте и душу [скорей] имел склонную к искусствам изящным, а не к преступлению.

— Воля ваша, господа, а это дело как-нибудь нужно кончить: приедет генерал-губернатор, увидит, что у нас, просто, черт знает что.

— Как же вы думаете поступить?

Полиц&lt;ей&gt;мейстер:

— Я думаю, надобно поступить решительно.

— Как же решительно? — сказал председатель.

— Задержать его, как подозрительного человека.

— А если он нас задержит, как подозрительных людей?

— Как так?

— Ну, а если он подослан? Ну, что если он с тайными порученьями? Мертвые души! А Бог знает, гм! Будто купить мертвые души, а может быть, это розыскание обо всех [душах] тех умерших, о которых было подано от неизвестных случаев.

Эти слова погрузили всех в молчание. Прокурора эти слова поразили. Председатель тоже, сказавши их, задумался. [Им обоим пришло на ум] Обоим прийти…

— Что ж, как поступить [вы полагаете] господа? — сказал полицеймейстер, благотворитель г&lt;орода&gt; и благодетель купечества, и, произведши смешение водки сладкой, горькой, выпил, закусивши.

Человек подал бутылку мадеры и рюмки.

— Я право, не знаю, как поступить, — [сказал председатель].

— Господа, — сказал почтмейстер, выпивши рюмку мадеры и засунувши в рот ломоть голландского сыру с балыком и маслом, — я того мненья, что это дело хорошенько нужно исследовать, разобрать хорошенько, и разобрать камерально [понимаете] сообща, собравшись всем, как в английском парламенте, понимаете, чтобы [это, так сказать,] досконально раскрылось до всех изгибов, понимаете.

— Что ж, соберемся, — сказал полицеймейстер.

— Да, — сказал председатель, — собраться и решить вкупе, что такое Чичиков.

— Это благоразумнее всего решить, что такое Чичиков.

— Да, отберем мненья у всех и решим, что такое Чичиков.

Сказавши это, в одно время все пожелали выпить шампанского и разошлись довольные [по крайней мере] тем, что комитет этот всё объяснит и покажет ясно и досконально, что такое Чичиков.

=== &lt;Размышления о героях «Мертвых душ&gt;» ===
Он даже и не задал себе запроса, зачем эти люди попали ему на глаза, как вообще все мы никогда не спрашиваем себя, зачем нас окружили такие-то обстоятельства, а не другие, зачем вокруг нас стали такие-то люди, а не другие, тогда как нет малейшего события в жизни, котор&lt;ое&gt; было даром, и все вокруг в наше наученье и вразумление. Но слова, что Свет есть живая книга, повторяются нами уж как-то особенно бестолково и глупо, так что невольно хочешь сказать даже дурака тому, кто это произносит. Он даже и не задумался над тем, от чего это так, что Манилов, по природе добрый, даже благородный, [без пользы] бесплодно прожил в деревне, ни на грош никому не доставил пользы, опошлел, сделался приторным своею доб&lt;ротою&gt;, а плут Собакевич, уж вовсе не благородный по духу и чувствам, однако ж не разорил мужиков, не допустил их быть ни пьяницами, ни праздношатайками. И отчего коллежская регистраторша Коробочка, не читавшая и книг никаких, кроме часослова, да и то еще с грехом пополам, не выучась никаким изящным искусствам, кроме разве гадания на картах, умела, однако ж, наполнить рублевиками сундучки, и коробочки и сделать это [без всякого отягощенья мужикам, которые взносили ей все те же деньги] &lt;так&gt;, что порядок, какой он там себе ни был, на деревне все-таки уцелел, души в ломбард не заложены, а Церковь [на селе] хоть и не [очень] богатая была [однако же] поддержана, и правились и заутрени и обедни исправно. Тогда как иные, живущие по Столицам, даже и Генералы по чину, образованные и начитанные, и тонкого вкуса и примерно человеколю&lt;бивые&gt;, беспрестанно заводящие всякие филантропические заведения, требуют, однако ж, от своих управителей всё денег, не принимая никаких извинений, что голод и неурожай. И все [души] Крестьяне заложены в ломбард и перезаложены, и во все магазины до единого и всем ростовщикам до последнего в городе должны. [Отчего это] так, над этим, Чичиков не задумался, так же, как и многие жители просвещенных городов, которые обыкновенно любят в этом случае повторить известное изречение: Трудно даже и поверить, какие у нас живут оригиналы во многих губерниях и уездах… Помещики вылетели из головы Чичикова, даже и сам Ноздрев. Он позабыл то, что наступил ему тот роковой возраст жизни, когда все становится ленивей в человеке, когда нужно его будить, будить, чтоб не заснул навеки. Он не чувствовал того, что [молодого еще кое-как спасае&lt;т&gt; [пылкое ретивое чувство] [ретивый пыл] еще не так страш&lt;но&gt; &lt;для&gt; молодого — ретивый пыл юности, [еще гибкая не успевш&lt;ая&gt; застыть] гибкость не успевш&lt;ей&gt; окрепнуть природы бурлят и не дают мельчать чувствам, как начинающему стареть, которого нечувствительно, незаметно обхватывают со всех сторон пошлые привычки света, условия, приличия без дела движущегося общества, которые до того, наконец, все опутают и облекут человека, что и не останется в нем его сам&lt;ого&gt;, а куча только одних принадлежащих свету условий и привычек. А как попробуешь добраться до души, ее уж и нет. [Ка&lt;мень&gt;] Окременевший кус&lt;ок&gt;, и весь превратился человек в страшного Плюшкина, у которого если и выпорхнет иногда что похожее на чувство, то это похоже на последнее усилие утопающего человека.

=== Комментарии ===

=== Сохранившиеся главы второго тома ===
Впервые напечатано племянником Гоголя Н. Трушковским в качестве дополнительного тома ко второму изданию Сочинений Гоголя: Сочинения Николая Васильевича Гоголя, найденные после его смерти: Похождения Чичикова, или Мертвые души: Поэма Н. В. Гоголя. Том второй (5 глав). М., 1855.

Сохранившиеся автографы первых четырех глав представляют собой текст, переписанный Гоголем в период с марта по начало июля 1849 года с не дошедшей до нас в полном объеме рукописи, которая была привезена им в апреле 1848 г. из-за границы. Этими автографами начальных глав Гоголь пользовался вплоть до весны 1850 г., внося в них исправления по ходу работы (порой в результате периодически устраиваемых публичных чтений), а оставил не позднее осени 1851 г. (В 1851 г. Гоголь уже работал над поэмой по новому списку, до нас не дошедшему.)

Первоначальный текст автографа заключительной главы относится к заграничному периоду — осени 1847 — зиме 1847/48 г. Этот автограф отличается от рукописей первых четырех глав (бумага другого производства и формата, различный характер правки). По-видимому, представляет собой фрагмент (окончание) той не дошедшей до нас в полном объеме рукописи, которая была привезена Гоголем из-за границы и стала перерабатываться сразу по приезде в Россию. Спустя год в результате переработки начальные главы были переписаны (часть этой работы — сохранившиеся четыре главы), а в заключительной появился слой исправлений (датируется 1849—1850 гг.). (Характер работы Гоголя над рукописями см., в частности, в коммент. к с. 381 — ''…заочное производство дел между людьми, которых… и в глаза не видал… управление провинциями, отстоящими за тысячи верст..)''

Вопреки бытующим представлениям о характере некоторых «положительных» героев второго тома («чудном наставнике» Александре Петровиче, помещике Костанжогло, откупщике Муразове), «идеальных» среди них нет. Задачи, которые ставил перед собой Гоголь, были иными (см. коммент. к с. 309 — ''Я спрашивал вас о том, как быть, как поступить, как лучше приняться…).'' О проблемах интерпретации и текстологии второго тома см.: ''Виноградов И. А.'' Поэма «Мертвые души»: проблемы истолкования // Гоголевский вестник. М., 2007. Вып. 1. Обстоятельства сожжения Гоголем рукописей перед смертью излагаются во вступ. статье к первому тому наст. изд.

Еще прежде появления в печати глав второго тома они стали известны довольно широкому кругу читателей. Н. Г. Чернышевский писал в «Очерках гоголевского периода русской литературы» о дошедших до нас главах второго тома: «В уцелевших отрывках есть очень много таких страниц, которые должны быть причислены к лучшему, что когда-либо давал нам Гоголь, которые приводят в восторг своим художественным достоинством и, что еще важнее, правдивостью и силою благородного негодования» ''(Чернышевский Н. Г.'' Поли. собр. соч.: В 16 т. М., 1947. Т. 3. С. 13).

Текст печатается с исправлениями по автографу. В разделе «Ранняя редакция» помещается первоначальный, «нижний слой» текста сохранившихся рукописей глав второго тома, в разделе «Позднейшая редакция» — текст тех же автографов с последующей правкой.

=== Ранняя редакция ===

=== Глава первая ===
''Чилига'' (чилизник) — кустарник, вид желтой акации; гороховое дерево. Слово «чилига» несколько раз встречается в выписках Гоголя из книги известного путешественника и натуралиста П. С. Палласа «Путешествие по разным провинциям Российского государства в 1768—1773 гг.» (СПб., 1773—1788), причем в различных значениях, что зависело от неопределенности народной ботанической терминологии (см. об этом: ''Данилов В. В.'' Украинские реминисценции в «Мертвых душах» Гоголя. С. 83). О постоянном интересе Гоголя к ботанике свидетельствуют как его записные книжки, так и многочисленные воспоминания его современников. По словам Л. И. Арнольди, Гоголь говорил ему во время совместной поездки в Калугу летом 1849 г., что «всегда любил ботанику и в особенности любил знать свойства, качества растений и доискиваться, под какими именами эти растения известны в народе и на что им употребляются» (Гоголь в воспоминаниях современников. С. 479). Князь Д. А. Оболенский вспоминает, что на обратном пути из Калуги в Москву «при всякой остановке выходил Гоголь на дорогу и рвал цветы, и ежели при том находились мужик или баба, то всегда спрашивал название цветов; он уверял меня, что один и тот же цветок в разных местностях имеет разные названия и что, собирая эти разные названия, он выучил много новых слов, которые у него пойдут в дело» (Там же. С. 547). О ботанических увлечениях писателя см.: ''Карташов В. С.'' Гоголь и ботаника // Гоголевский вестник. Вып. 1. М., 2007.

''…зеленели и синели… леса… За лесами… желтели пески.'' — Ср. заметку в записной книжке Гоголя 1846—1851 гг.: «И вдруг яр среди ровной дороги — обрыв во глубину и вниз, и в глубине леса, и за лесами — леса, за близкими, зелеными — отдаленные синие, за ними легкая полоса песков серебряно-соломенного цвета, и потом еще отдаленные леса, легкие как дым, самого воздуха легчайш&lt;е&gt;. Над стремниной и кручей махала крыльями скрипучая ветряная мельница».

…''помещику Тремалаханского уезда… Тентетникову…'' — Отмечено, что слово «Тремалаханский» составлено из двух французских слов: trХs — очень и mal — плохо, и потому ''Тремалаханский уезд'' следует поставить в тот же ряд названий, что и пушкинское село Горюхино, некрасовские Неелово, Горелово и т. д. (см.: ''Данилов В. В.'' Украинские реминисценции в «Мертвых душах» Гоголя. С. 84). Фамилия ''Тентетников'' происходит от украинского слова «тендитний» — нежный, тонкий, встречающегося в «Старосветских помещиках» (см.: ''Васильев Л.'' Что значит фамилия Тентетников // Русский Филологический Вестник. 1909. № 2). Слово это имеется и в гоголевском «Лексиконе малороссийском» из «Книги всякой всячины»: «Тендитний, нежный». Ср. также в словаре «Малороссийских слов, встречающихся в 1 и 2 томах» сочинений Гоголя издания 1842 г.: «Тендитный — слабосильный, нежный».

''…принадлежавший к фамилии отставных штаб-офицеров, брандеров… — Штаб-офицеры'' — старшие офицерские чины (от майора до полковника). ''Брандер'' — судно, предназначенное для поджога неприятельского флота; здесь: отчаянный, вспыльчивый человек.

''Александр Петрович имел дар слышать природу русского человека…'' — Князь Д. А. Оболенский, слушавший эту главу в чтении Гоголя, вспоминает, как А. О. Россет, также присутствовавший на этом чтении, спросил автора: «„Что, вы знали такого Александра Петровича (первого наставника Тентетникова) или это ваш идеал наставника?“» При этом вопросе Гоголь несколько задумался и, помолчав, отвечал: «Да, я знал такого»&quot; (Гоголь в воспоминаниях современников. С. 552). Прототипом Александра Петровича послужил директор Нежинской гимназии высших наук Иван Семенович Орлай де Карва (см.: ''Виноградов И.'' «Небыкновенный наставник»: И. С. Орлай как прототип одного из героев второго тома «Мертвых душ» // Новые гоголеведческие студии. Вып. 2. Симферополь, 2005). Одним из источников для размышлений о «науке жизни» наставника Александра Петровича послужили Гоголю также письма его младшего современника, студента математического факультета Московского университета Дмитрия Константиновича Малиновского (1825 или 1826—1871). Некоторыми чертами Д. К. Малиновского Гоголь воспользовался и при создании образа Тентетникова (см.: ''Виноградов И. А.'' Поэма «Мертвые души»: проблемы истолкования. С. 184—198).

… ''дядя… объявил, что главное дело — в хорошем почерке…'' — В образе дяди Тентетникова отразились, по-видимому, черты двоюродного дяди Гоголя И. П. Косяровского (см. об этом в сопроводит. статье к наст. изд.).

''…которых имена не находились у швейцара на листе…'' — Имеется в виду распространенный в чиновничьей среде обычай поздравления начальства по праздникам, который состоял в том, что поздравляющий расписывался на листе у швейцара, а тот передавал потом список начальнику.

''Осокор'' (осокорь) — разновидность тополя, то же, что черный тополь.

''Узнавши о приезде барина, населенье всей деревни собралося к крыльцу.'' — В описании радушной встречи Тентетникова крестьянами нашли отражение впечатления самого Гоголя по приезде в Васильевку 9 мая 1848 г. — после почти тринадцатилетнего отсутствия.

Сестра Гоголя Елисавета Васильевна 11 мая 1848 г. записала в своем дневнике: «Утром созвали людей из деревни; угощали, пили за здоровье брата. Меня очень тронуло, что они были так рады его видеть!» ''(Шенрок В. И.'' Материалы для биографии Гоголя. Т. 4. С. 703). Гоголь привез тогда из Иерусалима для раздачи крестьянам маленькие сердоликовые крестики; 21 мая он передал их сестре (Из семейной хроники Гоголей. (Мемуары ''О. В. Гоголь-Головни).'' С. 30; ''Чаговец В. Л.'' На родине Гоголя // Памяти Гоголя. Киев, 1902. Отд. V. С. 36; ''Шенрок В. И.'' Материалы для биографии Гоголя. Т. 4. С. 704). Мать Гоголя в 1852 г. рассказывала С. П. Шевыреву о сыне: «Всякий раз, при приезде и выезде, угощал крестьян. Любил разрезывать сам куски и приговаривал: „когда бы мог я каждого удовлетворить лучши&lt;м&gt; куском?“» ''(Виноградов И. А.'' Неопубликованные воспоминания о Н. В. Гоголе его матери // Acta Philologica. Филологические записки. М., 2007. Вып. 1. С. 349). С хозяйскими распоряжениями Гоголя весны 1848 г. перекликаются и попытки Тентетникова наладить полевые работы в имении. Другая сестра Гоголя, Ольга Васильевна, вспоминала: «Потом брат просил у матери дать ему полведра наливки и велел напечь пирожков с сыром. Когда все было готово, велел позвать тяглых мужиков, то есть тех, у кого рабочие волы, на крыльце поставили наливку и пироги, мужики стояли около крыльца и брат сам наливал наливку, угощал их, они пили, конечно, с пожеланием ему всего хорошего, потом брат дал каждому по два рубля и сказал: спасибо вам, что вы своими волами моей матери орали. Это он делал для поощрения, чтобы и другие старались быть хорошими хозяевами» (Из семейной хроники Гоголей. (Мемуары ''О. В. Гоголь-Головни).'' С. 35).

''Поемные места'' — заливные, затопляемые водой при разливе.

''Повойник'' — головной убор русских замужних крестьянок в виде повязки, носимый под платком.

''Ишь куды полезла, корявая! — «Корявый'' — измятый, рожа темного цвета с морщинами и наростами и всякой гадостью» (из записной книжки Гоголя 1841—1845 гг.).

''…приказчик был баба и дурак… то есть вел аккуратно счет кур и яиц, пряжи и полотна, приносимых бабами… а в прибавленье ко всему подозревал мужиков в покушенье на жизнь свою.'' — Ср. заметку «Приметы дурного управителя» в записной книжке Гоголя 1841—1844 гг.: «Василий Сергеевич строг при сборе холстов и яиц; строго взыскивает, чтобы баба принесла положенный кузов грибов и проч. Всегда плохой управитель подозревает, что покушаются на его жизнь, и боится, чтоб его не убили. Бывает покровительствуем барыней, потому что строг по ее части, то есть следит за приносом ягод…»

''…на гумне, в овинах… — Гумно'' — «кладенник, где складывается хлеб кладами»; ''овин'' — «большой крестьянский хлев называется овинный» (из записной книжки Гоголя 1841—1844 гг.).

… ''приказал выдать… по чапорухе водки… — Чапоруха'' — «чарка» (из той же записной книжки Гоголя).

''…давно колосилась рожь… и кустилось просо…'' — «Рожь, ячмень пшеница ''колосятся'', когда из трубки показывается колос»; «Просо не колосится, а ''кистится»'' (из записной книжки Гоголя 1841—1844 гг.).

''…пятка колоса еще не завязывалась.'' — В той же записной книжке Гоголь отметил: ''«Завязалась пяточка'' — сначала образуется род молочка, когда снизу шелуха начинает затвердевать».

''…красноносый, красноногий мартын… — Мартын'' — «водяная птица, питающаяся рыбою, которую ловит не с налету, как рыболов, а у берегов; величиною с утку, цвет белый с черной головой; красным носом и ногами» (из той же записной книжки Гоголя).

''…а иногда и просто шишом. — Шиш'' — «копны вместе, конусом вверх» (из той же записной книжки Гоголя).

''Бьет перепел, дергает в траве дергун…'' — В той же записной книжке Гоголь отметил специальные народные обозначения птичьих голосов: «перепел бьет»; «дергун, коростель дергает»; «кулик куликает».

''…и суд, и всякие расправы…'' — «Сельский суд и расправа» — название одной из статей «Выбранных мест из переписки с друзьями».

''Вишнепокромов'' — фамилия образована, видимо, по цвету голубей. В записной книжке 1841—1844 гг. Гоголь отметил: «Вишнепокромой — с каймой на крыльях вишневого цвета».

''Имя ей было Улинька. — Улинька'' (Уленька, Ульяна, Иулиания) — женское имя, имеющее житийно-монашеский оттенок; было широко распространено в украинском фольклоре (где оно встречается в бытовых и обрядовых песнях) и в малороссийской культурной среде (см.: ''Данилов В. В.'' Украинские реминисценции в «Мертвых душах» Гоголя. С. 89—90). Ср. в словаре «Имен, даемых при крещении» гоголевской «Книги всякой всячины…»: «Уляна, Улька. Улочка — Ульяния». Младший современник Гоголя Г. П. Данилевский указывал: «Имя жены А. С. Данилевского, ''Юлии'', Улиньки, дало Гоголю, как слышно, мысль назвать героиню второй части „Мертвых душ“ — Улинькою» ''(Данилевский Г. П.'' Знакомство с Гоголем. (Из литературных воспоминаний) // Исторический Вестник. 1886. № 12. С. 500). С другой стороны, по свидетельству И. С. Аксакова, прототипом Улиньки послужила Гоголю графиня Анна Михайловна Виельгорская (в замужестве княгиня Шаховская, 1822—1861). 21 августа 1854 г. И. С. Аксаков писал родным: «Вы не получаете от &lt;И. С&gt; Тургенева писем: здесь мне рассказывали про него, что он женится, одни говорят — на какой-то Тургеневой же &lt;речь идет об О. А. Тургеневой&gt;, другие — на граф&lt;ине&gt; Велиегорской. Я рад был бы за Тургенева, если б случилось это последнее. Граф&lt;иня&gt; Велиегорская, служившая прототипом Гоголевой Улиньке, может иметь на Тургенева благодетельное влияние, разорвет узы, связывающие егс с грязным и безнравственным обществом Ив&lt;ана&gt; Панаева и компании. Я думаю, ей будет около 28 лет» ''(Аксаков И. С.'' Письма к родным. 1849—1856. М., 1994. С. 299—300). В 1848 г. Гоголь в «воспитательных целях» писал графине А. М. Виельгорской: «…Вам… совсем не к лицу танцы: ваша фигура не так стройна и легка. Ведь вы нехороши собой. Знаете ли вы это достоверно? Вы бываете хороши только тогда, когда в лице вашем появляется благородное движенье; видно, черты лица вашего затем уже устроены, чтобы выражать благородство душевное; как скоро же нет у вас этого выражения, вы становитесь дурны» (письмо от 29 октября).

''…античных камеях… — Камея'' — драгоценный полированный камень с рельефной художественной резьбой. На древних, античных камеях изображались главным образом боги, мифологические герои и т. п.

''…опоясавший себя носовым платком.'' — В XIX в. носовые платки были иногда значительных размеров. Так, гоголевский Акакий Акакиевич «вынул шинель из носового платка, в котором ее принес… потом свернул его и положил в карман для употребления» («Шинель»).

''Общество было устроено с целью доставить прочное счастье всему человечеству от берегов Темзы до Камчатки. Касса денег потребовалась огромная…'' — Возможная реминисценция из заключительной главы третьей части романа В. Т. Нарежного «Российский Жилблаз, или Похождения князя Гаврилы Симоновича Чистякова» (СПб., 1814), где пронырливый мошенник-масон вместе со своими «собратьями» разоряют богатого неумного русского барина под предлогом «просвещения» (модной роскоши) и благотворительности: «…в течение двух с небольшим месяцев мы высосали у него до полумиллиона, — то на выкуп пленных или содержащихся в тюрьмах, то на вспоможение благородным фамилиям, кочующим в Камчатке, на берегах Урала, Енисея и проч.».

''…какой-нибудь любознательный ученый-профессор, который ездит по России…'' — Отмечено, что данное предположение Тентетникова является «очевидною реминисценциею образа Палласа» ''(Данилов В. В.'' Украинские реминисценции в «Мертвых душах» Гоголя. С. 83).

..''.усадил… гостя в большие вольтеровские кресла… — Вольтеровские кресла'' (или в''о''лтеровские) — кресла известного английского мебельщика XVIII в. Уолтера (Walter). Иногда связываются с именем французского писателя Вольтера. Именно в таком кресле — с высокой прямой спинкой и подлокотниками — изобразил Вольтера французский скульптор Ж. А. Гудон (1781); в настоящее время статуя находится в Эрмитаже в Санкт-Петербурге.

''…уподобил жизнь свою судну посреди морей, гонимому отовсюду ветрами…'' — Сравнение грешного человека с судном, плавающим по бурному морю, — одно из самых употребительных в христианской литературе, как богослужебной, так и дидактической.

''…высморкался… так громко, как Андрей Иванович еще и не слыхивал.'' — В Институте русской литературы (Пушкинский Дом) хранится писцовая копия трех начальных глав второго тома «Мертвых душ», в которой после приведенной фразы следует: «Борзой кобель, забравшийся под диван, так удивился, что долгом счел подойти к господину, обнюхать его между фалдами фрака и сесть перед ним, смотря ему прямо в глаза, в ожидании еще чего-нибудь необыкновенного…» (см.: ''Воропаев В. А.'' Три этюда о Гоголе (Из архивных разысканий) // Н. В. Гоголь: История и современность. М., 1985). В дошедшем до нас автографе второго тома этих строк нет.

''…другой ломберный… — Ломберный стол'' — обтянутый зеленым сукном квадратный раскладной стол для игры в карты (от названия коммерческой карточной игры ломбер).

''Жилеты… белого пике… — Пике (фр.'' pique) — хлопчатобумажная или шелковая ткань с рельефным узором.

''…сапоги с новыми головками… — Головки'' (головы) — нижняя передняя часть сапог, обнимающая пальцы и верхнюю часть ступни.

''…свежая орань черной полосою проходила по зелени…'' — Ср. заметку Гоголя в записной книжке 1846—1850 гг.: «Круто выпуклилась степовая равнина, чтобы лучше показаться, и полосно пестрела гладкая покатость. По зелено-пепельному грунту резко пробивалась темно-красная орань, только что взрытая плугом. За ней лентой яркого золота — нива сурепицы, и вновь бледно-зеленый грунт и как снег белые кусты». ''Орань'' — нива, пашня.

''…тридцать тысяч с лишком верст…'' — Приблизительное расстояние кругосветного путешествия.

''…кабак, которому имя было: «Акулька»…'' — Ср. список «Кабаки» в записной книжке Гоголя 1841—1844 гг.: «Зацепа, Кружало, Навозной, Агашка, Московской».

''…пелись песни, заплетались и расплетались… хороводы…'' — Г. П. Данилевский вспоминал о вечере, проведенном у Аксаковых 31 октября 1851 г., где Н. С. Аксакова по просьбе Гоголя пела украинские песни («Чоботы», потом «Могилу», «Солнце низенько» и другие): «Помню, что спели какую-то украинскую песню даже общим хором. Кто-то в разговоре, которым прерывалось пение, сказал, что кучер Чичикова, Селифан, участвующий, по слухам, во втором томе „Мертвых душ“ в сельском хороводе, вероятно, пел и только что исполненную песню. Гоголь, взглянув на Н. С. Аксакову, ответил с улыбкой, что, несомненно, Селифан пел и „Чоботы“, и даже при этом лично показал, как Селифан высокоделикатными, кучерскими движениями, вывертом плеча и головы, должен был дополнять, среди сельских красавиц, свое „заливисто-фистульное“ пение» (Гоголь в воспоминаниях современников. С. 442—443).

''…у всех глаза рекой, у всех глаза с поволокой…'' — Ср. в записной книжке Гоголя 1841—1845 гг.: «Глаза рекой, с поволокой — 1) глаза миндальные, 2) глаза томные».

…''померкала вокруг окольность… — Окольность'' — окрестности; близлежащие, окружающие места.

''Раздобаривая… с дворовыми людьми… — Раздобаривать'' — разговаривать, беседовать. Ср. в «Пропавшей грамоте»: «Нашего запорожца раздобар взял страшный».

''…дорогу, прорезавшую дуброву… — Дуброва'' — «когда деревья растут разбросанные по полю. Дерево самое имеет другую форму, ибо растительная сила идет в ширину и ветви» (из записной книжки Гоголя 1841—1844 гг.).

=== Глава вторая ===
''Надворный суд'' — высшая в губернии судебная инстанция по гражданским и уголовным делам.

''Женился на институтке, молоденькой, субтильной… — Субтильный'' — См. примеч. к с. ''74.''

''…полюби нас черненькими, а беленькими нас всякий полюбит.'' — В данном эпизоде Гоголь воспользовался рассказом М. С. Щепкина, в основе которого лежало действительно случившееся происшествие (см.: ''Афанасьев A. Н. М.'' С. Щепкин и его записки // Библиотека для Чтения. 1864. № 2. Отд. XI. С. 7). Об этом же сообщает М. А. Щепкин со слов отца (Гоголь в воспоминаниях современников. С. 528). См. также мемуары самого М. С. Щепкина (Записки актера Щепкина. М., 1983. С. 130). Н. А. Некрасов, возражая А. Ф. Писемскому, который находил чичиковский анекдот неудачным, писал в «Современнике»: «Не забудем также, что анекдот о „черненьких и беленьких“ обошел всю Россию, прежде чем вторая часть „Мертвых душ“ явилась в печати, возбуждая всюду смех, тысячи забавных применений и служа коротким и резким определением множества однородных с ним фактов: значение, которому суждено долго за ним оставаться. Нет, мы сомневаемся, что кем-либо мог быть выбран пример с большей меткостью и вместе умеренностию, обличающею такт истинного художника» ''(Некрасов Н. А.'' Полн. собр. соч. и писем. М., 1950. Т. 9. С. 343—344).

''И генеральский смех пошел отдаваться вновь по генеральским покоям.'' — Л. И. Арнольди, присутствовавший при чтении Гоголем второго тома летом 1849 г. в Калуге, в своих воспоминаниях наиболее полно, сравнительно с другими современниками, передал дальнейшее содержание главы. Его рассказ позволяет представить себе последующее развитие событий. Имя одного из упоминаемых здесь героев — испанца или португальца ''Экспантона'' (занимающего генерала после обеда игрой в шахматы) — имеет в гоголевском «объяснительном словаре» русского языка соответствие в слове «Протазан, эспонтон» (алебарда; от ''фр.'' pertuisane — копье с плоским наконечником и ''исп.'' espada — шпага, меч). Вероятно, необычное имя героя призвано указать на браннолюбивый дух самого генерала, бесплодно издерживающего в мирное время свою жизнь в шахматных баталиях.

«Чичиков остался обедать. К столу явились, кроме Улиньки, еще два лица: англичанка, исправлявшая при ней должность гувернантки, и какой-то испанец или португалец, проживавший у Бетрищева в деревне с незапамятных времен и неизвестно для какой надобности. Первая была девица средних лет, существо бесцветное, некрасивой наружности, с большим тонким носом и необыкновенно быстрыми глазами. Она держалась прямо, молчала по целым дням и только беспрерывно вертела глазами в разные стороны с глупо-вопросительным взглядом. Португалец, сколько я помню, назывался Экспантон, Хситендон или что-то в этом роде; но помню твердо, что вся дворня генерала называла его просто — Эскадрон. Он тоже постоянно молчал, но после обеда должен был играть с генералом в шахматы.

За обедом не произошло ничего необыкновенного. Генерал был весел и шутил с Чичиковым, который ел с большим аппетитом; Улинька была задумчива, и лицо ее оживлялось только тогда, когда упоминали о Тентетникове. После обеда генерал сел играть с испанцем в шахматы и, подвигая шашки вперед, беспрерывно повторял: «Полюби нас беленькими…» — «Черненькими, ваше превосходительство», — перебивал его Чичиков. «Да, повторял генерал, полюби нас черненькими, а беленькими нас Сам Господь Бог полюбит». Через пять минут он опять ошибался и начинал опять: «Полюби нас беленькими», и опять Чичиков поправлял его, и опять генерал, смеясь, повторял: «Полюби нас черненькими, а беленькими нас Сам Господь Бог полюбит».

После нескольких партий с испанцем генерал предложил Чичикову сыграть одну или две партии, и тут Чичиков выказал необыкновенную ловкость. Он играл очень хорошо, затруднял генерала своими ходами и кончил тем, что проиграл; генерал был очень доволен тем, что победил такого сильного игрока, и еще более полюбил за это Чичикова. Прощаясь с ним, он просил его возвратиться скорее и привезти с собою Тентетникова. Приехав к Тентетникову в деревню, Чичиков рассказывает ему, как грустна Улинька, как жалеет генерал, что его не видит, что генерал совершенно раскаивается и, чтобы кончить недоразумение, намерен сам первый к нему приехать с визитом и просить у него прощения. Все это Чичиков выдумал. Но Тентетников, влюбленный в Улиньку, разумеется, радуется предлогу и говорит, что если все это так, то он не допустит генерала до этого, а сам завтра же готов ехать, чтобы предупредить его визит. Чичиков это одобряет, и они условливаются ехать вместе на другой день к генералу Бетрищеву.

Вечером того же дня Чичиков признается Тентетникову, что соврал, рассказав Бетрищеву, что будто бы Тентетников пишет историю о генералах. Тот не понимает, зачем это Чичиков выдумал, и не знает, что ему делать, если генерал заговорит с ним об этой истории. Чичиков объясняет, что и сам не знает, как это у него сорвалось с языка; но что дело уже сделано, а потому убедительно просит его, ежели он уже не намерен лгать, то чтобы ничего не говорил, а только бы не отказывался решительно от этой истории, чтоб его не скомпрометировать перед генералом. За этим следует поездка их в деревню генерала; встреча Тентетникова с Бетрищевым, с Улинькой и наконец обед. Описание этого обеда, по моему мнению, было лучшее место второго тома. Генерал сидел посредине, по правую его руку Тентетников, по левую Чичиков, подле Чичикова Улинька, подле Тентетникова испанец, а между испанцем и Улинькой англичанка; все казались довольны и веселы. Генерал был доволен, что помирился с Тентетниковым и что мог поболтать с человеком, который пишет историю отечественных генералов; Тентетников — тем, что почти против него сидела Улинька, с которою он по временам встречался взглядами; Улинька была счастлива тем, что тот, кого она любила, опять с ними и что отец опять с ним в хороших отношениях, и, наконец, Чичиков был доволен своим положением примирителя в этой знатной и богатой семье. Англичанка свободно вращала глазами, испанец глядел в тарелку и поднимал свои глаза только тогда, когда вносили новое блюдо. Приметив лучший кусок, он не спускал с него глаз во все время, покуда блюдо обходило кругом стола или покуда лакомый кусок не попадал к кому-нибудь на тарелку.

После второго блюда генерал заговорил с Тентетниковым о его сочинении и коснулся 12-го года. Чичиков струхнул и со вниманием ждал ответа. Тентетников ловко вывернулся. Он отвечал, что не его дело писать историю кампании, отдельных сражений и отдельных личностей, игравших роль в этой войне, что не этими геройскими подвигами замечателен 12-й год, что много было историков этого времени и без него; но что надобно взглянуть на эту эпоху с другой стороны: важно, по его мнению, то, что весь народ встал как один человек на защиту отечества; что все расчеты, интриги и страсти умолкли на это время; важно, как все сословия соединились в одном чувстве любви к отечеству, как каждый спешил отдать последнее свое достояние и жертвовал всем для спасения общего дела; вот что важно в этой войне и вот что желал он описать в одной яркой картине, со всеми подробностями этих невидимых подвигов и высоких, но тайных жертв! Тентетников говорил довольно долго и с увлечением, весь проникнулся в эту минуту чувством любви к России. Бетрищев слушал его с восторгом, и в первый раз такое живое, теплое слово коснулось его слуха. Слеза, как бриллиант чистейшей воды, повисла на седых усах. Генерал был прекрасен; а Улинька? Она вся впилась глазами в Тентетникова, она, казалось, ловила с жадностию каждое его слово, она, как музыкой, упивалась его речами, она любила его, она гордилась им! Испанец еще более потупился в тарелку, англичанка с глупым видом оглядывала всех, ничего не понимая.

Когда Тентетников кончил, водворилась тишина, все были взволнованы… Чичиков, желая поместить и свое слово, первый прервал молчание. «Да, — сказал он, — страшные холода были в 12-м году!» «Не о холодах тут речь», — заметил генерал, взглянув на него строго. Чичиков сконфузился. Генерал протянул руку Тентетникову и дружески благодарил его; но Тентетников был совершенно счастлив тем уже, что в глазах Улиньки прочел себе одобрение. История о генералах была забыта. День прошел тихо и приятно для всех. — После этого я не помню порядка, в котором следовали главы; помню, что после этого дня Улинька решилась говорить с отцом своим серьезно о Тентетникове. Перед этим решительным разговором, вечером, она ходила на могилу матери и в молитве искала подкрепления своей решимости. После молитвы вошла она к отцу в кабинет, стала перед ним на колени и просила его согласия и благословения на брак с Тентетниковым. Генерал долго колебался и наконец согласился. Был призван Тентетников, и ему объявили о согласии генерала. Это было через несколько дней после мировой. Получив согласие, Тентетников, вне себя от счастия, оставил на минуту Улиньку и выбежал в сад. Ему нужно было остаться одному, с самим собою: счастье его душило!..

Тут у Гоголя были две чудные лирические страницы. — В жаркий летний день, в самый полдень, Тентетников — в густом, тенистом саду, и кругом его мертвая, глубокая тишина. Мастерскою кистью описан был этот сад, каждая ветка на деревьях, палящий зной в воздухе, кузнечики в траве и все насекомые и, наконец, все то, что чувствовал Тентетников, счастливый, любящий и взаимно любимый! Я живо помню, что это описание было так хорошо, в нем было столько силы, колорита, поэзии, что у меня захватывало дыхание.

Гоголь читал превосходно! В избытке чувств, от полноты счастья, Тентетников плакал и тут же поклялся посвятить всю свою жизнь своей невесте. В эту минуту в конце аллеи показывается Чичиков. Тентетников бросился к нему на шею и благодарит его. «Вы мой благодетель, вам обязан я моим счастием; чем могу возблагодарить вас?.. всей моей жизни мало для этого…» У Чичикова в голове тотчас блеснула своя мысль: «Я ничего для вас не сделал, это случай, — отвечал он, — я очень счастлив, но вы легко можете отблагодарить меня!» — «Чем, чем? — повторил Тентетников. — Скажите скорее, и я все сделаю». Тут Чичиков рассказывает о своем мнимом дяде, о том, что ему необходимо хотя на бумаге иметь триста душ. «Да зачем же непременно мертвых?» — говорит Тентетников, не хорошо понявший, чего, собственно, добивается Чичиков. «Я вам на бумаге отдам все мои триста душ, и вы можете показать наше условие вашему дядюшке, а после, когда получите от него имение, мы уничтожим купчую». Чичиков остолбенел от удивления! «Как, вы не боитесь сделать это?.. Вы не боитесь, что я могу вас обмануть… употребить во зло ваше доверие?» Но Тентетников не дал ему кончить. «Как? — воскликнул он, — сомневаться в вас, которому я обязан более чем жизнию!» Тут они обнялись, и дело было решено между ними. Чичиков заснул сладко в этот вечер.

На другой день в генеральском доме было совещание, как объявить родным генерала о помолвке его дочери, письменно, или через кого-нибудь, или самим ехать. Видно, что Бетрищев очень беспокоился о том, как примут княгиня Зюзюкина и другие знатные его родные эту новость. Чичиков и тут оказался очень полезен: он предложил объехать всех родных генерала и известить о помолвке Улиньки и Тентетникова. Разумеется, он имел в виду при этом все те же мертвые души. Его предложение принято с благодарностию. Чего лучше? — думал генерал, он человек умный, приличный; он сумеет объявить об этой свадьбе таким образом, что все будут довольны. Генерал для этой поездки предложил Чичикову дорожную двухместную коляску заграничной работы, а Тентетников — четвертую лошадь. Чичиков должен был отправиться через несколько дней. С этой минуты на него все стали смотреть в доме генерала Бетрищева, как на домашнего, как на друга дома.

Вернувшись к Тентетникову, Чичиков тотчас же позвал к себе Селифана и Петрушку и объявил им, чтоб они готовились к отъезду. Селифан в деревне Тентетникова совсем изленился, спился и не походил вовсе на кучера, а лошади совсем оставались без присмотра. Петрушка же совершенно предался волокитству за крестьянскими девками. Когда же привезли от генерала легкую, почти новую коляску и Селифан увидел, что он будет сидеть на широких козлах и править четырьмя лошадьми в ряд, то все кучерские побуждения в нем проснулись и он стал с большим вниманием и с видом знатока осматривать экипаж и требовать от генеральских людей разных запасных винтов и таких ключей, каких даже никогда и не бывает. Чичиков тоже думал с удовольствием о своей поездке: как он разляжется на эластических с пружинами подушках, и как четверня в ряд понесет его легкую, как перышко, коляску&quot; (Гоголь в воспоминаниях современников. С. 483—487).

Из рассказа С. П. Шевырева, переданного князем Д. А. Оболенским, мы узнаем о дальнейшей судьбе Тентетникова. «В то время, когда Тентетников, пробужденный от своей апатии влиянием Улиньки, блаженствует, будучи ее женихом, его арестовывают и отправляют в Сибирь; этот арест имеет связь с тем сочинением, которое он готовил о России, и с дружбой с недоучившимся студентом с вредным либеральным направлением. Оставляя деревню и прощаясь с крестьянами, Тентетников говорит им прощальное слово (которое, по словам Шевырева, было замечательное художественное произведение). Улинька следует за Тентетниковым в Сибирь, — там они венчаются и проч.» (Гоголь в воспоминаниях современников. С. 555—556).

К застольной беседе о 12-м годе у генерала Бетрищева имеет, вероятно, отношение следующий набросок в записной книжке Гоголя 1846—1850 гг.: «Он вспоминал, как гренадер Коренной, когда уже стихнули со всех сторон французы и офицеры были переранены, закричавши: „Ребята, не сдаваться“, отстреливался и потом отбивался штыком, когда прижали их теснее и когда всех их перебили, один остался и не сдавался и в ответ на предложенье, схвативши ружье за дуло, отбивался прикладом и ляд&lt;ункой&gt; (коробчатая кожаная сумка для патронов. — ''И. В., В. В)'', так что [изумляясь] не хотели погубить, ранили только легкой раной. Взявши в плен, Наполеон приказал выпустить.

Чепышенко в Турецкую войну 1828 года, будучи ранен пулей близ груди, вытащил окровавленную пулю и, зарядив ее в ружье, выстрелил по неприятелю, сказавши: „Лети туда, откуда пришла“. Сам перевязал рану наскоро и не оставлял сраженья до окончанья дела.

Рядовой 5 егерской роты Гаврилов, находясь конвойным при начальнике стрелковой цепи 2 баталиона, стрелял редко, говоря: „Берегу патроны вашего благородия: стреляю только по тех, кто на вас прицелится“. И, сказавши эти слова, выстрелил в ту же минуту и положил француза, прибавя: „Он на вас целил“».

Как указал В. М. Гуминский, в первом абзаце этого наброска речь идет о подвиге георгиевского кавалера (за Бородино) ефрейтора лейб-гвардии пехотного Финляндского полка флангового гренадера Леонтия Коренного на поле «битвы народов» под Лейпцигом в атаке на селение Гроссу в октябре 1813 г. На теле ефрейтора после битвы французы насчитали 18 штыковых ран. Подвиг Леонтия Коренного был отмечен в наполеоновском приказе по армии, и он вскоре действительно был отпущен из плена. Гренадер стал героем песни лейб-гвардии Финляндского полка «Мы помним дядю Коренного…» и был сразу же произведен в подпрапорщики с назначением знаменосцем полка. Существует гравюра «Подвиг гренадера Коренного под Лейпцигом в 1813 г.» ''(Гуминский В. М.'' Гоголь, Александр I и Наполеон // Наш современник. 2002. № 3. С. 216).

=== Глава третья ===
''…окроме сивухи&lt;sub&gt;у&lt;/sub&gt; ничего больше; чай, и в рот не брал? — Сивуха'' — плохо очищенная слабая хлебная водка.

''…не то чтобы платок… или кокошник на голове, а немецкий капор… — Кокошник'' — головной убор русских замужних женщин с высоким расшитым полукруглым щитком. ''Капор (гол.'' Kaper — шапка) — женский головной убор с лентами или тесемками, завязываемыми под подбородком.

''…на манер Венеры Медицейской, выходящей из бани. — Венера Медицейская'' — знаменитая статуя (III в. до Р. Х.), найденная в 1680 г. на вилле императора Адриана в Тибуре и приобретенная семейством Медичи (отсюда ее название). В России была очень популярна и считалась образцовым произведением древнего ваяния. Гоголь мог видеть ее в оригинале во время своего пребывания в Италии, а еще раньше — в многочисленных копиях, например, в парке города Павловска и Петербургской Академии художеств.

..''.вместе с коропами и карасями… — Короп'' — карп (или сазан).

''Телепень'' — «язык у колокола» (из записной книжки Гоголя 1841—1845 гг.); здесь: вялый, глупый, разиня, увалень.

''…нанковый сюртук…'' — Нанка — грубая хлопчатобумажная ткань (от названия города Нанкина в Китае, где изготовлялась эта ткань).

''Петр Петрович Петух.'' — В образе помещика Петуха Гоголем были использованы некоторые черты С. Т. Аксакова (см.: ''Виноградов И. А.'' Поэма «Мертвые души»: проблемы истолкования. С. 104—107).

''Ротмистр'' — офицерский чин в кавалерии, соответствовал чину капитана в пехоте и других войсках.

.''..завязался спор о гнедом и чагравом. — Чагравый'' — темно-пепельного цвета, с отметкой на груди.

''…Парид…'' — Так в рукописи. Следует: Парис.

''…этот кусок — тот же городничий.'' — Анекдот о городничем, которому нашлось место в переполненной донельзя церкви, был сообщен Гоголю М. С. Щепкиным (см.: Гоголь в воспоминаниях современников. С. 528).

''…протянутые впоперекреки канаты для ловли рыбы снастью. — «Ловля снастьею'' — через реку протягивается веревка с крючками, вся в крючках, и поплавком; подъезжающий на лодке узнает и вытаскивает веревку, отцепляя с крючков рыбу. Так ловится вся красная рыба: осетр, белуга, стерлядь, шип (середня между осетром и стерлядью), севрюга» (из записной книжки Гоголя 1841—1844 гг.).

…''приговаривал тоненькой фистулой… — Фистула'' — голос высокого тембра, фальцет.

…''щеки осетра да вязигу… — Вязига'' — по объяснению В. Даля в Толковом словаре, «сухожилье из красной рыбы, связки, лежащие вдоль всего хребта; она идет вареная в пироги».

''Сычуг'' — «свиной желудок, начиненный рубленой свининой; кладутся легкие духи, перец, гвоздика. Кладут льду кусочек, который растянет страшно» (из записной книжки Гоголя 1841—1845 гг.).

..''.приказано было все поставить в коляску — пашкеты и пироги. — Пашкет'' (паштет) — пирог с мясной начинкой.

''Скудронжогло.'' — В ранней редакции фамилия героя писалась как Скудронжогло, Попонжогло, Гоброжогло и Берданжогло. В дальнейшем Гоголь изменил ее на Костанжогло. О «греческом происхождении» данного персонажа см.: ''Данилов В. В.'' Украинские реминисценции в «Мертвых душах» Гоголя. С. 86—88. По мнению М. П. Погодина, поддержанному В. И. Шенроком и другими исследователями, прототипом для Костанжогло послужил Дмитрий Егорович Бенардаки (1799—1870), миллионер-откупщик, человек большого жизненного опыта, прекрасно знавший Россию. Гоголь познакомился с ним в Мариенбаде в 1839 г. «Из русских был здесь Б&lt;енардаки&gt;, лицо очень примечательное своим умом, — рассказывал М. П. Погодин. — Оставив по неприятности военную службу, он с капиталом в 30 или 40 т&lt;ысяч&gt; р&lt;ублей&gt; пустился в обороты и в короткое время хлебными операциями приобрел большие деньги. Чем более умножались его средства, тем шире распространял он круг своего действия, принял участие в откупах, продолжая хлебную торговлю, скупал земли, приобрел заводы и в течение пятнадцати лет нажил такое состояние, которое дает ему полумиллион дохода… Быв в сношении в течение двадцати лет с людьми всех состояний, от министров до какого-нибудь побродяги, приносящего в кабак последний свой грош, он был для меня профессором, которого лекции о состоянии России, о характере, достоинствах и пороках тех и других действующих лиц, об отношениях их к просителям и делам, о состоянии судопроизводства… о помещиках и их хозяйстве, о хозяйстве крестьянском, о положении городов и их местных выгодах, — лекции, оживленные множеством анекдотов, слушал я с жадностью. Всякий день после ванны ходили мы втроем — я, он и Г&lt;оголь&gt; — по горам и долам и рассуждали о любезном отечестве. Г&lt;оголь&gt; выспрашивал его о разных исках и верно дополнил свою галерею оригинальными портретами, которые когда-нибудь увидим мы на сцене» ''(Погодин М. П.'' Год в чужих краях. М., 1844. Ч. IV. С. 74—75). Бенардаки стал также одним из прототипов откупщика Муразова.

''Видите ли этот молодняк… — Молодняк'' — молодой лесок.

''…полю удобренъе от листьев…'' — Ср. в заметке Гоголя «Хлебопашество» в его тетради с выписками из «Домостроя» (М., 1849) и народными травниками: «Удобренье пашен состоит в одном наземе всякого скота без разбора. Но его не бывает достаточно. Можно бы удобрять пашню опадающим и согревающим ''листом дерев.'' Но это не в обычае».

''Торная улица'' — широкая, просторная. В записной книжке 1841—1845 гг. Гоголь отметил: «Торная дорога — битая дорога; откуда: простор, расторопный».

''…мужики, которые гребут, как поется в песне, серебро лопатой.'' — Ср. с эпизодом гадания в пушкинском «Евгении Онегине»: «И вынулось колечко ей / Под песенку старинных дней: / ''Там мужички-то все богаты, / Гребут лопатой серебро…»'' (гл. 5).

''На крыше большой фонарь… — Фонарь'' — здесь: башня с окнами, выходящими на четыре стороны.

''…для обдумыванья своих планов и мыслей ему не надобно было кабинета с пружинными креслами и всякими покойными удобствами…'' — 21 марта 1851 г. Гоголь в беседе с Е. А. Хитрово говорил: «Думают, что уединение что-нибудь сделает для настроения духа. Вот мне так никогда так много не случалось работать, как тогда, когда у меня был кабинет в биллиардной. Я работаю, а подле меня стукотня шарами. Избаловать себя немудрено» ''(&lt;Хитрово Е. А.&gt;'' Гоголь в Одессе. С. 558). См. также коммент. к с. 215 — ''А сколько родилось в тебе чудных замыслов, поэтических грез…''

''…триповый картуз.'' — Трип — шерстяная ворсистая ткань, грубого бархата.

''…я не то, что другой помещик, к которому ты подъедешь под самый срок уплаты в ломбард.'' — Ср. в записной книжке Гоголя 1841—1844 гг., в заметке «Хлебная продажа»: «Около генваря месяца… помещики запрашивают огромную цену, а купцы, зная хорошо характер каждого помещика, и сколько у него хлеба, и какого достоинства хлеб, и когда ему сроки в Опекунский совет, соображая с этим дают ему цены».

''Выстроены были какие-то дома вроде присутственных мест.'' — По словам М. С. Щепкина, «разнообразные присутственные места, упоминаемые при описании имения Кошкарева, действительно существовали некогда в малороссийском поместье графа Кочубея» (Михаил Семенович Щепкин. Жизнь и творчество. М., 1984. Т. 2. С. 317).

''У нас всем… распоряжается комиссия построения… — Комиссия построения'' — комиссия по строительству.

''…всякая дрянь даст доход…'' — Ср. сходное выражение в письме Гоголя к С. П. Шевыреву от 17 ноября н. ст. 1842 г.: «Мне даже критики Булгарина приносят пользу, потому что я, как немец, снимаю плеву со всякой дряни».

''…нашлись умники, говорят: «…Он ведет слишком грубую, простую жизнь: нужно познакомить его с предметами роскоши».'' — Ср. в записной книжке Гоголя 1846—1850 гг.: «О, да будет проклят, кто научил людей покинуть простоту для просвещенья».

''…слава Богу у что у нас осталось хотя одно еще здоровое сословие…'' — В 1831 г. М. Л. Магницкий в записке, поданной Императору Николаю I, писал о русском народе: «…добрый и верный Богу и Царю народ наш отделен по счастию от Европы как медною стеной, — верою, языком, климатом, пищею и всеми своими обычаями и привычками. — Как ни старались сделать его, в иллюминатском смысле, ''европейским'', — прошло более полувека и сие не удалось. Провидение как бы сберегает на что-то сей новоизбранный Свой Израиль, подобно древнему, невредимым, посреди отпадающих от Него и мятущихся народов» (Русская Старина. 1899. № 3. С. 619—620). Ср. гоголевскую характеристику в повести «Рим» итальянского народа: «Европейское просвещение как будто с умыслом не коснулось его и не водрузило в грудь ему своего холодного усовершенствования». О черкесах Гоголь, в свою очередь, замечал (в письме к графу А. П. Толстому от 8 августа (н. ст.) 1847 г.): «…мне кажется, вряд ли удастся и модному просвещению одолеть этот народ. Бог недаром оберегает простоту некоторых народов и хранит в ущельях и горах остатки патриархального быта». Об Испании (в том же письме): «Я пробежал на днях напечатанные в „Современнике“ письма русского там бывшего, &lt;В. П.&gt; Боткина, которые, во многих отношениях, очень интересны, особенно там, где обнаруживают свежесть сил народа и характер, очень похожий на характер добрых, простых народов, образовавшийся, однако ж, в это время смут, которые не допустили воцариться там ни новой гражданственности, ни новой роскоши». Ср. также в конспекте-очерке «Калмыки», составленном Гоголем в середине 1830-х гг. по книге Н. Нефедьева «Подробные сведения о волжских калмыках» (СПб., 1834): «В религии калмыков таятся слишком замечательные начала, говорящие много о внутренней силе этого беспечного народа» (этой фразы нет у Н. Нефедьева; она принадлежит Гоголю); «Мы подействовали на них просвещением… сообщили картежную игру, до которой они стали страстные охотники…» (слова о «просвещении» также прибавлены Гоголем).

''Возделывай землю в поте лица своего.'' — Имеется в виду выражение из Библии: «В поте лица твоего будешь есть хлеб, доколе не возвратишься в землю, из которой ты взят, ибо прах ты и в прах возвратишься» (Быт. 3, 19).

''Я спрашивал вас о том, как 6ыть, как поступить, как лучше приняться…'' — О вероятном содержании утраченного далее в рукописи листа позволяет судить одна из выписок Гоголя из опубликованного впервые в 1849 г. в Москве «Домостроя». Думается, что помещику Скудронжогло (Костанжогло), отвечающему на вопрос Чичикова, «как поступить, чтобы… разбогатеть», принадлежит в этих выписках следующее наставление: «Что слишком дешево, купи, коли хозяин, хоть и не надобно, наверстаешь в другом с прибылью, чего много запас» (см. в т. 8 наст. изд.). Из сравнения гоголевской выписки с источником обнаруживается, что если основной упор в «Домострое» делается на проповеди запасливости и бережливости, то главная «мораль» процитированной выписки (переделанной Гоголем, как выясняется, довольно существенно) — выгода. Ср. соответствующее место в «Домострое»: «…а чего дешево, хоть и не надобе, а в ту пору купи: и свою нужу исполнишь, — а чего запасено с лишком, на том деньги будут с прибылью» (Домострой Благовещенского попа Сильвестра. М., 1849. С. 71—72).

Предположение, что настоящая выписка-переделка из «Домостроя» понадобилась Гоголю именно для того, чтобы вложить ее в уста Костанжогло, подтверждается тем, что смысл ее определенно угадывается в образе того же Костанжогло, когда он (впервые появляясь перед читателем) подходит к крыльцу своего дома, окруженный продавцом и покупателем. У первого, «простого мужика», Костанжогло покупает здесь что-то ему ненужное (и даже навязываемое). А имеет он возможность это сделать именно потому, что, будучи ''хозяином'' (владельцем), он одновременно продает другому своему собеседнику, «заезжему кулаку», ''другой'' товар по твердо установленной им высокой цене (покупая же «ненужный» товар, он, вероятно, платит недорого).

Два выделенных здесь слова полностью обнимают собой суть того, что Гоголь внес от себя в переписанный им текст «Домостроя» («Что слишком дешево, купи, ''коли хозяин'', хоть и не надобно, наверстаешь ''в другом'' с прибылью, чего много запас»). В отличие от древнего памятника, который показывал движение лишь одного товара, Гоголь изображает уже настоящий их кругооборот в налаженном и устойчиво-прибыльном хозяйстве. Возможно, отсюда и имя «хозяина» — Константин, т. е. «стойкий, постоянный» ''(лат.).''

Однако устойчивость Костанжогло, как полагает Гоголь, относительна. На ее зыбкость и намекает в разговоре у крыльца «заезжий кулак» — покупатель, когда в ответ на отказ Костанжогло «посбавить» цену говорит, что просил его об этом «оттого только», чтобы и впредь иметь с ним «касательство». Этой репликой Гоголь как бы подсказывает, что участь Плюшкина, гноящего свой товар, вполне реально угрожает и Костанжогло. Вспомним строки из первого тома поэмы о Плюшкине: «…Неуступчивее становился он к покупщикам, которые приезжали забирать у него хозяйственные произведения, покупщики торговались, торговались и наконец бросили его вовсе…» Ср. слова Костанжогло: «Уж я сказал: торговаться я не охотник». При этой неразрывно связанной с положением «хозяина» неуступчивости Костанжогло, по Гоголю, может избежать участи Плюшкина двумя путями: либо «съесть» все, произведенное в его имении (образ Петуха во втором томе), либо, что вероятнее, самому выйти на рынок и торговать уже без «заезжих» посредников, т. е. … стать Муразовым (который у Гоголя так же далек от идеальности, как и Костанжогло, хоть именно в нем и намечается «третий путь» хозяйствования; см. коммент. к с. 363.

''…стыдно в такое время думать о своей прибыли… У меня есть в запасе готовый хлеб; я и теперь еще послал в Сибирь..''.).

Имеются, таким образом, основания полагать, что воплощающий в своей жизни мораль «домостроевской» выписки Костанжогло должен был, по замыслу Гоголя, и открыто поведать ее Чичикову (Костанжогло — человек искренний). Эта «поучение» Костанжогло и содержалось, вероятно, на утраченном листе рукописи.

Добавим также, что к числу не дошедших до нас наставлений Костанжогло — у которого «всякая дрянь дает доход» (а как добиться этого, тоже жаждет услышать Чичиков) — относится и дважды встречающееся среди выписок Гоголя из «Домостроя» и ''отсутствующее в тексте самого памятника'' наставление «Ничего не бросай (-ать)», — наставление, заметим, совершенно в духе Плюшкина.

Напомним, что Костанжогло, по определению самого Гоголя, отнюдь не является «идеальным» героем, — ибо он «обо всем заботится, но о главном не заботится» (эти слова Гоголя дошли до нас в воспоминаниях А. О. Смирновой: ''Смирнова А.'' О. Дневник. Воспоминания. С. ''66).'' В этом свете становятся более понятными и строки Гоголя о том, что во втором томе он намеревался «бороться» с характерами «сильнейшими» (неотправленное письмо к В. Г. Белинскому 1847 г.), стремясь, по его словам, «показать, как и лучшие люди могут вредить не хуже худших, если не легло в основанье их характеров ''главное»'' (письмо к В. И. Белому от 16 мая 1849 г.).

..''.иначе и не называют, как сквалыгой и скупердяем… — Сквалыга'' — «кулак», «скупердяй» (из записной книжки Гоголя 1841—1845 гг.).

''Еще не появилась весна, а уж зачинаются работы…'' — В бумагах Гоголя сохранился лист почтовой бумаги с календарем сельскохозяйственных работ, который лег в основу речи Костанжогло:

''«Март.'' Оканчивается пилка леса на дрова. — Мужики поочередно говеют — Подвозка дров и сена в ожидании распутицы. — Приготовление семен. — Перемерка и пересушка на солнце хлеба в амбарах. — Окончание молотьбы. — Установление новых тягел, бобылей. — Мужики мнут и треплют пеньку. — Делаются экономические постройки на фундаментах, поставленных с осени. — Подвозка материала к летним постройкам.

''Апрель.'' Посев гороха, овса. — Продолжаются постройки наемными. — Скот начинает выходить на пастбища. — Случают кобыл. — Унаваживают коноплянники. — Сажают картофель. — Из-под леса расчищают нови, наймом. — Пересаживают деревья. — Посев ячменя, яровой пшеницы. — Скородьба озимой пшеницы.

''Май.'' Посев конопли. — Вообще продолжают сеять яровые до половины месяца, в конец сеют горячиху. — Начинают унаваживать паровое поле. — По мере унаваживания подымают пар, также вспахивают и неунавоженный.

''Июнь.'' Продолжается возка навоза, пахота и скородьба до последней четверти месяца. — Тогда начинается покос на неделю до Петрова дня.

''Июль.'' Покос. — Перепахивание (двоение) пара, особенно где грунт тяжелый глинистый. — Около половины месяца начинается жатва ржи. — Тут даже наемные постройки прекращаются.

''Август.'' Уборка всех хлебов кроме конопли большею частью оканчивается около половины этого месяца. — Но даже если уборка не кончена, и тогда делается посев озимого хлеба около этого времени, сеют дней 10 господский и мужицкой пар, а в конце месяца оканчивают уборку горячихи и начинают дергать коноплю.

''Сентябрь.'' Уборка конопли. — Продолжают постройки весенние. — Пашут ржаной клин под зиму для овса. — Мужики мочат пеньку. — Чинят скотные дворы, конюшни, амбары, рыги, — начинается молотьба. — Копают фундаменты строений.

''Октябрь.'' Делают то же, что в сентябре. — Молотят хлебный опыт до зимнего пути.

''Ноябрь, Декабрь, Генваръ'' и ''Февраль.'' Молотят и возят в города хлеб. — Первое делают бабы, второе мужики. — Возят дрова, напиленные прошлою зимою, а Великим постом пилят для будущей возки. — Дальние пути совершаются, пока дороги гладки, а короткие, домашние перевозки — когда большие дороги делаются ухабисты. — Внутри имения перевозят чистый хлеб из рыг в амбары. — Подвозят лес и кирпич для строений. — Корм скоту и лошадям. Дрова для домашнего употребления и проч.».

Г. П. Георгиевский, опубликовавший этот календарь (см.: Памяти В. А. Жуковского и Н. В. Гоголя. СПб., 1909. Вып. 3. С. 207—208), предположил, что он представляет собой расписание сельскохозяйственных работ Черниговской губернии, полученное Гоголем в конце 1849 г. от А. М. Маркевича (см. письма Гоголя к Маркевичу от 1 июля и 6 декабря этого года). Исследователем при этом не было замечено, что календарь был положен Гоголем в основу речи Констанжогло. Поскольку же эта речь находится уже в первоначальном слое автографа (написанном в период с марта по начало июля 1849 г.), то очевидно, что указанный календарь был в обращении у Гоголя уже с весны 1849 г. Таким образом, приведенный календарь не может быть признан календарем Маркевича, т. к. соответствующее место во втором томе появилось раньше не только присылки Маркевичем просимого календаря (не сохранившегося), но даже того времени, когда Гоголь обратился к Маркевичу с этой просьбой. Добавим также, что Гоголь просил Маркевича прислать ему календарь «по дням, т. е. с какого святого какая начинается работа, как она и с какими обрядами производится и какие существуют по этому поводу народные поговорки и замечания» — и даже приложил образец подобного календаря, взяв за основу майскую часть календаря Симбирской губернии, присланного ему ранее П. М. Языковым (Гоголь дополнил этот календарь поговорками). Календарь же, сохранившийся в бумагах Гоголя, написан не по дням, а по месяцам; в нем нет ни описаний обрядов, ни поговорок. Таким образом, календарь, использованный Гоголем при создании главы о Костанжогло, по своему содержанию не соответствует тому, о котором просил Гоголь Маркевича. Очевидно, уже использовав материал указанного календаря во втором томе, Гоголь обратился к Маркевичу с просьбой прислать сходный календарь, который понадобился ему, вероятно, либо для уточнения деталей, либо для работы над другой, не дошедшей до нас главой.

''…установленье новых тягол.'' — См. примеч. к с. 33. ''Установление новых тягол'' производилось в зависимости от семейных перемен в крестьянских хозяйствах.

''…чинка амбаров, риг… — Рига'' — сарай для сушки снопов с местом для обмолота. В записной книжке 1841—1844 гг. Гоголь отметил: хлеб «господский называется рижный».

''…всякая копейка алтынным гвоздем прибита… — Алтын'' — старинная русская монета в три копейки. В «Словаре Академии Российской, по азбучному порядку расположенном» (СПб., 1806) указано: «Алтынник — означает обироху, который под разными прицепками собирает взятки, или и малой корысти не упускает… Отсюда присловица, означающая скупягу: ''У него каждая копейка алтынным гвоздем прибита».''

''…да как перейдешь все мытарства… — Мытарства'' (от ''церк.-слав.'' мытарь — сборщик податей) — истязания от демонов в совершенных грехах, которые проходит душа по разлучении от тела. Уличенные на мытарствах души подвергаются вечному осуждению. Здесь: мучения, испытания.

''…купить именье Хлобуева.'' — Прототипом Хлобуева ''явился'' друг А. С. Пушкина Павел Воинович Нащокин (1801—1854). Гоголь рекомендовал его в качестве наставника к детям Д. Е. Бенардаки (см.: ''Ланской Л.'' Исповедь Хлобуева (Неизвестное письмо П. В. Нащокина к Гоголю) // Вопросы литературы. 1969. № 2).

=== Глава четвертая ===
''…случился падеж… свое продай, да снабди мужика скотиной, чтобы он не оставался и одного дни без средств производить работу.'' — Сходное наставление встречается в повести графа В. А. Соллогуба «Тарантас» (1845): «Первое мое правило… чтобы у мужика все было в исправности. Пала у него лошадь — на тебе лошадь, заплатишь помаленьку. Нет у него коровы — возьми корову, деньги не пропадут. Главное дело — не запускать». 12 мая 1849 г. Гоголь писал матери в Васильевку: «Посылаю, добрая матушка, полтораста рублей серебром не для вас собственно, но для раздачи тем бедным мужичкам нашим, которые больше всех других нуждаются, на обзаведенье и возможность производить работу в текущем году, и особенно тем, у которых передох весь скот. Авось они помолятся обо мне».

..''.ведь это все падаль. — Падаль'' — здесь: высыпавшееся зерно, самосев.

..''.в замасленной дерюге… — Дерюга'' — «грубое рядно на мешки, дерущее, шероховатое» (из записной книжки Гоголя 1841—1844 гг.).

''…система Тришкина кафтана…'' — «Тришкин кафтан» — басня И. А. Крылова (1815).

''Это долг… Они меня также угощали.'' — Ср. заметку «Характер» в записной книжке Гоголя 1845—1846 гг.: «Не в силах победить себя в отношении к ничтожным приличиям. Из гордости благородной… и в несчастнейшем положении все еще отплатит за одолженье одолженьем равной цены. Богатому отплатит он таким же порядком. Умный человек, и не в силах победить ни одного из самых пустых приличий».

''…поп в ризе… — Риза'' — верхнее облачение священника при богослужении.

''…в... рубашке розовой ксандрейки… — Ксандрейка'' (александрейка) — простая хлопчатобумажная ткань красного цвета в полоску. В записной книжке 1841—1844 гг. Гоголь отметил: «Рубаха из ксандрейки — красной китайки».

''…без слуг можно обойтись.'' — Ср. в записной книжке Гоголя 1841—1844 гг.: «Дворовых мужики называют дармоедами».

.''..точно липец… — Липец'' — напиток из душистого липового меда. Ср. в записной книжке Гоголя 1841—1844 гг.: «Медом славится Оренбургская губерния. Красный или хлебный &lt;продается&gt; от 2 до 10 &lt;рублей за пуд&gt;. Липец беложелтоватой от 20 до 25. Травяной, зеленой даже 30. Пчелы находятся в диком состоянии, заводят гнезда в древесных дуплах; такое дерево называется борть. В грамотах древних упоминаются бортевые и бортяные угодья».

…''где у нас празднуют Красную горку. — Красная горка'' — народное название воскресенья на Фоминой неделе (первой после Пасхи), иногда так называли и всю Фомину неделю — время, когда обычно игрались свадьбы. В записной книжке 1846—1850 гг. Гоголь отметил: «Первый весенний праздник ''Красная горка.'' Состоит из хороводов по улице, изображающих сеянье проса».

=== &lt;Заключительная глава&gt; ===
''…в... халате из золотистой термаламы…'' — плотной шелковой ткани.

…''на радзивилловской таможне… — Радзивилов'' — уездный город Волынской губернии близ австрийской границы, где находилась таможня и шла бойкая торговля.

…''надел на голову ермолку… — Ермолка'' — маленькая круглая шапочка без околыша, из мягкой материи, плотно прилегающая к голове.

''…читает по праздникам Апостола в церквах. — Апостол'' — богослужебная книга, содержащая в себе Деяния и Послания св. апостолов, разделенная на отрывки для чтения в церкви на каждый день года.

''…дать синицу в руки. — Синица'' — здесь: пятирублевая ассигнация синего цвета. Ср. в «Сорочинской ярмарке»: «Вот тебе синица в задаток» и в «Пропавшей грамоте»: «Как велела ему насыпать целую шапку синицами…»

''Ведь только в мутной воде и ловятся раки.'' — По замечанию И. М. Снегирева, подобное выражение встречается в указах Петра I. «Как блюстители законов и знатоки вершенных дел или процессов, дьяки были часто и толкователями оных — и, по выражению Петра I, ''как карты прибирали законы масть к масти, дабы в мутной воде удобнее рыбу ловить» (Снегирев И.'' Русские в своих пословицах. Кн. 3. М., 1832. С. 269).

''…с красными товарами… — Красный товар'' — мануфактурные ткани.

''…цвету наваринского дыму с пламенем…'' — То есть темного цвета с красноватым оттенком (от названия греческого портового города Наварин; в 1827 г. вблизи него произошло морское сражение, в котором русско-английско-французский флот разгромил египетско-турецкий).

''…давай балы, производи благодетельную роскошь, которая дает хлеб мастерам, ремесленникам.'' — В 1849 г., в ночь с 9 на 10 февраля, в Москве в доме генерал-губернатора графа А. А. Закревского состоялся маскарад, организованный супругой Закревского Аграфеной Федоровной. С. П. Шевырев писал об этом маскараде: «Москве, непрерывно благотворящей, можно иногда и повеселиться. Торговля оживилась. Магазины и лавки не наготовлялись товару. Фабрики приходили в деятельность. Заработная плата умножалась. Портные и ремесленники не находили времени. Около богатеющего купца, около довольного ремесленника сытнее был и бедный. Признано экономами за лучшее средство благотворения народу и обществу возбуждать труд, деятельность, давать повод к работе» ''(Барсуков Н.'' Жизнь и труды М. П. Погодина. Т. 10. С. 206). И. С. Аксаков 1 марта 1849 года писал отцу по поводу статьи Шевырева: «…заметили вы тут слова о благотворительности, о пользе роскоши и расточительности? И какой вздор все это! Никогда не полезна роскошь, ибо она непроизводительна и расточает капиталы, которые, действуя как капиталы, в тысячу раз полезнее, нежели в бесконечно малом раздроблении. По крайней мере так учила меня политическая экономия…» ''(Аксаков И. С.'' Письма к родным. 1844—1849. С. 476). Как явствует из ответа С. Т. Аксакова, при чтении письма Ивана Аксакова присутствовал Гоголь (см.: Иван Сергеевич Аксаков в его письмах. М., 1888. Ч. 1. T. 2. С. 116).

''…Афанасий Иванович…'' — Следует: Афанасий Васильевич.

''От архиерея вы получите благословенье и шнурованную книгу… — Архиерей (греч.'' первосвященник) — общее название высших церковных иерархов (епископов, архиепископов, митрополитов). ''Шнурованная книга'' — книга, с которой ходил сборщик средств на Церковь и в которую записывались пожертвования.

''Раскольники'' (или старообрядцы) — приверженцы церковных обрядов, существовавших в России до реформ, проведенных в XVII в. патриархом Никоном.

''Карлсеру — искаж.'' Карлсруэ — город на Рейне в Германии. Гоголь бывал в нем неоднократно.

''Копенгар — искаж.'' Копенгаген — столица Дании.

''…con amore (ит.)'' — с любовью.

''Перегиб такой, как у камергера… — Камергер'' — высшее придворное звание (для лиц, имевших чин 3-го и 4-го классов).

''…страшилище с усами, лошадиный хвост на голове, через плечо перевязь, через другое перевязь, огромнейший палаш привешен к боку.'' — Таким изобразил жандарма художник А. А. Иванов на картоне с рисунками к немой сцене «Ревизора» (1840-е гг.).

''…запахом сапогов и онуч… — Онучи'' — куски плотной материи, наматываемой на ноги при ношении лаптей.

''…поручено было сделать экстракт… — Экстракт'' — здесь: выписка, краткое изложение какого-либо документа.

''…по делу Дерпенникова. — Дерпенников'' — так назывался Тентетников в более ранней редакции, к которой принадлежит настоящая глава. «Делу Дерпенникова» в первой главе соответствует эпизод участия Тентетникова в некоем «филантропическом обществе» и его работа над сочинением о России. См. также коммент. к с. 243.

…''какого-нибудь Вороного-Дрянного…'' — Об этом персонаже известно немного. А. О. Смирнова говорила П. А. Кулишу, что в опубликованном тексте второго тома «недостает описания деревни Вороного-Дрянного, из которой Чичиков переезжает к Костанжогло» ''&lt;Кулиш П. А.&gt; Николай М.'' Записки о жизни Н. В. Гоголя. Т. 2. С. 226).

''…стыдно в такое время думать о своей прибыли… У меня есть в запасе готовый хлеб; я и теперь еще послал в Сибирь…'' — Вопреки пожеланиям европейски «просвещенных» героев второго тома — помещика Вишнепокромова и безымянного купца-«европейца» в лавке («Имеешь деньги, — ну, сообщай другим: угощай, давай балы, производи благодетельную роскошь, которая дает хлеб мастеровым, ремесленникам»; «Обед мне уж должен кондитер поставлять, а не то что кухарка…»), — Муразов обнаруживает в своей заботе о голодающих истинную просвещенность, поступая прямо в соответствии со словами апостольского Послания: «Ныне ваш избыток в ''восполнение'' их недостатка; а после их избыток в ''восполнение'' вашего недостатка, чтобы была равномерность…» (2 Кор. 8, 14). Оставляя, таким образом, расхожее представление западноевропейской морали, будто любовь и общение между людьми осуществляются в торговле, купец Муразов начинает строить свою деятельность на ином основании. Так, по словам св. Иоанна Златоуста (в известном Гоголю «Толковании на святого Матфея евангелиста»), Бог «поставил всех во взаимной нужде» не для того, чтобы люди промышляли торговлей, но «чтобы любовь одного к другому сделать более пламенною» (беседа LXXVII).

Св. апостол Павел в Первом послании к Тимофею пишет: «Богатых в настоящем веке увещевай… чтобы они… были щедры и общительны, собирая себе… доброе основание для будущего, чтобы достигнуть вечной жизни» (гл. 6, ст. 17—19)

Однако «общительность» в милостыне — это, как мыслил Гоголь, только одно из качеств откупщика Муразова. Другая, «теневая» его сторона — именно занятие торговлей, забота о «своей прибыли». Примечательно, как сам он сообщает о некоем «обанкрутившемся» купце Иване Потапыче: «У него уж набралось бы опять, да он говорит: „Нет, Афанасий Иванович, служу я теперь уже не себе и &lt;не&gt; для себя…“» Костанжогло в свою очередь заявляет, защищая Муразова, что, дескать, в отличие от «тысяч», которые трудно скопить «без греха», «миллионы наживаются легко» и «миллионщику нечего прибегать к кривым путям»; но он же тут и замечает, что дело Муразова «началось из копейки». С другой стороны, и когда «приращенье» капиталов идет уже «с быстротой невероятной», это, по Гоголю, совершается также отнюдь не «без греха». По этому поводу в записной книжке 1841—1844 гг. он замечает: «Сила откупщика так велика, что его нельзя ограничить, потому что он лопнет, если скрутить его, и потому все, даже честные, берут от него взя&lt;тки&gt;».

Двойственность образа Муразова явно проступает и в тех «резонах», которые приводит он Хлобуеву: «Ведь обстоятельства ваши таковы, что вы в моих руках: ведь дело идет к тому, чтобы умирать с голоду. Тут уж ''на все'' нужно решаться» (курсив наш. — ''И. А'', ''В. В.)'' Согласно зачеркнутым строкам позднейшей редакции именно Муразов покупал имение Хлобуева; см. коммент. к с. 316). Здесь опять можно вспомнить св. Иоанна Златоуста: «…когда диавол непоклоняющихся злату велит ввергнуть в пещь нищеты, то будь не в числе ввергающих, а ввергаемых…» (беседа IV). Двусмысленность еще более нагнетается Гоголем в дальнейших словах Муразова: «Вы здесь две службы сослужите: одну службу Богу, а другую — мне». Последняя фраза прямо перекликается со словами Спасителя, которые, как представляется, и «разрывают» образ «миллионщика» Муразова: «Никакой слуга не может служить двум господам… Не можете служить Богу и мамоне» (Лк. 16, 13). Примечательно; что сообщает Муразов о характере этой «второй службы»: «…узнаете, где действительно терпит человек… а где от собственного неспокойного нрава, да и расскажете мне потом все это… генерал-губернатор особенно теперь нуждается в таких людях…» (ср. слова Гоголя в статье «Занимающему важное место»: «…вы не будете употреблять шпионов»). (Примечательно, что в позднейшей редакции наиболее резкие черты двойственности в облике Муразова Гоголь снимает.)

''…брося все то, из-за чего грызут и едят друг друга на земле…'' — Реминисценция слов св. апостола Павла в Послании к Галатам: «Если же друг друга угрызаете и съедаете, берегитесь, чтобы вы не были истреблены друг другом» (гл. 5, ст. 15).

''…покамест… не подумают о благоустройстве душевного имущества, не установится благоустройство и земного имущества.'' — Ср. в статье Гоголя «Русской помещик»: «О главном только позаботься, прочее все приползет само собою. Христос недаром сказал: „Сия вся всем приложится“ &lt;Мф. 6, 33; Лк. 12, 31&gt;».

''Наступят времена голода и бедности как во всем народе, так и порознь во всяком…'' — Ср.: «И один из них, по имени Агав, встав, предвозвестил Духом, что по всей вселенной будет великий голод, который и был при кесаре Клавдии, тогда ученики положили, каждый по достатку своему, послать пособие братьям» (Деян. 11, 28, 29).

''…нашествия двадцати иноплеменных языков…'' — Так говорилось о вторжении армии Наполеона в Россию в 1812 г., составленной из войск разных европейских народов.

=== &lt;Наброски к несохранившимся главам&gt; ===
Некоторые сведения о героях несохранившихся глав второго тома «Мертвых душ» дошли до нас в отзывах и воспоминаниях лиц, слушавших эти главы в чтении Гоголя. Так, по свидетельству прото-иерея Матфея Константиновского, «в одной или двух» главах «был опи-сан священник» ''(Образцов Ф., прот.'' О. Матфей Константиновский, протоиерей Ржевского собора. По моим воспоминаниям // Тверские Епархиальные Ведомости. 1902. № 5. 1 марта. Часть неофициаль-ная. С. 138). Об этом же вспоминала А. О. Смирнова, прослушавшая несколько начальных глав второго тома летом 1849 г. На ее вопрос: «…неужели будут в поэме еще поразительнейшие явления?» — Гоголь отвечал: «…погодите, будут у меня еще лучшие вещи: будет у меня свя-щенник, будет откупщик, будет генерал-губернатор» ''(&lt;Кулиш П. А&gt; Николай М.'' Записки о жизни Н. В. Гоголя. Т. 2. С. 227). Та же А. О. Смирнова, в подмосковном имении которой Гоголь жил в конце июня — начале июля 1851 г., видела, по ее словам, «у него тетр&lt;ади&gt; в лист очень мелко. Покрыв&lt;ал&gt; платком. Я сказ&lt;ала&gt;, что я прочла — „Никита и генерал-губ&lt;ернатор&gt; разговарив&lt;ают&gt;“. „А вот как! вы подглядываете! так я же буду запирать“» ''(Смирнова-Россет А. О.'' Дневник. Воспоминания. С. 40).

25—26 июля 1851 г. Гоголь писал С. П. Шевыреву, которому незадолго перед тем в обстановке полной секретности прочел пятую и шестую главы: «Убедительно прошу тебя не сказывать никому о прочитанном, ни даже называть мелких сцен и лиц героев. Случились истории. Очень рад, что две последние главы, кроме тебя, никому не известны. Ради Бога, никому». 27 июля Шевырев отвечал Гоголю: «Успокойся. Даже и жене я ни одного имени не назвал, не упомянул ни об одном событии. Только раз при тебе же назвал штабс-капитана Ильина, но и только. Тайна твоя для меня дорога, поверь. С нетерпением жду 7-й и 8-й главы. Ты меня освежил и упоил этим чтением».

Кроме того, в записной книжке Гоголя 1846—1850 гг. сохранились два отрывка, посвященных, по-видимому, въезду Чичикова в город Тьфуславль. Первый набросок начинается с половины фразы: «…и заходящему солнцу краснели скирды сена, телеги и люди… Дорога спускалась вниз; внизу полукругом необозримая над долиной по ту сторону ровная линия, и гребнем ряд дерев. На правый бок линия прерывалась снова в бок горы с городом наверху; церкви, колокольни, дерева, домы чуть были видны сквозь сизый туман. Коляска спускалась ближе к гребле по мосту (по долине проходила река). Скоро ''&lt;1 нрзб.&gt;'' возвышенья понизились также. И город скрылся. С обоих боков сходили к долине круглобокие горы, насупротив одна против &lt;другой&gt;, а за ними третья насупротив Чичикова, облаченная туманом…» Далее, после заметки «Черты городов», в записной книжке располагается второй набросок: «Становилось душнее по мере приближения к городу. Воздух начал сгущаться от пыльных облаков, воздымаемых скрыпучими колесами телег, тяжело нагруженных мешками. Город на оврагах предстал пред глаза; овраги блистали, как бы исподнизу освещали&lt;сь&gt; где&lt;-то&gt; скрывшимся солнцем из-за дерев. Дерева же темного цвета громовой тучи. Открывшийся город как бы из двух состоял половин: одна выдвигалась длинной цепью домов и колокольней вперед, другая, позади, освещалась, блестя, солнцем».

=== «Вот оно, вот оно, что значит…» ===
Впервые напечатано: ''Гоголь Н. В.'' Полн. собр. соч.: В 14 т. Т. 7. Без м. изд., 1951.

=== «Шутить, как известно, не любит наш век…» ===
Начало и конец отрывка (в иной последовательности) впервые напечатаны А. Ф. Бычковым в кн.: Отчет Императорской Публичной библиотеки за 1892 г. СПб., 1895. Полностью опубликовано (также в иной последовательности) Г. М. Фридлендером в кн.: Литературный архив. М.; Л., 1953. Вып. 4 и в изд.: ''Гоголь Н. В.'' Полн. собр. соч.: В 14 т. Т. 9. Без м. изд., 1952. Печатается по автографу, из анализа которого можно предположить, что первоначально Гоголем был написан фрагмент «Шутить, как известно, не любит наш век…», а отрывок «Шелки, атласы, платья…» набросан позже вверху листа.

''…да еще и похвастает благотворительнос&lt;тью&gt;, припевая: роскошь доставл&lt;яет&gt; хлеб работникам…'' — См. коммент. к с. 342

''…давай балы, производи благодетельную роскошь, которая дает хлеб мастерам, ремесленникам..''.

=== «…Со всех сторон к концу бала Чагравину…» ===
Впервые напечатано: Соч. Н. В. Гоголя / Под ред. Н. С. Тихонравова и В. И. Шенрока. Т. 7. СПб., 1896. Отрывок датируется предположительно 1841 г. Его содержание перекликается с записью Гоголя в альбом М. А. Власовой, сделанной, вероятно, в этом году в Риме (см.: ''Гоголь Н. В.'' Собр. соч.: В 9 т. Т. 8. М., 1994). Текст печатается по автографу.

''Чагравин.'' — Фамилия образована по цвету голубей: «Чагравый — голубь очень темный… имеет отметину на груди» (из записной книжки Гоголя 1841—1844 гг.). См. также коммент. к с. 288.

''…насчет поведения жены его…'' — По воспоминаниям А. О. Смирновой, в одной из глав второго тома описывалось «имение Чагранова, управляемое молодым человеком, недавно выпущенным из университета. Тут Платонов, спутник Чичикова, ко всему равнодушный, заглядывается на портрет, а потом они встречают, у брата генерала Бетрищева, живой подлинник этого портрета, и начинается роман, из которого Чичиков, как из всех других обстоятельств, каковы б они ни были, извлекает свои выгоды» ''(&lt;Кулиш П. А.&gt; Николай М.'' Записки о жизни Н. В. Гоголя. Т. 2. С. 227). Позднее А. О. Смирнова привела еще ряд подробностей к содержанию этой главы: «Чичиков уже ездил с Платоновым, который от нечего делать присоединился к этому труженику и вовсе не понимал, что значила покупка мертвых душ. Наконец, приезд в деревню Чаграновых, где Платонов влюбился в портрет во весь рост этой петерб&lt;ургской&gt; львицы. Обед управляющего из студентов с высшими потребностями. Стол был покрыт: хрусталь, серебро, фарфор саксонский. Бедный студент запил и тут высказал то, что тайно подрывало его энергию и жизнь. Сцена так была трагически жива, что дух занимало. Все были в восторге» ''(Смирнова-Россет А. О.'' Дневник. Воспоминания. С. ''66).''

Еще более подробно передавал содержание «романа» Платонова и Чагравиной брат А. О. Смирновой Л. И. Арнольди, которому она пересказала этот сюжет: «Она рассказывала мне после, что удивительно хорошо отделано было одно лицо в одной из глав; это лицо: эманципированная женщина-красавица, избалованная светом, кокетка, проведшая свою молодость в столице, при дворе и за границей. Судьба привела ее в провинцию; ей уже за тридцать пять лет, она начинает это чувствовать, ей скучно, жизнь ей в тягость. В это время она встречается с везде и всегда скучающим Платоновым, который также израсходовал всего себя, таскаясь по светским гостиным. Им обоим показалась их встреча в глуши, среди ничтожных людей, их окружающих, каким-то великим счастием; они начинают привязываться друг к другу, и это новое чувство, им не знакомое, оживляет их; они думают, что любят друг друга, и с восторгом предаются этому чувству. Но это оживление, это счастие было только на минуту, и через месяц после первого признания они замечают, что это была только вспышка, каприз, что истинной любви тут не было, что они и не способны к ней, и затем наступает с обеих сторон охлаждение и потом опять скука и скука, и они, разумеется, начинают скучать в этот раз еще более, чем прежде. Сестра уверяла меня, а С. П. Шевырев подтвердил, что характер этой женщины и вообще вся ее связь с Платоновым изображены были у Гоголя с таким мастерством, что ежели это правда, то особенно жаль, что именно эта глава не дошла до нас…» (Гоголь в воспоминаниях современников. С. 478—488).

Вероятно, одним из прототипов Чагравиной послужила Гоголю А. О. Смирнова. Недаром одну из рукописей своего мемуарного цикла — так называемого «Баденского романа» (название дано публикаторам Л. В. Крестовой в 1931 г.) она озаглавила «Биография Александры Осиповны Чаграновой».

=== &lt;Набросок к окончанию «Мертвых душ»&gt;&lt;br&gt;«Зачем же ты не вспомнил обо Мне…» ===
Впервые напечатано: Соч. Н. В. Гоголя / Под ред. Н. С. Тихонравова и В. И. Шенрока. Т. 6. СПб., 1896.

Набросок представляет, судя по содержанию, одну из заключительных сцен поэмы, а именно обличение Богом на Страшном суде малодушных чиновников и управителей, «начавших служить» и потом, подобно одному из героев второго тома — Андрею Ивановичу Тентетникову — оставивших поприще. В «Авторской исповеди» Гоголь писал, что брать должность или «место» следует «с тем именно… чтобы на нем исполнить долг таким образом, чтобы не стыдно было дать и за который дашь ответ Небу». Та же мысль высказана Гоголем и в «Развязке Ревизора» (1846): «Страшен тот ревизор, который ждет нас у дверей гроба». Замысел Гоголя проясняют также строки статьи «Предметы для лирического поэта в нынешнее время», адресованные Н. М. Языкову: «Разогни книгу Ветхого Завета, ты найдешь там каждое из нынешних событий, ясней как день увидишь, в чем оно преступило пред Богом, и так очевидно изображен над ним совершившийся Страшный суд Божий, что встрепенется настоя-щее».

Толчком к созданию сцены, возможно, послужил Гоголю один из святоотеческих учительных приемов, заключающийся в том, что пастырь, напоминая в своей речи те или иные заповеди, начинает передавать их от первого лица — они исходят как бы из уст Самого Бога. Такие примеры Гоголь мог не раз встречать в статьях журнала «Христианское чтение», из которых пополнял свое духовное образо-вание в 1840-е гг. Можно предположить, что в настоящем наброске Гоголь попытался «заглянуть» в конец своей поэмы, тогда как другие главы последнего тома им еще не были написаны. В то же время содержание отрывка дает ключ к пониманию речи генерал-губерна-тора в заключительной главе второго тома, написанной, вероятно, позднее (см. коммент. к &lt;Наброску к заключительной главе&gt; («Всем жить за счет казны»).

''Зачем же ты от людей, а не от Меня ожидал награды и внима-нья, и поощренья?'' — Ср. со словами Муразова к Хлобуеву, сетующему на то, что он стал непригоден к службе: «Поверьте, что если &lt;бы&gt; вы взялись за должность свою таким образом, как бы в уверенности, что служите Тому, Кому вы молитесь, у вас бы появилась деятельность, и вас никто из людей не в силах &lt;был бы&gt; охладить» (ранняя редак-ция); «Возьмите какое ни на есть занятие, но возьмите как бы вы дела-ли для Него, а не для людей» (позднейшая редакция).

=== &lt;Заметки&gt; к 1-й части ===
Впервые напечатано П. А. Кулишом в кн.: Соч. и письма Н. В. Го-голя. Т. 4. СПб., 1857. Текст печатается по автографу.

Эти черновые заметки к первому тому «Мертвых душ», по еди-нодушному мнению исследователей, имеют исключительно важ-ное значение для понимания замысла произведения и его художе-ственной структуры в целом. Гоголевские заметки не датированы. В основном они касаются второй, городской части первого тома, однако в конце их намечается переход ко второму тому. («Противуположное ему преобразование во II &lt;части?&gt;, занятой разорванным бездельем».) По всей видимости, заметки следует датировать 1841 го-дом — временем завершающей стадии работы над первым томом (см.: ''Воропаев В. А.'' О датировке гоголевских заметок «К 1-й части» «Мертвых душ» // Русская литература. 1987. № 1).

Ключевая идея заметок — мысль о «городском безделье», про-образующем, то есть символизирующем, «бездельность жизни всего человечества в массе». «Безделье» — это не просто пребывание без дела, в праздности: в мире Гоголя можно быть очень деятельным и в то же время не заниматься делом. Иными словами, это деятель-ность, лишенная внутреннего содержания. В этом смысле вся жизнь неутомимо деятельного Чичикова есть лишь иллюзия деятельно-сти. Так или иначе печатью «безделья» отмечены и другие герои «Мертвых душ». Приведем лишь один пример. «Ноздрев был занят важным делом; целые четыре дня уже не выходил он из комнаты, не впускал никого и получал обед в окошко, — словом, даже исхудал и позеленел. Дело требовало большой внимательности: оно состоя-ло в подбирании из нескольких десятков дюжин карт одной талии, но самой меткой, на которую можно было бы понадеяться, как на вернейшего друга. Работы оставалось еще, по крайней мере, на две недели…»

Понятие «безделья» наполнено у Гоголя глубоким философ-ским содержанием, несет в себе огромный заряд смысла и обоб-щения. «Бездельность жизни» — отличительная черта не только отдельных героев поэмы, но и всего города в массе. Сколько толков и мнений чиновников о «мужике» Чичикова: гадали, «как искоре-нить буйный дух, обуревавший крестьян Чичикова», и т. д. и т. п. Если не знать, что является предметом обсуждения, может показаться, что чиновники о деле спорят. Но «мужика» -то и нет. «Ведь предмет просто: фу-фу», как говорит сам Чичиков. Город взбудоражен, живет деятельной, насыщенной жизнью, но внутри всего этого — страшная пустота (аналогичная ситуация в «Ревизоре»).

«Идея города», выраженная в наброске в понятийной форме и воплощенная в поэме в художественных образах, не осталась вне поля зрения современной Гоголю критики. С. П. Шевырев в рецензии на «Мертвые души» останавливается как раз на тех моментах, которые были особенно важны для Гоголя и которые есть в заметках. Касаясь, в частности, городских сплетен и слухов о Чичикове, он пишет: «Как будто сам демон путаницы и глупости носится над всем городом и всех сливает в одно: здесь, говоря словами Жан-Поля, не один какой-нибудь дурак, не одна какая-нибудь отдельная глупость, но целый мир бессмыслицы, воплощенный в полную городскую массу» (Москвитянин. 1842. № 8. С. 351).

В рецензии С. П. Шевырева можно найти и другие совпадения (иногда дословные) с гоголевскими заметками. Так, например, он пишет о «пустоте жизни» людей типа Манилова (Там же. № 7. С. 211), «пустой бессмыслице в действиях города N» (Там же. С. 227). В другом месте рецензент замечает: «…мы видим, как пустая и праздная жизнь может низвести человеческую натуру до скотской» (Там же. С. 220) и т. д. Трудно сказать наверное, проявилось ли в данном случае эстетическое чутье критика или он был посвящен в замыслы Гоголя. Как бы то ни было, нельзя не признать, что «идея города» передана им достаточно верно и в выражениях, близких гоголевским.

''…какого рода бабичи и юпки образуются. — Бабич'' — «любящий разговориться и водиться с бабами» (из записной книжки Гоголя 1841—1844 гг.).

''Жизнь бунтующая…'' — Т. е. бестолковая, беспорядочная.

''…любила читать всякие описания балов. Описание Венского конгресса ее очень занимает.'' — С сентября 1814 по июнь 1815 г. в Вене после крушения наполеоновской Франции заседал конгресс представителей европейских держав, на котором была выработана система новых государственных границ. Он сопровождался непрерывными балами, приемами и празднествами, за что получил название «танцующего конгресса». Описанием балов увлекаются у Гоголя и другие герои. Ср. в «Записках сумасшедшего»: «…читал очень приятное изображение бала, описанное курским помещиком». И в «Ревизоре»: «Вот недавно один поручик пишет к приятелю и описал бал в самом игривом… очень, очень хорошо: „Жизнь моя, милый друг, течет, говорит, в эмпиреях: барышень много, музыка играет, штандарт скачет…“ — с большим, с большим чувством описал».

''Весь город со всем вихрем сплетней — преобразование бездельности жизни всего человечества в массе. — Преобразование'' — здесь: преобразование.

=== &lt;Окончание девятой главы в переделанном виде&gt; ===
Впервые напечатано: Русский Вестник. 1856. Кн. 1.

Отрывок представляет собой фрагмент позднейшей переделки Гоголем первого тома «Мертвых душ» (см. коммент. к с. 9 — К читателю от сочинителя). Фамилия упоминаемого здесь купца — Колотыркин — образована Гоголем от слова, встречающегося в его записной книжке 1841—1845 гг.: ''«Колотыркий'', колотырка — промышляющий подлостью, низостью, смут&lt;ами&gt;, сплетнями». Ср. также в гоголевском «объяснительном словаре» русского языка: «Колотырник, -ница, скупой; колотырничать, колотырить, продавать по мелочам»; «Колотырство, сплетня». Слова прокурора о том, что он «выставлял „чел“ на всяком листке… когда иной раз следовало бы подать доносом», восходят к записям Гоголя его бесед с графом А. П. Толстым в мае — июне 1844 г., содержащимся в записной книжке 1841—1844 гг. Ср.: «Его обязанность давать протесты на все то, что делается незаконно… Никакое производство дела не имеет исполнения без его пометки: „читал“». В то же время повествование об употреблении героями водок разных цветов и настоев в заключении отрывка перекликается с заметками Гоголя, сделанными весной 1849 г. при чтении «Домостроя»: «…наливки всех сортов и водка всяких таких настоев»; «Водки точно разноцветные хрустали».

''…разобрать камерально… собравшись всем, как в английском парламенте… — Разобрать камерально'' — обдумать сообща. Возможно, подразумевается игра слов: «камера» — палата английского парламента (ср. в комедии А. С. Грибоедова «Горе от ума»: «О камерах, присяжных…») и «камерно» — в своем кругу, без особой публичности.

=== &lt;Размышления о героях «Мертвых душ»&gt; ===
Впервые напечатано: Соч. Н. В. Гоголя / Под ред. Н. С. Тихонравова и В. И. Шенрока. Т. 7. СПб., 1896. Отрывок представляют собой, по-видимому, позднейший набросок к заключительной главе первого тома поэмы. Текст печатается по автографу.

''…не читавшая и книг никаких, кроме Часослова… — Часослов'' — богослужебная книга, в которой содержится последование часов и некоторых других церковных служб (вечерни, повечерия, полунощницы и утрени). Часы — краткие церковные службы, состоящие из трех псалмов, нескольких стихов и молитв.

''…страшного Плюшкина… последнее усилие утопающего человека.'' — Ср. в письме к Н. М. Языкову «Предметы для лирического поэта в нынешнее время» (1844): «Воззови, в виде лирического сильного воззванья, к прекрасному, но дремлющему человеку. Брось ему с берега доску и закричи во весь голос, чтобы спасал свою бедную душу… О, если бы ты мог сказать ему то, что должен сказать мой Плюшкин, если доберусь до третьего тома…»

{{right|''Игорь Виноградов, Владимир Воропаев''}}


{{примечания|title=}}

[[Категория:Импорт/lib.ru/Страницы с не вики-сносками или с тегом sup]]
[[Категория:Мёртвые души (Гоголь)]]
[[Категория:Литература 1849 года]]
[[Категория:Импорт/lib.ru]]
[[Категория:Импорт/az.lib.ru/Николай Васильевич Гоголь]]</text>
      <sha1>l92glo2075mj0662uu1g0keosdelqe3</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>В плену (Милицына)</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1009518</id>
    <revision>
      <id>5755991</id>
      <parentid>5755108</parentid>
      <timestamp>2026-10-08T18:39:03Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <origin>5755991</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="35263" sha1="ljb96qvnq9tjt2wrrmuj6yttjzscuns" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = [[Автор:Елизавета Митрофановна Милицына|Е. М. Милицына]] (? спорно)
| НАЗВАНИЕ              = В плену
| ПОДЗАГОЛОВОК          = Со слов бывшего в плену солдата П. З. Бахметьева.
| ЧАСТЬ                 = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1917
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 
| ЯЗЫКОРИГИНАЛА         = 
| НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА     = 
| ПОДЗАГОЛОВОКОРИГИНАЛА = 
| ПЕРЕВОДЧИК            = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИОРИГИНАЛА = 
| ИСТОЧНИК              = В плену : Со слов бывшего в плену солдата П. З. Бахметьева / Записала Е. Милицына. — Воронеж: Отд. связи с фронтом при Воронеж. губ. ком. ВЗС, 1917. — 15 с. ; 18 см.
[http://az.lib.ru/m/milicyna_e_m/text_0080.shtml az.lib.ru]
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИЦИТАТНИК          = 
| ВИКИНОВОСТИ           = 
| ВИКИСКЛАД             = 
| ДРУГОЕ                = ? — Авторство остается спорным, возможно, это запись Елены Дмитриевны Милициной.  
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 1 &lt;!-- оценка по 4-х бальной шкале --&gt;
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ        = 
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-old
| СТИЛЬ                 = text
}}__NOEDITSECTION__
=== В плену ===
&lt;center&gt;''Со слов бывшего в плену солдата П. З. Бахметьева''&lt;/center&gt;
&lt;center&gt;''Записала Е. Милицына.''&lt;/center&gt;
В село Рудкино, Воронежского уезда, пришел солдата, П. З. Бахметьев, бывший в плену в Австрии. Я тотчас же отправилась туда и вскоре его отыскала.

В жаркий августовский полдень я подходила к небольшому плетневому, крытому соломой, сарайчику, прислонившемуся к густому вишняку, и еще издали заметила под его навесом стриженую солдатскую голову, любовно прижимавшемуся к полутора-двухлетнему ребенку, с большими темно-карими глазами.

Солдата полулежал на вымолоченном снопе соломы, положив голову на другой сноп и крепко обхватив обеими руками ребенка. Рядом сидела молодая очень красивая женщина, его жена; несколько дальше мать.

Подошла, поздоровалась, сообщила о цели прихода. Меня ласково попросили войти, присесть.

Что то болезненное скользнуло по бледному, истощенному лицу солдата. Он прибыл всего два дня тому назад и ему видимо не хотелось, очевидно в бесчисленный раз, говорить о перенесенных им мытарствах; но когда я сказала ему, что желала бы придать возможно широкую огласку его словам путем печати, лицо его как то гневно передернулось, в серо-голубых глазах мелькнули искры, и он поспешил заявить, что охотно сообщит все, что вспомнит о своем пребывании в плену.

Вот его рассказ:

«Около Успенья, 1914 г., две наших дивизии разбили австрийцев около местечка Воли Городецкой, Холмской губернии, и взяли много пленных. Нас — 27 и 33 сводные военные госпитали и 10 дивизионный лазарет послали в недалеко расположенное местечко Лащев, чтобы мы там разбили свои палатки, что мы и сделали. Предполагалось, что австрийцы отступят дальше, а вышло как то так, что часть их очутилась возле Лащева и открыла стрельбу по нашим войскам, бывшим несколько дальше, по другую сторону Лащева. Наши батареи стали отвечать. С обеих сторон начались недолеты и мы очутились в самом обстреле.

Местечко вскоре загорелось. Под огнем снарядов, под стоны раненых и умиравших, мы спешили вывозить раненых из полыхавшего местечка в находившееся в верстах в полутора от него какое то графское имение, в большой трехэтажный господский дом, как оказалось потом, уже битком набитый нашими ранеными и австрийскими, каких перед этим подобрали наши санитары. 1

18 августа мы тут были окружены с трех сторон подошедшими австрийцами и взяты в плен.

Нас согнали в одно место, разбили на шесть колонн, сорвали с нас санитарные повязки и, отделив по одному человеку из колонны, тотчас же их расстреляли на наших глазах: будто бы за то, что они улыбались австрийским офицерам при взятии нас в плен, с А еще, как нам объяснили, — для нашей остраски: чтобы мы не вздумали бунтовать, или бежать. Из Лащева нас погнали в Тамашов, оттуда в Ярослав. Гнали восемь суток, и в это и время ничего не давали есть, и мы питались лишь и случайно: сырой капустой, морковью, репой, — всем тем, что попадалось под руку в поле. Многие падали дорогой и умирали от истощения и усталости, так как пас гнали, почти не давая нам передышки.

В Ярославе нас посадили в товарные вагоны и отправили в Будапешт. Оттуда через две недели в концентрационный лагерь близ городка Изоргома.

Лагерем оказалось голое место, обнесенное колючей изгородью. Построек никаких. Начались дожди, холода. Мы все пооборвались дорогой; теплой одежды не было. Бывало пляшешь, пляшешь и день и ночь, чтобы хоть немножко согреться. Тут особенно много поумирало просто от того, что закоченели.

Через четыре дня нас отправили в другой лагерь, возле городка Дуна Сердагелли, расположенного на острове на Дунае, между Будапештом и Веной.

И здесь нас тоже загнали на голый пустырь, обнесенный колючей изгородью. Там уже было наших пленных 10,000 человек.

Погода продолжала стоять сырая, холодная. Чтобы как-нибудь укрыться от холода, мы порыли себе котелками землянки и жили в них, как кроты.

Была такая страшная усталость, что не хотелось вылезать из своей норы. Шатаясь, еле волоча ноги, идешь бывало по лагерю, дождь, слякоть, все поле изрыто кучами, похожими на могилы. От дождей многие насыпи над ямами и обвалились и, страшно сказать, бывало не хочется нагнуться посмотреть, есть ли кто еще живой-то в завалившейся яме, или уже умер, или она пустая, потому что все равно было жить или — умереть.

Вскорости нам привезли тесу и заставили нас выстроить себе из него отхожие места. Нам это показалось обидным: об отхожих местах для нас позаботились, а нас держат как собак.

Мы кинулись на них и все их разнесли. Тесины разобрали по своим землянкам: на нары и другие надобности.

Австрийцы вызвали солдат и поставили против нас два пулемета.

Солдаты выстрелили на воздух.

Мы стояли оцепенелые, словно сдавленные каким то холодным, неподвижным покоем.

Опять дали залп, а потом погнали нас вокруг лагеря и три часа гоняли по грязи. Кто падал, или отставал, тех подгоняли прикладами. Несколько человек умерло.

Когда угоняли до изнеможения, загнали опять в наши норы.

Мы жили в них до конца ноября, ни разу не побывав в бане. Солома на нарах перебилась в труху и эта труха кишела насекомыми.

Только 20 ноября нам выдали теплую одежду и к этому времени мы выстроили себе теплые бараки.

В пять часов утра, несмотря ни на какую погоду, окна и двери бараков растворялись настежь и мы, полуголые» тряслись от холода, как рыба на удочке. Нас выгоняли из бараков, как раньше из наших нор, и десять тысяч человек целый день ходили в затылок друг другу, чтобы получить утром стакан чая из листьев черники, без сахара, а по воскресеньям стакан кофе, тоже без сахара и по полфунта хлеба на весь день.

Хлеб был из смеси муки из горьких каштанов, молотой соломы и молотых костей, в которую, для склейки всей массы, прибавлялось немного кукурузной муки.

А потом начиналось опять медленное движение друг за другом, чтобы получить немного отвратительной бурды из кукурузной и костяной муки, по расчету пять килограммов (11¼ фунта) на триста человек, — вместо супа, или просто теплую воду с брошенными туда семенами аниса.

Между получением чая и супа проходило четыре часа в таком хождении друг за другом, в затылок,

Такое издевательство над нами мучило нас более всего.

Впрочем, вначале нас кормили лучше, в особенности в то время, как распространился почему то слух, что. скоро будет заключен мир: тогда и хлеба стали давать по фунту с четвертью на человека; а с марта 1916 г. стало особенно плохо.

Нас заставили плести из соломы лапти. Мы узнали, что эти лапти отправляются солдатам на позиции и отказались их плесть. Опять нас собрали всех вместе, выстроили рядами и предложили выдать виновных.

Мы ответили, что виновных у нас нет и что мы все против этой работы.

Офицер прочел нам приказ, в котором нас за ослушание ждала смертная казнь; вынул часы и сказал, что дает нам десять минут на размышление, после чего грозил всех расстрелять.

Опять выкатили против нас пулеметы. Офицер ходил перед нами и все вынимал часы.

— Смотрите, — говорит он, — осталось всего пять минут.

Мы отвечали, что приготовились к смерти.

Он опять принимался, ходить.

— Осталось всего две минуты, — извещал он нас. — Одна минута… Пять секунд.

— Умрем! — отвечали мы.

Дали несколько залпов вверх и опять стали нас гонять вокруг лагеря. Волнение, голод, истощение подействовали так сильно, что сто шестьдесят четыре человека упали замертво. Сколько из них умерло, я не знаю. Потом умирали еще.

Четыре дня нам не давали есть. В некоторых бараках не выдержали и согласились работать и тогда отобрали из нас 370 человек, как зачинщиков, и погнали на суд в город Прессбург.

На вокзале нас загнали в товарные вагоны и заперли в них. Мы задыхались и были все мокрые от тесноты. Многие лишились чувств, но продолжали стоять, стиснутые со всех сторон.

В Прессбурге нас посадили в тюрьму, где заседал военный суд. Там было много русин и чехов, обвинявшихся в уклонении от военной службы.

Держали нас в темных камерах. Теплую пищу давали через два дня. Два дня мы ели только хлеб.

Многих из нас присудили к тюремному заключению от 3-х месяцев до 3-х лет .Те, которые вернулись в лагери после отсидки, рассказывали, что многие из заключенных на долгие сроки тронулись умом, и мы так и не узнали потом, что с ними сталось.

После суда к нам в Дуна Сердагелли приехал какой-то генерал, прочел бумагу о том, что у нас вводится осадное положение, и грозил нам повешением.

Бумагу эту расклеили на дверях всех бараков.

Мы боялись говорить, так как среди нас были шпионы.

Кроме тюрьмы и карцера, у нас было одно наказание — подвешивание к врытому в землю столбу. Скручивали за спиной руки и привязанной к ним веревкой подтягивали человека к ввернутому вверху столба железному кольцу.

К другому кольцу внизу столба подтягивали ноги—так, чтобы нельзя было ими касаться земли. В таком положении, с вывернутыми руками, держали обязательно два часа.

Я висел три раза. Неимоверная боль, приливы крови к голове и что то страшное, что творилось во всем теле, вытягивало жилы, выворачивало кости—лишало сознания. Через два часа замученного человека снимали, отливали водой и клали в гроб. Некоторые не выдерживали мучений и умирали — большинство из них, уже очнувшись в гробу.

Вскрытиями было установлено, что смерть происходила от разрыва сердца.

Мы были так голодны, что ели дикую сурепку, росшую по овсу, какой был посеян на площадке среди лагеря. Стыдно сказать, противно вспомнить, но находились такие, что не брезговали вылезавшими на поверхность земли после сильных дождей красными червями и, обмыв их, варили в котелках.

За колючей проволокой росли огурцы. Несмотря на то, что приближаться к ней было строго воспрещено, и возле ходил часовой с ружьем, мы лезли к изгороди, чтобы только взглянуть на огурцы.

Раз, какой-то вольный, собирая огурцы, бросил их нам через проволоку несколько штук. Часовой закричал: «Нема воли»! — но его не послушали и кинулись подбирать огурцы. Он выстрелил и один молоденький грузин упал мертвым.

Чувство голода было настолько велико, что все прочее: тоска по родине, семье, заслонилось одним желанием поесть. И в то же время нервы были так напряжены и истощены, что из за малейших пустяков нас трясло и при ссорах, вспыхивавших между нами поминутно, мы готовы были убить друг друга. Голод доводил до острого желания смерти и не могло быть, поэтому, жалости и к другим;

Был у нас в лагере и еще один бунт. Мы давно подозревали что-то неладное, получая какое то странное мясо, с отвратительным запахом, который чувствовался даже в консервах. В супе мы находили какие то склизлые отонки, одним своим видом вызывавшие у нас тошноту, но голодные спазмы в желудке и какое-то страшное безразличие ко всему заставляли нас есть и этот суп, и эти отонки. Подозрительно было еще то, что привозимые тушки были с отрубленными головами и лапами.

И вот мы как то раз увидели ободранную голову, с оскаленными зубами и прикушенным языком, и сразу поняли — чья это была голова.

Отвращение, обида, голод, все смешалось, все закипело в нас. Мы кричали, что отказываемся от всякой пищи и желаем умереть.

Австрийцы растерялись и не знали на этот раз, как с нами поступить.

Конину мы ели. Мы узнавали конское мясо по пулям, какие находили в нем. По этим же пулям мы догадывались, что нам привозили ее с позиций. Она часто была не свежа, но мы все таки ею не брезговали. Но перевернуть себя настолько, чтобы заставить себя есть псину — мы не могли.

Многие заболели. Их поминутно тянуло рвать; у них появились опухоли и боли в желудке.

Тушки с отрубленными головами и лапами больше не появлялись.

Днем заходить в бараки в неуказанное время было строго запрещено. Если дневальный, из пленных засыпал и его спящего захватывал обход, случалось, что ему всаживали в бок штык. Особенно было страшно, когда ночью по баракам ходили на проверку мадьяры. Редкая ночь проходила без кровопролития.

— Спать, курва — Руслянд! Спать! — кричали мадьяры.

Мы в диком страхе кидались на нары и были случаи, когда неловкий подсаживался штыком. Человек не долго потом жил.

Каждый день нас выстраивали во дворе для выслушания приказов, в которых вычитывали, кто из нашей партии был повешен, кто расстрелян, кто заключен в тюрьму

Тягостно было слушать эти приказы. Если мы, собравшись, заявляли, что желаем подать коменданту лагеря жалобу, к нам приводили солдат с ружьями и прикладами загоняли в бараки. Ни разу за все 23 месяца, что я пробыл в плену, нам не удалось заявить ни одной жалобы.

Как-то к нам прислали пленных из другого лагеря в Терезиенштадте, и они передали нам, что у них в лагере завелась какая то повальная болезнь, от которой в десять дней умерло несколько тысяч. Человек говорил, ходил, выпьет из под крана воды и вдруг как-то оцепенеет. Сделается синим, скрючится, присядет, подожмет под себя ноги и, смотришь, валится на бок. У него отнимался язык и через час-два он умирал. Что это была за болезнь — никто не знал. При вскрытиях говорят, находили в желудке и кишках какую то черную жидкость на подобие грязи.

Привозили большие черные ящики клали в и них по четыре человека и засыпали известкой.

Санитары, какие этим занимались были в белом и имели на лицах повязки.

Болезнь прекратилась лишь тогда когда пленных развезли по другим лагерям.

Нас всячески уговаривали остаться и принять австрийское подданство, хвалили свои порядки и говорили, что в России мы ничего не получим после войны, кроме обиды.

Вокруг лагеря были устроены дома свиданий, куда приводили пленных и куда приходили женщины. Тем, кто согласился бы выбрать себе из них жену, сулили по 10 десятин земли, по 2,000 крон деньгами, по 2 лошади и по корове. Некоторые поддавались соблазну; с ними ласково обращались и их хорошо кормили.

В лагере, при городе Егере, жил турецкий мулла, сбивавший пленных татар уходить в Турцию, и татары у нас заметно таяли.

Меня назначили санитаром в нашем лагерном лазарете. Добиться заболевшему попасть в околоток было очень трудно: туда принимались только увечные, избитые или трудно больные.

Старшим врачом у нас был доктор Флейшман. Он держал нас всех в таком трепете, что мы были нервно больны от его обращения с нами, ослабели и потеряли способность здраво мыслить.

Как только в госпиталь входил Флейшман, все напрягалось, замирало, дрожало. Ослышались лишь окрики Флейшмана, допрашивавшего больных, которых он тут же при всех избивал, если, по его мнению, больной был не настолько болен, чтобы осмелиться явиться к нему в околоток.

Делая обход, он кидал бешенные взгляды на температурные листки, если видел, что температура у больного упала, вышвыривал его из лазарета под арест на хлеб и воду, бил по лицу. Требовал, чтобы и в лазарете окна с утра и до вечера были отворены, отчего был сквозняк и многие больные пропали.

Встречать Флейшмана должны были все у дверей лазарета, и если кто опаздывал, то это так выводило из себя Флейшмана, что он выхватывал шашку и гонялся за опоздавшим с безобразными ругательствами, Он тоже часто выстраивал нас и читал по-немецки какие то приказы.

— Разумете? — спрашивал он время от времени.

— Разумем? — отвечали мы, ни слова не понимая.

— Швыни!

Теперь, когда я отдохнул, мне кажется страшным сном вся наша жизнь в плену, и я удивляюсь, как я мог тогда ее вытерпеть, сколько раз я был бит Флейшманом. Бывало насторожишься весь, вытянешься изо всех сил, чтобы избежать побоев, но нет: придерется к чему-нибудь: то увидит на полу мокрое пятно, и примется бить; то покажется ему, что пахнет махоркой, и опять бить.

Раз была очень дурная погода: снег, ветер. Я топил баню и пустил пятерых наших малость обогреться, и вдруг отворяется дверь и показывается Флейшман. Не могу вам рассказать, что с нами сделалось: такого страха мы не испытывали и на позиции, когда очутились под перекрестным огнем наших и неприятельских орудий. Не помня себя, мы выскочили все из бани и понеслись по лагерю. За нами Флейшман, с обнаженной шашкой. Мы разбежались и попрятались. Флейшман кричал и требовал солдат, чтобы оцепить лагерь, грозил расстрелом.

Если бы не было наших русских пленных врачей, приставленных к нам, я не знаю, что с нами было бы. Они нас спасали. С особою благодарностью вен буду помнить врачей Тихонова и Кантора. Они резались с Флейшманом, стараясь не дать нас в обиду.

Многие из нас поседели от переживаемых волнений и истощения сил. Многие сходили с ума, кричали: «Зачем нас подвешивают! Зачем стреляют в нас!»

Наши пленные офицеры находились в особом от нас лагере, и сношения с ними были строго запрещены, но мы все ж таки ухитрялись пересылать им записочки, в которых описывали им наше положение. От них получали неизменный ответ: «Терпите, братцы. После войны все взыщется.»

Из России к нам приезжала сестра милосердия, какая-то княгиня. Фамилию ее точно не упомню: что то вроде Ашвили. Она опрашивала нас и видела столбы, к которым нас подвешивали. Гробы, в которые нас клали, от нее спрятали. Она записала все наши показания и потребовала вынутия столбов и удаления Флейшмана.

Флейшмана с тех пор мы больше не видели. Столбы были вырыты, но через две недели после ее отъезда их врыли опять и еще в большем количестве.

Многие в лагере вели дневники, но это заметили. Оцепили лагерь, сделали повальный обыск, и дневники отобрали, в том числе у меня.

Я много мог бы передать о страданиях наших в австрийском плену. Много видел я смертей, много страшного прошло передо мной, но я потерял там, свою прежнюю наблюдательность, которая, как я понимаю теперь, рождается чувством жалости, Но тогда я не мог жалеть ни себя, ни других, и потому многое прошло передо мною словно в каком то предсмертном тумане. Плен, как ужасная болезнь, всасывается в душу и тело и вылечишься от него не скоро. Вот, теперь я вижу родные места, родные поля, жену, ребенка, но все это кажется мне каким-то сном, а внутри все еще холодно и страшно.

Через три месяца мне опять идти на позиции и если придется опять быть окруженным врагом и сдаваться в плен, клянусь вам своим ребенком: сам себя уничтожу, а уже в плен ни за что не пойду.


{{right|''Записала Е. Милицына.''}}

''Подлинник этого сообщения подписан передавшим мне его рядовым П. З. Бахметьевым.''


[[Категория:Публицистика 1917 года]]
[[Категория:Очерки]]
[[Категория:Проза Елизаветы Митрофановны Милицыной]]</text>
      <sha1>ljb96qvnq9tjt2wrrmuj6yttjzscuns</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Утрата (Милицына)</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1009519</id>
    <revision>
      <id>5755984</id>
      <parentid>5755111</parentid>
      <timestamp>2026-10-08T18:21:58Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <origin>5755984</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="21307" sha1="jp7rb74c2gfxt2x45d9yqekrhshxyn4" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Елизавета Митрофановна Милицына
| НАЗВАНИЕ              = Утрата
| ПОДЗАГОЛОВОК          = 
| ЧАСТЬ                 = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1902
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 
| ИСТОЧНИК              = «[[Русская мысль]]» № 10, 1902. [http://az.lib.ru/m/milicyna_e_m/text_1902_utrata.shtml az.lib.ru]
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИЦИТАТНИК          = 
| ВИКИНОВОСТИ           = 
| ВИКИСКЛАД             = 
| ДРУГОЕ                = 
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 1 &lt;!-- оценка по 4-балльной шкале --&gt;
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ        = 
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-old
| СТИЛЬ                 = text
}}__NOEDITSECTION__
=== Утрата ===
Смеркается… Весенний туман окутывает избы, скрывает движение на улице и смягчает все звуки. Земля еще не просохла; пахнет оттаявшим навозом и дымом от прокопченных соломенных крыш. На завалинке избы, выделяющейся своею белизною из потемневшего ряда соседних строений, сидит женщина в белом платке и белом шушпане. Энергичное, с тонкими чертами, лицо ее бледно, губы крепко сжаты. Она не замечает остановившихся неподалеку двух баб, перешептывающихся о чем-то и, очевидно, желающих, но не решающихся, подойти к ней. Наклонивших вперед всем корпусом, и как бы застыв со сложенными на коленях руками, куда она смотрит? Что она видит там за селом, в потемневшем поле? И какую мучительную думу скрывает ее затуманенный взгляд?.. Земля уходит от нее куда-то, теряя свои очертания; на место ее из тумана выплывают какие-то видения. Вот они разлились по всему полю. Она вздрагивает всем телом, отворачивается, делает движение, словно желая встать, и опять опускается на завалинку, кутается в свой шушпан, и снова к чему-то приглядывается.

Вон возвращается с поля ее муж, идя рядом с лошадью и держась за обжи опрокинутой сохи; сзади устало плетется молоденькая кобылка, лениво волоча за собою борону. Подъехав к избе, он медленно отпрягает лошадей и, отворив ворота, пускает их во двор, медленно подходит к крыльцу, умывается из висящего на нем двуногого глиняного рукомойника и, взглянув на завалинку, молча садится рядом с женою. Та рассеянно оглядывает его лицо, с светло-рыжею бородою и длинным прямым носом, покрытым оспенными знаками. Большое выпуклое бельмо, на правом глазу его, и вопросительный взгляд голубого левого, останавливают ее внимание. Напряженное лицо ее принимает обычное выражение, и она равнодушно отворачивается. Муж, поникнув головою, продолжает молчать… Душно. Сырой воздух словно пропитывает все тело и темною мглою ложится окрест.

— Бабы тут подходили, — как бы вспоминает женщина и поворачивается к мужу, — Иваниха Андрияшу нашего во сне видела. В темном погребе лежит он, мое дитятко… и по этих пор в воде, — показала она на шею. — Скажи, говорит, моей мамушке, штоб не убивалась она по мне, не плакала больше, а то потопит она меня в слезах, захлебнусь я.

— Ты бы с батюшкой поговорила, — мягко замечает муж. — Смотрю я, дюже ты тоскуешь… Вы, мол, ученые, вы все знаете, а мы люди темные… Как по книгам-то?..

— Спрашивала, — отозвалась женщина.

— Што ж он?

— Ничево, говорит, по книгам ты не поймешь, видно сердце твое тебя научит.

— Ишь ты?.. Поговорила бы еще с кем.

— Куда бросишься-то, никаво ведь нету, — порывисто произнесла женщина. — Меня и люди судят… Говорят бабы: ум у меня помутился, — как бы вскользь, равнодушно добавила она. — Велели двенадцать крестов на шею повесить и носить три дня, а опосля того раздать… горе, мол, твое разделится… Кто говорит: землю с его могилки пить; разное говорят… А мне Филипп… чудится мне нехорошее, — немного помолчав и стараясь унять нервную дрожь, начала она снова. — Може и вправду темно там, как в погребе?.. И нет ничево!.. Бога нет, — пояснила она испуганным шепотом и как-то вся съежилась, с головою накрываясь шушпаном.

Наступило молчание.

— Нет, живым похоронили его, живым, — вскрикивает она, поднимаясь и сбрасывая с себя шушпан. Лицо ее пылает, черные глаза горят острым, беспокойным блеском.

— Анна! Опять ты за свое? — вглядываясь в жену, говорит Филипп и берет ее за руку. — Румянец-то застыл у него, понимаешь — застыл. Сказано — болесть такая.

— Обиждаюсь я на Бога, вот как обиждаюсь… Зачем Он взял его? — задыхаясь и выдергивая руку, заговорила Анна. — Аль ему у нас плохо было: не емши, раздет, разут?.. Мало Ему других?.. Вот они бегуют, голодные, — указала она на игравших у соседней избы ребятишек. — Молят ведь… молят, штоб их прибрал… а они все живут, все живут… Ох, и ненависно мне на них, — прошептала она, опускаясь на завалинку. — Передушила бы всех!..

— Анна! Вспомни — Бог-то не совсем обидел нас; Маришка ведь у нас.

— Маришка? — с озлоблением выкрикнула Анна. — Што Маришка?.. Гулевая она у меня!.. Нет у меня тово к ней…

Филипп растерянно взглянул на жену, снял почему-то шапку и стал ее мять в руках.

— Ин, вот што, Анна, — заговорил он несколько взволнованно, — што о том говорить… нечево старое подымать… — и, переложив шапку на завалинку, стал прибивать ее рукою к земле, приговаривая: — Што уж там… чево поминать… так-то… — заключил он, решительно опуская на шапку руку. — А урекать грех… обидно будет, Анна… Для мине оно — дитё… потому — мила она мне… Што то было, што это — все едино.

И, вздохнув, он надел шапку и замолчал.

Анна опустила голову и тоже примолкла…

Улица скоро совсем опустела. Неосвещенные избы прятались в темноте. Кое-где сквозь закопченные стекла пробивался тусклый свет и тут же неподалеку тонул в тумане. Все стихло, только в ближнем овраге неугомонно журчала вешняя вода свою успокаивающую песню.

— Каялась я ноне батюшке, — тихо проговорила Анна, — што никово-то мне не жалко, и никак я с своим сердцем не совладаю.

И она опять задумалась…

— Как же быть-то?.. Подумай-ка, Филипп… Ведь он у меня што свет в очах был, — страстно произнесла она вдруг. — Разумен… ласков… — с невыразимою нежностью начала она перечислять. — Грамоте восьми лет знал; лучше ево и не было… Такова ребенка и не найдешь… А теперь?.. Хошь бы я знала-то, где он?.. Есть ли на нем крест?.. Знает ли он те молитвы, што я учила его?.. Где та подпоясочка, што подпоясала я его?.. Где все его родинки, где все его приметинки?.. Народ-то, послушаешь, все разное говорит, а я и не пойму, и не придумаю… Жив он, да и только!.. Здесь!.. Вот он!..

— Как батюшка-то об этим, об Андрияше-то? — спросил Филипп. — Без причастия-то?.. Не пужается ли?..

— Говорит батюшка: «Нет; хорошо ему там», — как-то странно, словно чужим голосом, ответила Анна.

— Хорошо? — переспросил Филипп, одобрительно закивав головой. — Я и не сумлевался никады… Рабеночек он; какие на ем грехи?.. Господь его к ангелам причислит; хорошо ему, хорошо, — повторял он с непоколебимою верою.

Анна привстала, под впечатлением этих слов, и крепко сжимая руки, словно боясь пропустить мгновение, замолила: — Господи, не оставь! Царица небесная, пошли!.. Успокой! — начала она, уже упавшим голосом, и не окончила… — Господи! што ж это? — мучительно выкрикнула она, опять всматриваясь недоумевающими глазами в темное пространство… И, простояв так несколько минут, снова села на завалинку.

— Воскресенье завтра, — напомнил муж… — Давай подумаем…

— Ах, што думать-то! — простонала Анна… — Молиться не могу…

— Панафидку што ли, аль просвирочку, — пояснил Филипп:

— Говорила я даве с батюшкой, — стараясь овладеть собою, ответила Анна.

— Што ж он?..

— Кажысь так сказал: «Ежели, говорит, просвирочку вынешь — ангелы часточку донесут, а ежели панафидку захочешь — это через мою молитву Господь услышит».

— Так вот што, Анна, — и панафидку и просвирочку… — решил Филипп. — Оно вдвойне хорошо будет. — И, как бы успокоившись на своем решении, встал, добавив: — А теперь пойдем в избу, продрог я што-то.

Анна ничего не ответила и пошла за мужем, но, подойдя к отворенной двери сеней, в нерешимости остановилась, проговорив:

— Иди ты вперед; я боюсь.

— Што ты? Господи помилуй! — успокоительно шептал Филипп, проходя через сени, и найдя ощупью скобку, широко распахнул дверь. Стены горницы ярко белели, освещенные горевшей лампадочкой. Филипп переступил порог и набожно перекрестился.

— Огонь вздувать? — спросила Анна, оглядываясь кругом.

— Пожалуй, и не надо; ужинать вряд буду, — усаживаясь на лавку и облокачиваясь на край стола, отвечал муж.

Анна села поодаль — около печки, на примостке, где спала.

— Опять белила? — спросил муж.

— Белила; жду, Филипп, — с какою-то безнадежною мольбою в голосе, проговорила Анна. — Все жду… Чудится мне: вот отворится дверь и вбежит он… как завсегда бывало — веселый.

— Може и теперь его душенька с нами, да мы, грешные, не видим ее, — оглядел Филипп избу, полными слез глазами. — А живого?.. Не жди… Не жди, Анна… Никады тово на свете не бывало, штоб от сырой земли вертался кто… А если б сталось это… пришел бы он… Господи! Да штоб я только не сделал… Я бы, кажись… и не знаю што, — махнул он рукою… — головой об колесо со всего размаху треснулся…

И он опять склонился над столом, положив на руки усталую голову.

В избе стало так тихо, что только свет лампады, казалось, живил эту тишину; колебал темь, рассеивал и сгонял ее в углы, за печь, на полати.

Анна чутко прислушалась. Где-то невдалеке послышались легкие, торопливые шаги. Заскрипел плетень и в оконце постучались. Филипп быстро поднял голову. Анна привстала, охваченная непонятным волнением. Руки и ноги ее дрожали; она боялась взглянуть на окно… Прошло несколько секунд; в окно опять постучали.

Филипп прильнул к стеклу и, разглядев там что-то, поспешил выйти. В сенях загремел запор.

— Батя, здравствуй, — послышался звонкий голосок, и в хату вбежала смуглая девочка, лет десяти.

— Маришка, — разочарованно прошептала Анна.

— Мама! Да что ж у тибе огонь-то? Ишь, темень какая!.. Батя, зажигай скорей, — повернулась она к двери, в которую входил Филипп.

— Сичас, мой воробушек махонький, сичас светло будет; зажгу, зажгу, — нежно повторял Филипп.

Изба осветилась. Девочка сбросила с себя платок, покрывавший ее с головы до ног, скинула легонькую душегрейку и подбежала к матери.

— Мамка! А мне есть страсть хочется, — схватила она мать за руки, и потянула ее к печи.

— Што-то и мне захотелось, — подхватил Филипп, и полез за хлебом на полку.

Анна подала им похлебку и села поодаль, в тени.

— От бабушки тё…ё...мно приехали, — рассказывала девочка, отстраняя с лица вьющиеся волосы. — Тетка все «куды тибе ночью несет!..» А я убёгла; сроду теперь гостить не буду. Собака Митяева: «гав, гав!» на мине, а я дюжей вдарилась… А бабушка серчала, што балую; возьмет да и пужаить… А я не боюсь…

И девочка залилась звонким смехом. Смуглое личико ее раскраснелось; большие черные глазки ярко блестели. Филипп, положив ложку, улыбаясь смотрел на нее. Мать тоже не отрывала от нее глаз. Девочка продолжала весело болтать; сравнила свою бабушку с их старою кошкой, у которой вылиняла шерсть и, громко рассмеявшись своему сравнению, прижалась головою к плечу отца, и затихла. Филипп не шевелился. Головка девочки опускалась все ниже и ниже. Она вздрогнула, открыла совсем уже сонные глазки и, соскользнув со скамейки, с тихим смехом бросилась на свою соломенную постель. Филипп молча погасил лампочку и лег на лавку. В избе опять воцарилась полутьма. Анна упала перед образами и прижалась лицом к земляному полу.

Она ни о чем не просила и только плакала, плакала.


[[Категория:Рассказы]]
[[Категория:Проза Елизаветы Митрофановны Милицыной]]
[[Категория:Литература 1902 года]]
[[Категория:Публикации в журнале «Русская мысль»]]</text>
      <sha1>jp7rb74c2gfxt2x45d9yqekrhshxyn4</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>В лесу (Милицына)</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1009520</id>
    <revision>
      <id>5755990</id>
      <parentid>5755106</parentid>
      <timestamp>2026-10-08T18:36:47Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <origin>5755990</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="25896" sha1="tc5qgjb0x6zqhqrzye7a83dcs05c8dj" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Елизавета Митрофановна Милицына
| НАЗВАНИЕ              = В лесу
| ПОДЗАГОЛОВОК          = 
| ЧАСТЬ                 = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1902
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 
| ЯЗЫКОРИГИНАЛА         = 
| НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА     = 
| ПОДЗАГОЛОВОКОРИГИНАЛА = 
| ПЕРЕВОДЧИК            = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИОРИГИНАЛА = 
| ИСТОЧНИК              = «[[Русская мысль]]» № 10, 1902. [http://az.lib.ru/m/milicyna_e_m/text_1902_v_lesu.shtml az.lib.ru]
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИЦИТАТНИК          = 
| ВИКИНОВОСТИ           = 
| ВИКИСКЛАД             = 
| ДРУГОЕ                = 
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 1 &lt;!-- оценка по 4-х бальной шкале --&gt;
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ        = 
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-old
| СТИЛЬ                 = text
}}__NOEDITSECTION__
=== В лесу ===
Верка никогда не слыхала иной музыки, кроме музыки леса. Песней она тоже не знала. Ведь не суровый же отец стал бы ей петь их своим, похожим на скрип дерева, голосом. Верке казалось, что отец ее походит на тучу, из которой слышался порой гром и блистала молния — таким казался его взгляд, брошенный из-под густых, черных бровей. Верке вспоминались иногда и песни, но без слов, когда-то давно пропетые ей матерью. Словно сквозь сон помнит она веселую красавицу; помнит что-то светлое: ласки, улыбку, смех. Помнит, что как-то сразу не стало ее, точно отец, встав между нею и дочерью, заслонил ее светлый образ своею большою тенью. Девочка спросила: «Где мать?» — отец посмотрел на нее своими черными глазами и сказал: «Умерла»; сказал таким голосом, что Верка после боялась спрашивать его о матери.

С тех пор Верка с наступлением весны больше проводила время в лесу, чем дома, где не было уже для нее ласк, где всегда ей чуялась непогода, и она рвалась наружу, к солнцу, к теплу, как залетевшая в дом бабочка. Вместе с природою оживлялась девочка и с нею же вместе засыпала. С каждым осенним днем становилась она тише и тише. Ненастный ветер точно обрывал с души ее светлые краски, запечатленные солнцем, как листики с той молодой березки, что одиноко стояла под окном ее избы, и на которую ветер налетал сердитыми порывами. Тонкие веточки березки вздрагивали и раскачивались во все стороны; пожелтевшие листья срывались, кружились около нее несколько мгновений, взлетали выше и уносились куда-то далеко, далеко.

Верка унылым взглядом следит из окна за их полетом. С печи пристально смотрят на нее неподвижные, старческие глаза ее тетки, а из углов потемневшей избы выползают осенние сумерки и ложатся на ее сердце.

Идут дни. Сухие листья укрывают землю, и стучат и бьются голыми окоченевшими ветвями деревья друг о друга, и чудится Верке — они выстукивают: «все, все кончено».

С каждым днем Верка привыкает к отцу, и он уже не кажется ей таким темным, и его глаза не смотрят так сурово; и ото всей его фигуры веет теперь такою силой, что Верка не может себе даже представит ее.

И кажется ей только, что она маленькая, маленькая перед ним, как былинка перед дубом.

Понадвинулись тучи с севера и, гонимые ветром, долго носились, заволакивая белесоватой мглой все небо. Полетели пушистые снежинки; ветер притаился где-то; все стихло, все успокоилось и покорилось, точно уснуло. Борьба была окончена.

Снежинки летели, летели без конца, укрывая густым покровом землю и облепляя каждую веточку…

Но недолго длился покой. Поднялся ветер; закурился снег белым дымком и опять полетели, закружились снежинки, поднимаясь выше леса, словно мало им стало простору в поле, словно их гнал кто-то и они там наверху искали себе спасения; сбивались с пути и неслись опять к земле, в смятении и ужасе…

Разыгралась сильная метель.

Прижавшись в уголке, Верка слушает рассказы старухи о тех людях, которых метель застала в степи; кто, выбиваясь из сил, борется там; кому вьюга напевает теперь свои зловещие песни… Девочка встает из-за стола и, подойдя к окну, всматривается в окружающую тьму. Ей чудится отец; идет он теперь по лесу, метель кружит, налетает на него, а он только поднимет руку, и она с воем несется от него прочь, прятаться за деревья, в овраги…

И никого-то он не боится, и сильнее его на свете нет…

Поздно. Метель, не утихая, бьется в оконце, теребит соломенную крышу и воет в трубе. С лавки раздается громкий храп лесника; с печи доносятся стоны старухи и призывания святых угодников. Маленький ночник тускло освещает избу. Пламя его еле пробивается сквозь мрак и слабо мигает, распространяя вокруг копоть. Верка не спит. Она прядет, перекручивая длинную нитку, и кажется ей, что между ее пальцами не нитка, а сама ночь бесконечная тянется. Она тоскливо всматривается в темноту; но вот ночь сразу обрывается; Верка летит куда-то, в темное пространство… Сердце ее сжимается: страшно; кругом непогода; она знает, что вот-вот умрет… и тихо опускается на что-то мягкое. Покойно так, хорошо. К сердцу приливает что-то теплое… Это рассвет, — догадывается девочка, — это, верно, солнышко всходит. Она открывает глаза, — кругом прежняя темь. Она опять прядет свою бесконечную нитку…

Веретено давно уже у ее ног; Верка, прислонясь головою к большому гребню, сладко улыбается во сне.

Тиха, как зимний сон природы, проходит жизнь Верки. Кругом лежит снег глубокий; нигде нет дороги. Только одинокий след ее отца вьется вглубь леса… И не манит он Верку. Угрюмо смотрят на нее дубы-великаны и пугают седые, мохнатые ели… А под вечер нередко слышится из-под них вой голодного волка.

Зато в морозные, ясные дни, когда иней блестящим покровом одевал лес и по каждой веточке, до самых вершин деревьев, бежали и искрились огоньки, сверкая разноцветными звездочками, и лес, как очарованный, стоял, боясь шевельнуться, боясь стряхнуть с себя окутавшие его грёзы, Верка пробиралась по сугробам на знакомые полянки, и все там забывала…

Но вот настали теплые дни. Поплыл по небу туман бесконечными, мягкими волнами. Потонули в его синеватой дымке лес и окрестности. Горы скрывали в нем свои неприступные кручи; по отвесным глинистым обрывам, смягчая и как бы лаская их черные трещины, сползал он вниз, в глубокое дно долин, забирался в леса, стлался по широкому степному простору и колебался над землею, переполненной звуками оживающей природы. Зашумели ручьи; разлились реки; открылась земля. Туман засветился, поднялся высоко-высоко и разбежался в синем пространстве легкими облачками.

Нежатся под лучами солнца порозовевшие почки деревьев; выбиваются навстречу к нему цветы и всякая былинка. Вечерние зори сходятся с прозрачными тенями ночи, и розовые лучи рассвета сливаются с подымающимся туманом, одевая его в пурпурные краски… Блестит, переливается солнце по росистым полянкам; скользит по распускающимся листьям, просвечивает между ними и играет их тенью. Влага стоит в воздухе; то набежит она теплою волною, то снова обдаст прохладой…

Прислушивается ко всему счастливая Верка, и встают в ее душе неясные грезы; встают и улетают, и живут вокруг нее, в весеннем воздухе… Она поднимает лицо к солнцу, закрывает глаза и отдается какой-то непонятной радости… Лес тихо шумит; обвевает душистый ветерок. Птички щебечут…

И кажется Верке, что она легкая-легкая, словно у ней выросли крылья, и ей хочется резвиться на полянке, вон как кружатся на ней те пестрые бабочки.

Солнце отвесными лучами падает на землю. Не плавают в небе облачка. Ветра нет. Природа словно разленилась. В лесу томит. Птички притихли. Душно. Загоревшая Верка спешит к реке — поскорее броситься в воду, поплавать и поиграть на солнце брызгами сверкающей влаги. Уже близок просвет, за которым внизу, по сочной луговине, широкою лентой вьется река. Вдруг где-то неподалеку послышалась песня. Верка остановилась, прислушалась и бросилась в чащу, в ту сторону, откуда неслись звуки.

Внизу, под крутым обрывом, сидел деревенский парень и что-то плел из тонких прутиков, заливаясь во все горло:
{{poemx1||
Хорошо тому гулять,
У кого родная мать,
Она встретит и проводит,
В окошечко поглядит,
Куда сокол полетит.
}}

Верка прокралась на самый край обрыва и долго слушала. Парень, не разгибаясь над работой, пел песню за песней.

«Ишь какой, — думала Верка, — веселый!.. Пойти к нему?.. Увидит… боюсь… Ай пойти?.. Што он там делает?..»

— Ау! — не вытерпела Верка, прячась за кусты.

Парень оглянулся; над обрывом никого не было.

Но только что он принялся опять за работу, новое «ау», звонче прежнего, раздалось из леса. Парень вскочил и долго напрасно осматривал опушину. Верке это понравилось. Она стала перебегать от одних кустов к другим и аукать.

— Ах ты, каторжная! — заметил ее парень. — Прыгай сюда; чево ты там носишься?

И он весело засмеялся.

— А, вот и прыгну, — ответила Верка, выходя из кустов к самой круче.

— Ан не прыгнешь!

— Ан прыгну! — и, сорвав пучок травы, она бросила им в парня.

— Да иди ж скорей! Ты чья? Михаилы, што ль, Темного будешь?..

— Его, — отвечала девочка, перескакивая с выступа на выступ обрыва и спускаясь к реке.

— Ну, сыграй еще песню! — подошла она к парню, и пугливо рассматривая его румяное лицо.

— Ай пондравилось? Ты што тут делала?

— Так, — ответила девочка.

— Хочу вот у вас тут под кручей верши ставить. Бают наши, рыба тут хорошо лавится.

Верка не отвечала, продолжая зорко посматривать на парня.

— Ну што ж ты песню?

— Ишь какая; не терпится. Ну слушай, коли так; мне их не жалко.

И он запел веселую песню о том, как у добра-молодца золота казна, кудри шелковы, брови черные, соболиные.

Захватывающий напев далеко разносился по реке и лугу, и замирал в лесу.

— А у меня нынче горе случилось, — проговорила Верка, лишь только парень кончил.

— Какое горе?

— Воробьята мои пропали. Уж было летать зачали.

— Ха-ха-ха! Вот так горе! — рассмеялся парень, рассматривая стройную девочку. — А ты вот спроси-ка лучше, как меня звать, да запомни; Петра, — нагнулся он к ней. — По осени бисприменно свататься приеду.

— Ах, што ты! Зачем, зачем! Не надо! — скороговоркой заговорила Верка. — Ишь, что выдумал!.. А батя у меня сердитый; я его боюсь… Ну, сыграй еще что-нибудь.

Петр не заставил себя просить.

— Ах, батюшки, — опомнилась Верка, — батя теперь ругаться будет; ишь засиделась… Прощай, прощай! — заторопилась она. — Прощай! — донеслось еще раз с вершины обрыва, и Верка исчезла в глубине леса.

С тех пор Верка стала часто бегать на обрыв. Ее тянуло туда. Петр был такой добрый, веселый, ласковый. На лугу и солнце светило ярче, трава была нежнее, вербы пушистее; а лес шумел все одно и то же.

Петр редко показывался на берегу. Плохо ли ловилась рыба, дела ли были дома, но он не более раза в неделю наведывался к своим вершам. Зато уж и радовалась Верка, и крепко билось ее сердце, когда она, еще из леса заслышав его песню, спешила сбегать к нему с кручи.

Раз как-то особенно долго засиделась она с Петром.

День был праздничный, погожий. Солнце уже садилось; заходящие лучи его бросали последний румяный отсвет на луг и отражались на тихой поверхности реки. Из села, за рекой, чуть слышно доносились хороводные песни.

— Ну, и я сыграю тебе еще одну, напоследок, да и ступай видно, — проговорил Петр, давно уже удерживавший Верку.

И он запел:
{{poemx1||
Как на утренней на зорьке
Роса упадала;
Всю-то ночку я напрасно
Друга поджидала.
Упадала роса рано,
Цветики кропила;
Изболелось мое сердце,
Все тоской изныло.
А на небе все яснее
Зорька разгоралась;
Я навеки с своим счастьем,
Горькая, прощалась.
Разошлось оно по свету
С ясными лучами;
Закатилось, видно, с солнцем
Вместе за морями.
}}

Верке было грустно; хотелось плакать. Сладкая боль щемила ее сердце…

— Вот ты где! — загремел сзади голос лесника. — Друга уж нашла! В мать уродилась!.. Домой! — крикнул он Верке, выходя из опушины. — А ты уходи отсюда; скорей, уходи! Убью, как собаку! На месте убью! — гремел он на парня, размахивая ружьем.

Верка тряслась, как осенний лист, не смея взглянуть на отца. Никогда она не видала его таким страшным. Черные глаза его кидали взгляды непримиримой ненависти вослед уходившему Петру. Руки судорожно сжимали ружье.

— Ну, што ж, стоишь? Домой! И штоб ноги твоей тут никогда не было!.. Слышишь?.. Да слышишь ты, што ль?

Лесник схватил дочь за плечо и сильно толкнул ее вперед. Верка покорно пошла.

С луговины, где потухали последние краски зари, они вступили в почти уже темный лес. Он казался теперь Верке тоже страшным и чужим.

Она остановилась.

— Иди, иди! — крикнул отец.

Верка пошла напрямик, в высокие столетние ели, ветви которых спускались до самой земли. В чаще стояла темь.

Теперь горе оставляет спящих людей, — пришли ей на память слова старой тетки — и ходит по земле; теперь зло ползет, прячется в темноте и пугает людей.

А тени растут все больше и больше и протягивают к Верке свои длинные, страшные руки. Сердце ее испуганно стучит; тоска сжимает грудь. Ей хочется упасть, зажмуриться, ничего не видеть, не слышать.

— Иди, иди! — понукает сзади голос отца.

Но вот ели расступились и остались позади черною стеной. Сквозь раскидистые ветви старых дубов скользнул лунный свет и побежал по высоким стволам осин и белых берез. Тени заколыхались, еще более почернели снизу, перебежали через залитую светом поляну и опять спрятались где-то около густой опушины деревьев, поджидая схватить там дрожавшую Верку и унести куда-то далеко. Ей хочется остановиться и оглянуться туда, где остались розовые лучи, где еще звучат, словно, нежные песни Петра.

Сзади слышатся тяжелые шаги отца и опять гонят ее в страшную чащу.

Вот и большая поляна, на которой стоит их почерневшая, и тоже страшная теперь, изба.

Светает. Лес проснулся. От влажных полянок веет утренним покоем. Не стряхнули еще с себя капель росы тоненькие былиночки; ни один цветок не шелохнется. Одни только вершины деревьев уже горят и светятся под розовыми лучами восходящего солнца, и тихо переливают в них колеблющимися листьями.

Верка опять над обрывом. Лицо ее бледно; глаза грустно смотрят на сочную луговину, где еще вчера было столько счастья, и она тихо повторяет:

{{poemx1||
Как на утренней на зорьке
Роса упадала;
Всю-то ночку я напрасно
Друга поджидала…
|}}


[[Категория:Рассказы]]
[[Категория:Проза Елизаветы Митрофановны Милицыной]]
[[Категория:Литература 1902 года]]
[[Категория:Публикации в журнале «Русская мысль»]]</text>
      <sha1>tc5qgjb0x6zqhqrzye7a83dcs05c8dj</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Идеалист (Милицына)</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1009521</id>
    <revision>
      <id>5755987</id>
      <parentid>5755110</parentid>
      <timestamp>2026-10-08T18:29:33Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <origin>5755987</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="94091" sha1="bo10b3issackdhlgdibbb4ynxadu95r" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Елизавета Митрофановна Милицына
| НАЗВАНИЕ              = Идеалист
| ПОДЗАГОЛОВОК          = 
| ЧАСТЬ                 = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1905
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 
| ЯЗЫКОРИГИНАЛА         = 
| НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА     = 
| ПОДЗАГОЛОВОКОРИГИНАЛА = 
| ПЕРЕВОДЧИК            = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИОРИГИНАЛА = 
| ИСТОЧНИК              = [http://az.lib.ru/m/milicyna_e_m/text_1905_idealist.shtml az.lib.ru]
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИЦИТАТНИК          = 
| ВИКИНОВОСТИ           = 
| ВИКИСКЛАД             = 
| ДРУГОЕ                = 
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 1 &lt;!-- оценка по 4-х бальной шкале --&gt;
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ        = 
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-old
| СТИЛЬ                 = text
}}__NOEDITSECTION__
=== Идеалист ===
&lt;center&gt;Рассказ&lt;/center&gt;

{{right|''Посвящается моей матери Н. С. Р.''}}

Село Высокое, раскинувшееся на полугоре, потонуло в темной ночи. Не было видно ни очертания изб, ни огоньков в окнах; не стало слышно обычных песен и смеха, звучавших иногда далеко за полночь на улице.

Только окна небольшого, с мезонинчиком, домика сельского батюшки, о. Андрея, стоявшего почти над самым обрывом горы, под которой протекала широкая река, были полуосвещены лампадками.

Был канун праздника.

Окончив положенное правило, батюшка, старичок лет пятидесяти пяти, небольшого роста, в темной старенькой ряске, тихо ходил из угла в угол по своей выбеленной зальце при свете лампады перед образами, и в его тихой походке, и во всей фигуре сказывалась привычка долгих лет — ходить, когда думалось.

Под его ногами поскрипывали старые половицы, а когда он доходил до шкафика с посудою, шкафик весь вздрагивал и посуда звенела; но ко всему этому батюшка привык уже давно, и теперь, заложив руки в карманы подрясника, он тихо ходил и думал, и те мысли, какие приходили ему, также не нарушали тишину; окружавшую его: они сливались с общим настроением беленькой зальцы и светом лампады в ней.

В соседней комнате, батюшка знал, — горят также лампады. В полуотворенную дверь в нее он видел свою матушку попадью. Она стояла на коленях перед киотом, в котором сияли серебром старинные образа, и при свете лампад, горевших у них, читала акафист. Это был рукописный акафист, написанный когда-то в минуты творчества о. Андреем, и он помнил наизусть его выражения.

Радуйся зарнице веры немеркнущей,

Радуйся, кротостью мир покорившая… —

видя, как матушка кладет поклоны перед образами, мысленно говорил о. Андрей.

Радуйся солнце, светило любви незакатное,

Радуйся цвете прекрасный в небесном веселии…

Он продолжал тихо ходить и скорее знал, чем видел, о, что было за полуотворенною дверью. Там была вся прошлая жизнь их, проведенная вместе. В углу стояла их двуспальная кровать, которую матушка берегла как воспоминание о молодых годах их супружеской жизни.

Много лет стояла эта кровать, убранная как в первый год, под кисейным белым покрывалом, и давно уже никто на нее не ложился. Матушка спала на сундучке; он — в своей комнате, на деревянном диванчике.

Родили они двух сыновей; один вскоре умер. Прошли первые семейные радости, начались мелкие заботы и интересы. Матушка стала мечтать, и все больше и больше, лишь о своем гнезде, и к тому же клонить и о. Андрея. Надо было положить этому конец.

И о. Андрею представилась картинка, — как он, с возом, подъезжает к своему домику; как растворяются ворота и матушка стоит возле них, смотрит на воз скупыми, блестящими глазами.

— А ну-ка, ну-ка, покажи, что привез, — встречает она его словами.

Работник, ездивший вместе с ним по приходу, отворачивает веретье, и матушка, ахнув, всплескивает руками:

— Это все!.. Али не подавали?.. Да как же это так?..

На сердце у о. Андрея становится тоскливо, и он мола идет на крыльцо.

— Аль не подавали? — продолжает допрашивать матушка.

Работник мнется и говорит:

— Да нет, как не подавали; хорошо подавали.

— Ну, так где ж все это?

— Да где дадут, — стараясь смягчить свое признание, тянет работник, — где недодадут, а где мы и сами отдадим.

— Отец Андрей, что же это вы делаете! — быстро входя на крыльцо, с волнением говорит матушка, и на ее лице появляются красные пятна. — Ведь нам тоже пить-есть надо; лошадь ведь, корова, работник у нас — всем надо, а вы раздаете!

— Бог на всех пошлет, — отвечает о. Андрей таким тоном, что матушка больше не пристает к нему и молча идет убирать в амбар привезенные остатки.

«Да, трудна ей была борьба с собою, с своими инстинктами», — думал о. Андрей, взглянув опять на молящуюся женщину.

«Дева чистая, — шептала матушка, — Тобою рай украшается,

Тебе песнь поют хоры ангельские!»..

«Теперь она покойна, — подумал о. Андрей, — теперь она нашла свой мир, близкий ее пониманию».

И он продолжал тихо ходить по вздрагивающим половицам и думать, наслаждаясь миром и тишиною в доме; думать о том, как при свете этих лампад, мягко обливавших всегда стены беленькой зальцы, складывалась его жизнь.

Ходить и думать было потребностью о. Андрея, но теперь эти думы плыли как-то сами собою, без анализа темных сторон прошлого. Они вызывали только мягкие и светлые стороны его, и куда бы ни заходили, во всем были связаны с образом сына, приехавшего к нему недавно по окончании семинарии, и с любовью к этому сыну.

О. Андрей вспоминал, как уже много лет тому назад загорелись эти лампадки в его доме. И опять, сам собою, выплыл откуда-то образ Павлуши, живого и румяного мальчика, с большими карими блестящими глазками, с звонким смехом… и смешался со светом этих лампадок.

О. Андрей улыбнулся. Он вспомнил, как Павлуша раз тушил неугасимую лампадку в спальне матери. Несколько раз матушка зажигала ее и, упадая перед образами, горячо и подолгу молилась, а входя в спальню, всякий раз находила лампадку потухшей.

Взволнованная, испуганная, вся в слезах, кинулась она к о. Андрею: «Отец Андрей, Господь не хочет от меня света принимать; что ни зажгу, он тухнет. Простите вы меня; измучила я вас, измучила своею скверностью греховной!» И как она, вся проникнутая сознанием этой греховности, хотела кинуться ему в ноги.

Не помнил о. Андрей тех слов, что говорил ей тогда, но слова были хорошие; они успокаивали ее и оставили в ее душе неизгладимый след…

А когда они оба, успокоенные и примиренные, вышли из его комнаты и застали Павлушу опять за тушением лампадки, матушка, всегда строгая к шалостям сына, только рассмеялась и с чувством поцеловала его.

О. Андрей взглянул опять в полурастворенную дверь, и лицо его осветилось мягкою улыбкой.

Теперь у ней все убрано, все выбелено, блестит чистотой… Полы выскоблены… Везде скатерочки, салфеточки, вывязанные ею; цветы, выращенные ее руками… А все потому, что «Господь труды любит».

И припоминаются о. Андрею долгие зимние вечера… Матушка за своим любимым занятием: чтением вслух. Жития святых. Возле нее две старые девы — «рабы Божие», как она их называет; рябая и простоватая Фекла и «порченая» Мокрина. Они разматывают нитки или вяжут и шьют что-нибудь.

На высоком пороге зальцы фигура работника Ивана. Сидит он, обхватив руками колени, и вставляет в прочитанное матушкою свои верования, воспитанные в народе.

— Да, без благословения никак невозможно. Это вы верно, матушка, прочли сейчас. Вот тоже такой случай был; небось о нем тоже в книжках-то сказано, — начинает Иван. — Срубил один мужик липы и зачал из нее корыто долбить: толстая-претолстая была липа. Идет мимо него странник: «Бог в помощь», — говорит, а мужик отвечает: «Ну вот еще — Бог; небось и один сделаю».

— Ах, батюшки, грех какой! — сокрушенно вздыхает матушка. — Ништо так можно?

— Ну, ладно, — продолжает Иван. — «Сделай», — говорит странник. Сказал это слово и ушел. Так поди ж ты; мужик бился-бился, долбил-долбил корыто; из сил весь выбился, глядь — ан вышла ложка.

И Иван внимательными глазами обводит собрание, довольный впечатлением, вызванным его рассказом.

— А вот еще и такой случай есть, — начинает он снова, чувствуя себя в своей роли и давая полный полет фантазии там, где память ему изменяла. — Не хотел сын мать кормить. Вот она просит раз у него: «Дай, сынок, хлебушка», — а он ей: — «Тебя все никак не накормишь». Сказал так-то и полез на погребицу молока себе достать. Открыть крышку; только нагнулся за молоком, а оттуда жаба — прыг ему на грудь; впилась прямо в сердце и давай его сосать. Сосет день и ночь, и все молока от него просит, а оторвать ее никак нельзя… И взговорил он: «Не хотел я тебя, мать, хлебом кормить, а теперь какую гадину приходится молоком поить… Прости ты меня…»

— Это совесть его заговорила, — наставительно замечает матушка.

«Рабы» сочувственно сопят…

О. Андрей продолжает ходить, и тихая улыбка не сходит с его губ.

Возле Ивана увивается Павлуша. Он любит его за те сказки, какие Иван рассказывает ему на кухне, лежа перед вечером на теплой лежанке. И Павлуша знает, что этим сказкам Ивана конца нет, и что они — одна другой лучше, одна другой занятней…

Нередко тут же захожий странничек рассказывает за общим столом про монастыри, где он был; про угодников и исцелении от них… И матушке нет гостя дороже такого странника. Она не знает, чем и как накормить его; как пригреть, приласкать… «Рабы» тем временем чинят его лохмотья, стирают его рубашки, шьют ему новые, топят для него баньку…

Захаживают иногда в эти вечера и пожилые крестьяне в гостеприимный домик батюшки — послушать его речей, советов, чтения матушки и поговорить о своих «мирских» делах; приходят уверенно, запросто, и степенно садятся вокруг беленьких стен зальцы… Павлуша всматривается в их серьезные лица, вслушивается в их размеренные речи, ответа отца, м уже ни разу не подойдет за все это время к своему любимцу Ивану…

И подолгу длятся иногда такие общие беседы, без пересудов, без сплетен и озлобления, без осуждения кого-либо…

И мысли о. Андрея заходят еще дальше в прошлое. Вот перед ним родители Ивана, говорят ему: «Мы к вам, батюшка, и к вам, матушка, за советом пришли: нужно Ивана женить. Кого вы из девок укажете, ту и возьмем».

И они вместе с матушкой начинают перебирать всех невест на селе, пока выбор их не останавливается на Агафье.

Зовут Ивана. Он входит, догадываясь в чем дело, и стоит, опустив глаза в землю.

— Надумали мы тебя женить, — говорит ему отец.

— Воля ваша, — не поднимая глаз, отвечает Иван.

— И невесту тебе выбрали.

— Воля ваша, — повторяет Иван.

Наступает молчание.

— Выбрали мы тебе Агафью, вдовухину.

Лицо Ивана вспыхивает, как мак, и он, забыв сказать: «Воля ваша», валится родителям в ноги, восклицая:

— Вот за эту вас покорнейшей благодарю!

И с того времени всякий вечер Иван стал выходить за задние ворота и играть на камышовой дудочке свою любимую:

Разгорись ты, разгорись, алая зоренька…

Уж около тридцати лет живет Иван в доме о. Андрея, внося в общую жизнь свою простоту и кротость.

А вот Павлуша уже отрок, — текут воспоминания о. Андрея. Вот тихое озеро, за садом, около пчельника о. Андрея, дымится утренним туманом… Роса в лугах… Павлуша вместе с ним сидит и ловит рыбу. Подходит дед Гордей, пасечник, отец Ивана, высокий старик в белой рубахе.

— Веселый льет, батюшка, веселый льет, — говорит он, указывая на ульи. — Чует пчела хорошее лето… Человек не чует, а пчела Божья чует.

И начнет Гордей рассказывать, как земля в прошлую ночь сильно говорила, — тоже к хорошему году. Какие голоса были слышны: перепела кричали, утки… дергач был… соловьи… И не перечтешь и не переслушаешь всех голосов. Всякая букашка, всякая тварь отзывалась…

И долго говорит об этом старый Гордей. Павлуша слушает его…

И дороги о. Андрею эти рассказы Гордея, внимание сына; дорого тихое озеро с отраженной в нем глубиной неба и зеленью камышей вокруг.

— Весной и умирать не хочется, — говорит Гордей. — Осенью он хоть сейчас умереть готов, а весной ни за что не согласен.

«А все-таки пришлось ему умереть весной», — подумал о. Андрей.

— Как я теперь тебя оставлю, — говорил ему Гордей. — Ты подумай только, когда я умирать собрался: не вовремя, ах, не вовремя!

Теперь пчела ожила, а я умираю… Ты улей-то тот — сильный, ты оставь его, не дели… Поделишь — ослабнет; а вот еще улей есть, ослабел он, — говорил Гордей, навсегда оставляя землю и интересуясь одними только пчелиными делами на этой земле.

— Устроим как-нибудь, — стараясь отвлечь его от пчел, отвечает о. Андрей, — ты о душе подумай, Гордей; о милости Божией… Помолись о прощении грехов.

— Нельзя ж так пчелу-то оставить, — упрямо твердит старик, полный тревоги за оставляемую без хорошего пасечника пчелу. — Ты Пахома не бери; Пахома я тебе не велю брать, — говорит он уже совсем ослабевшим голосом, — его пчела любить не будет, а меня пчела признала за своего; любила меня пчела…

И он умер.

И мысли о. Андрея опять переходят на воспоминания о сыне…

Клев кончился. О. Андрей с Павлушей сидят на полянке, в тени молодых берез, под сенью их сочных, трепещущих листьев. Легкие белые облачка плывут по бездонному синему небу; легкою тенью пробегают по лицу Павлуши, и о. Андрей любуется этим лицом, на котором отражаются все, даже мимолетные, думки сына; любуется широким размахом его бровей, взглядом, голосом, молодым и сильным, его громким жизнерадостным смехом…

И он верит этому лицу, и знает его хорошо.

Павлуша с увлечением передает отцу эпизоды из своей семинарской жизни, рассказывает про товарищей, «профессоров»; про свои неясные надежды и желания, сомнения и тревоги… Ему весело; ему верится во что-то большое и счастливое, он строит планы, один другого грандиознее и несбыточнее, и сам же первый громко смеется над ними; перелетает с одной мысли на другую, подтрунивает, слегка и любовно, над самым Гордеем, и старый дед смеется вместе с ним, своим любимцем и баловнем, над собою и добродушно поощряет его на новые шутки…

Смеется и о. Андрей…

А солнце по прежнему весело продолжает играть по их лицам тенью легких перистых белых облачков…

Быстро промелькнуло то время, и вот уже он, о. Андрей, вместе с матушкой едут-провожают Павлушу опять в семинарию, на последний курс.

До станции железной дороги шестьдесят верст. Старенький тарантас, запряженный парою, мягко катится по пыльной проселочной дороге. Скучной полосой тянется необозримая степь вокруг, с унылым жнивьем снятого хлеба или тощими еще озимыми рожью и пшеницей. На козлах сидит и правит лошадьми «раба» Фекла, с которой привыкла ездить матушка. Рядом с ней Павлуша; в углублении тесного тарантасика он, о. Андрей, с матушкой. Матушка дремлет, утомленная дальней дорогою и прощанием с сыном. Лошади лениво бегут, поднимая клубы тонкой пыли. «Раба» также дремлет на козлах, кивая носом и оттопырив толстые губы.

Павлуше не сидится. Он полон каких-то новых радостных ожиданий, и ему хочется ехать скорее. Ленивая рысца лошадей, тупое сонное лицо «рабы» терзают его терпение. Он берет соломинку и, стараясь ею разбудить Феклу, осторожно начинает водить соломинкою по ее рябому лицу. Фекла долго отмахивается, жмурится, таращит мутные глаза и снова их закрывает, кивая носом.

Павлуша опять берется за соломинку…

Но соломинка не действует, и Павлуша начинает тихонько проводить пальцем около самых губ «рабы», стараясь слегка задеть по ним… Но одно неосторожное движение руки, незамеченная впадинка колеи дороги — и губы Феклы громко шлепают, а круглые, испуганные глаза Павлуши, неподвижно установленные на «рабу», указывают ей на виновника ее пробуждения от сладкого сна.

«Раба» обижается, начинает сопеть и хныккать.

— Што? Што?.. Што такое? — просыпается матушка. — Ты чего это?

— Павел Андреевич все по губам меня — хлоп да хлоп.

— Што?.. Ка-а-к?.. Што ты сказала?.. Павел — по губам?.. Стой! — командует матушка. — Стой, Павел! Слезай с козел; проси у ней прощения!..

— Да что вы, матушка?..

— Слезай, тебе говорю… Проси…

— Да за что же, матушка?

— Проси, тебе говорят!.. Я дальше не тронусь, шагу не сделаю, боюсь, боюсь ехать… В такую ты дорогу собрался — к науке, к уму-разуму, а Божью рабу обижать бессловесную!.. Бог тебе и счастья не даст, и кончить курса не даст… Проси, — волнуется матушка, сама почему-то тоже вылезая из тарантаса. — Становись на колени, проси.

— Мать, оставь, — пробует уговорить ее о. Андрей.

— Нет, о. Андрей; нет, уж вы это и не говорите, пожалуйста; такого греха я не снесу. Слезь, Фекла, с козел; слезай и ты, Павел… В ноги ей! В ноги!..

— Матушка, да ведь пыль же?..

— А, ты пыли земной боишься, а греховной пыли ты не боишься?.. Та тебе не страшна?.. Становись, становись!..

И сама она начинает плакать.

— Ну, ну, не плачьте, матушка, не плачьте, — спохватывается Павел. — Сейчас буду просить прощения… Сколько угодно буду просить, вы только не плачьте.

И он, не разбирая места, становится в самую пыль дороги, и несколько раз до самой земли кланяется «бессловесной рабе».

— Ну, слава Богу! Слава Богу! — крестится матушка и, успокоенная, снова влезает в тарантас…

— Славный малый, славный малый, — весело щебечет о. Андрей, продолжая расхаживать по своей зальце и до мельчайших подробностей восстанавливая в своей памяти описанную сцену. — Сам же потом смеялся над собой, и как хорошо, как умно… Ничего-то у него нет скрытного, простая душа… А вот теперь…

И о. Андрей глубоко вздохнул, и думы его замедлились, и уже не были больше такими светлыми и умиротворенными, как прежде; такими тихими, как мягкий полумрак его беленькой зальцы, как ровный свет лампадок из спальни матушки.

О. Андрей взглянул на плотно притворенную дверь другой комнаты, смежной с зальцей, из-под которой на пол ложилась яркая светлая полоса.

— Вот уже две недели как он приехал, — думал о. Андрей про сына, — а я не узнаю своего Павла. Какая-то мысль словно преследует его. Он словно боится мне сказать что-то и в то же время мучается своей неоткровенностью со мной. Что с ним?.. Что с ним?.. Я вижу, как он страдает, хотя и старается скрыть от меня свое страдание. Какое горе у него? Надо облегчить его; надо ему помочь…

И о. Андрей решительно подошел к двери.

— Ты не спишь, Павел? — тихо спросил он, берясь за дверную ручку.

— Нет, войди, отец, — отозвался голос.

О. Андрей не спеша отворил дверь. Из полумрака беленькой зальцы ярким пятном выступила перед ним фигура сына, в кумачовой русской рубашке, на черном старинном клеенчатом диване, наклоненная над книгой. Темная тень абажура падала на его высокий лоб, прикрывала глаза и придавала какое-то усталое и задумчивое выражение всему лицу.

О. Андрей тихо опустился на другой конец дивана.

Павел взглянул на него и, вероятно заметив что-то особенное в его взгляде, решительно откинулся от книги.

— Спасибо, отец, что ты вошел, — проговорил он, встряхивая длинными густыми волосами. — Мне нужно поговорить с тобой.

— Я это знаю, мой милый, — мягко произнес о. Андрей.

— Знаешь?.. Ну, конечно, — уверенно тряхнул Павел головой. — В этом, впрочем, не могло быть и сомнения.

И он благодарными глазами взглянул на отца.

На минуту наступило молчание.

— Я знаю, отец, — начал Павел, и в голосе его послышалось скрытое волнение, — твое заветное желание видеть меня также священником, и передать мне со временем твой приход, с которым ты так сроднился душой; передать его мне не столько ради меня, конечно, сколько ради того дела, которому ты служил всю жизнь; ради твоих прихожан, которым ты хотел бы еще раз закрепить через меня все твои заветы им, все плоды твоих долгих забот и попечений о них. Для этой, прежде всего, цели ты старался всегда так просто и любяще связать меня со своим приходом; открыть мне всю его душу, как ты ее понимаешь… Эта мечта была одной из самых дорогих тебе в жизни, а, может быть, даже и самою дорогою. Я понимаю, отец, как ты лелеял ее, и какую цена она должна была иметь в твоих глазах.

Павел на минуту остановился. В голосе его послышалось еще большее волнение. О. Андрей не прерывал его ни словом.

— Но вот, отец, — снова начал Павел, — я уже окончил семинарию; пора решать вопрос и о предстоящей деятельности, а я все еще не знаю, как его решить. Я много думал об этом, в особенности за этот последний год моего пребывания в семинарии, и если не писал тебе ничего о своих думах, так только потому, что не имел силы разобраться в них хоть сколько-нибудь… Так много нахлынуло на меня… и так хотелось, всей душой хотелось в то же время исполнить твою мечту…

Павел опять замолчал и вопросительно посмотрел на отца.

О. Андрей со строгою вдумчивостью вслушивался в каждое слово сына, не глядя на него.

— Теперь ты понимаешь, отец, почему я молчал; почему я не мог решиться взваливать все на твои плечи.

— Понимаю, родной, — спокойно проговорил о. Андрей. — Скажи теперь; подумаем вместе.

— Я думаю, отец, пока лишь одно — дальше учиться… Попытаю в университет, а там что будет, увидим; но только я не могу быть священником.

Снова наступило короткое молчание.

— Я думаю, — заговорил Павел, — если я буду священником, куда я дену все то, что живет и зреет в моей душе: ни мыслям моим, ни чувствам не будет простора… Ты научил меня, отец, как смотреть на твоих прихожан, вообще на простой народ; приучил вдумываться в его жизнь, жалеть его, любить… Но как — стоять возле этого народа и видеть, как вся его жизнь, все его заветные желания и мечты идут мимо тебя, и знать, что ты бессилен хоть в чем-нибудь помочь ему? А в то же время чувствовать себя оторванным от свободного мира мыслящих людей; настолько оторванным, что не иметь даже, например, права выписать себе любимый светский журнал или газету, если они не приняты в духовном кругу, и быть поневоле замкнутым только в этом кругу?.. Вот что пугает меня, отец.

Павел встал и в волнении прошелся по комнате.

— Любить прихожан, как ты их любишь; делать с ними их радости и горе и видеть, что вокруг тебя идет совсем другая работа! Не будем касаться других причин; возьмем религию… Ведь она бесконечна; свет ее беспределен… Она открывается все дальние и дальние горизонты, по мере того как люди идут вперед. Творческая мысль человека так же законна, как законно и все остальное в природе; и ей надо, надо верить!

Павел почти выкрикнул последние слова.

— А между тем, посмотри, что делается для этой религии! Посмотри, какие есть пастыри, хотя бы вокруг нашего села… Какие отношения, чисто формальные, установились между ними и прихожанами: мужик знает, что ему без попа обойтись никак нельзя, и поп это тоже хорошо знает, и пользуется этим, как только может. В прошлом году, например, стояла страшная засуха; овес пропал; до июня картофель не всходил; просо все повымотало и повалило, везде буря, высохшая трава, голодная скотина, унылые люди… Испуганные наступающим бедствием, собрались вавиловские мужики к своему священнику, в Поляну: «Надо бы, — говорят, — батюшка, помолебствовать. Прогневался на нас Господь за наши грехи, не дает нам дожжу… Образа бы поднять надо».

— Давно, давно пора, — отвечает о. Василий. — В Малых Борках уже неделю как молебствовали. Што ж, — шесть рубликов, и денежки вперед.

— Обидно, этак будет, — отвечают мужики, стоя без шапок перед крыльцом священника. — Ты уж отслужи нам: а там — кто сколько положит на тарелочку, — по усердию, значит.

— Нет, так не согласен; шесть рубликов, и денежки вперед.

— Да ведь, чай, и твой хлеб в поле есть? Не для одних нас станешь у Бога просить… А лугов-то у тебя поболе нашего будет.

— А знаешь, что им ответил о. Василий? «А может, и я из-за ваших грехов страдаю? Как хотите, а я не согласен».

— Да ведь твоих же, — говорят ему опять крестьяне, — две кобылы с жеребятами, и стригун: и коровы в нашем стаде ходят. Мы ведь тебе ничего не говорим за это… Чать, и на них дожжу надо?.. А не то — отобьем; не будем пускать.

— Ну, рублик скину.

— Обидно, батюшка, дело обчее да и поле-то наше, сам знаешь, какое — враз обходишь. Нас ведь всего тридцать четыре двора… Где нам взять столько денег?.. А не то мы к благочинному пойдем.

— Ступайте, — говорит. — Коли велит даром, я и даром отслужу.

Нечего делать, пошли мужики к благочинному. Тот записку прислал, чтоб отслужить.

Прочитал о. Василий записку и говорит:

— Ну, пусть на этот раз будет по-вашему, поднимайте завтра образа.

— Да уж и служил, — говорили потом мужики, — лучше б и не служил вовсе: с рывом, с сердцем, безо всякого усердия… Какое уж там было моленье?

— Что ты на это скажешь, отец?.. В Егорьевском о. Михаил делал обществу разные льготы в поборах, но зато, в угоду батюшке, крестьяне за три года составили пять приговоров об удалении псаломщиков как людей недостойных. Пять приговоров за три года!.. Чай, слышал?

— Слышал, — коротко ответил о. Андрей.

— О. Михаилу, конечно, эти удаления были выгодны: ни с кем не приходилось делиться доходами, так как обязанности псаломщика в таких случаях исполнял сторож церковный. А вот теперь, как прислали к ним шестого, и этого сметил, в чем дело, так сразу стал «миру» хорош; а, между тем, совсем невозможный человек: пьяница, озорник, жену колотит бесперечь, на селе безобразничает, священнику грубит даже во время службы, в церкви… О. Михаил опять было к обществу: «Подпишите неодобрение». Но на этот раз общество наотрез отказалось. «Мы, — говорят, — в угоду тебе пятерых сослали, а этот для нас хорош, он нашу скотину через свои луга пускает, а ты с нам за это взыскиваешь. Не дадим тебе удостоверения». Так с тем и уперлись… А псаломщик с той поры еще больше закусил удила. Не хочется даже передавать тебе, что он раз сделал о. Михаилу, на свадьбе у одного богатого мужика — до того это было безобразно, разнузданно, дико… О. Михаил на него жалобу хотел послать, а мужики уверенно говорят ему в глаза: «Нет, батя, твое дело не выгорит», — и, в свою очередь, грозят подать жалобу на него. А он боится этого и теперь поневоле терпит.

— А в Бессоновке что?.. — начал снова Павел. — Там общество вынуждено было составить нечто вроде приговора о том, сколько давать священнику за требы, выведенное из терпения его вымогательством, и установило большой штраф с того, кто даст ему сверх установленной «миром» нормы за молебен, панихиду и прочия, необязательные требы… Священник, разумеется, оскорблен по-своему и старается еще больше на прочих требах наверстать убытки… Э, да что факты! — махнул Павел рукою, — ты сам их знаешь не меньше, но только не говоришь о них. Есть священники, даже друг у друга не стыдятся рвать доходы из рук и подсиживать один другого, где можно!.. А перед тобой разве совестятся твои соседи, священники?! Сколько раз тебе Ильинский и Пустынский выговаривали, что ты нарочно завлекаешь их прихожан к себе, служить молебны — хорошим чтением акафиста?

— Оставь, Павел; тяжело все это подымать.

— Прости, отец, я увлекся; ты никогда не говоришь об этом. Но дай мне еще высказаться. Я не буду больше касаться фактов. Но скажи мне вот что: какая причина всех этих явлений?

— Это большой вопрос, — медленно отвечал о. Андрей, — на который…

— А я думаю, — горячо перебил Павел, — крестьяне у нас бесправны, а духовенство, как и другие сословия, проникнуты тем же взглядом на них, как власть имущие; и в этом главная причина той распущенности его, какая встречается в селах и какая позволяет ему не стесняться со своими прихожанами, вполне невежественными, что тоже наруку… Как ты объяснишь такое явление, как в Петровском? Там нередко бывает: соберутся крестьяне к обедне, а поп выйдет на амвон, поклонится народу: «Простите, мол, православные, не могу служить», — и все разойдутся. А то — служит, а дьячок ему вслух слова подсказывает. Я спрашиваю мужиков: «Как вы терпите все это; не хлопочете, чтобы его отставили от церкви? Ведь вы знаете, какие он великие таинства совершает при этом». — «А это, — говорят, — не наше дело; за это Бог с него спросит, а не с нас… А мы так думаем: его пожалеть надо; може, это он с горя пьет, потому — вдовый, и тоже пятеро детей. А для нас он простый; прямо сказать — открытый человек; не жаден, и ежели кому за свадьбу али за похороны не под силу сразу, — ждет и год, и два ждет». И об этом говорилось с особенным удовольствием. «Ну, и не высотится тоже; зовешь его на свадьбу, за все просто с нами песни играть начнет, случается, и на поминках затянет». — «Да, ведь, — говорю, — родным-то небось в таком разе неприятно?» — «Покойнику веселее будет!» — смеются крестьяне. — «А Назара Сафронова венчал, сказал пять слов и будя», — смеются другие. — «Живо обкрутил!..» — «Нам, — говорят, лучшего попа и не надо; а то еще пришлют какого жадного, тогда вертись с ним».

Такой же «простой» и в Осташкове, и тоже крестьяне не хотят другого… Вот и подумаешь, отец: запросов ли духовных нет у крестьян, что они переносят такого пастыря, или им «слабого человека», прежде всего, жаль и его пятерых детей?.. Или уж это только потому, что нужда их так заела, и они ради того лишь, что священник непритязателен к ним и готов ждать за ними и год, и два следуемые за требы, прощают ему такое полное забвение им своих пастырских обязанностей и прикрывают все это фарисейской фразой: «Мы ему в этом не судьи, Бог ему судья». Но, во всяком случае, значит же что-нибудь, если образ холодного ко всякой скорби, способного лишь на одно стяжание священника им невыносимее даже такого «простого»?

Павел глубоко задумался, потом горячо заговорил:

— О, если бы я мог ответить на эти вопросы!.. Если бы я не чувствовал какой-то страшной лжи во всем этом; лжи, которая переплела все, и какую я не могу постигнуть вполне!..

Он опять стоял перед отцом.

— А ведь эта ложь вокруг нас!.. Ложь, принявшая грандиозные размеры; ложь, закрепленная веками, вошедшая в нашу плоть и кровь и претворившаяся в идею, в понимание жизни… Вот что ужасно!

— А веру ты забываешь? — кротко спросил о. Андрей. — Ведь вера — это скрытая сила народа.

— Да какая вера, отец! — вскрикнул Павел. — Разве это вера, коли она темна и непонятна душе народа? А как ей быть понятной? Для этого надо, чтобы народ верил в человека прежде всего… А разве он верит? Откуда же ей взяться? Недоверие к человеку, а не вера в него глубоко залегло в нем… Только еще в свой мужицкий «мир» не совсем он изверился. Но что это за вера? Верить в то лишь, что вокруг себя видеть, в своем быту… Потому и вера-то его в человека не идет дальше помощи «соломкой», «кусочками» и т. п. Тут уже не открывается больше никаких горизонтов… Разве это вера живая?.. А если бы она была такою, разве народ бил бы докторов, в годину несчастий, разбивал бы

бараки, выкидывал бы больных?

Павел встал и нервно прошелся по комнате.

— Послушай, Павел, — заговорил о. Андрей, — в обыденной жизни все это может казаться и так. Мы часто за мелочами житейскими не видим более существенного. Вот и ты теперь так рассуждаешь, и твои примеры указывают только на проявления темных, наносных сторон народного духа, которые ты принимаешь за его основу. Ты требуешь от народа сознательной веры в человека, веры культурной, и только такую веру называешь живой; и не находишь ее у него, что вполне естественно… Но ведь эта область — почти нетронутый край души его. К нему почти не прикасались, или, вернее, не так, как бы это было нужно и как было бы можно. А ты присмотришь поближе, поглубже, хотя бы даже к тем отрицательным примерам, какие ты приводишь, и ты увидишь, что толкало его на них. Ты увидишь, какая страшная жажда этой живой веры в человека говорила в нем; какая страсть к ней таилась у него… Нет, поверь, есть и у мужиков уважение к личности человека, и уважение это высокое, какое-то религиозное… Оно является у них трогательным отражением того, как они смотрят или вернее, как хотят смотреть на религию… Хорошего, по их мнению, человека они приобщают к тому чувству святости, с каким относятся к угодникам Божиим. Недаром они говорят про него: «святой человек», «святая душа». И потому даже один такой, высоко стоящий в их глазах и понятный им, может многое сделать для них, в их сознании… Надо только суметь заставить их поверить тебе. Это не так трудно… Сумей вот ты, например, дать им хоть немногое из того большого, которым ты владеешь, но дать просто, любяще, не гордясь, и почем ты знаешь, что они, в свою очередь, через это немногое не дойдут со временем до твоего понимания? Много на это, конечно, путей, но все они, если чисты, ведут к одной цели — к сердцу человека. Это, Павел, глубокая и святая тайна… Я вот священствую в своем приходе тридцать пять лет. Я знаю, что я мало, очень мало сделал для своих прихожан, но и за это малое они верят мне, а это уже много… Знай еще одно — какое бы ты служение ни избрал себе, сумей только одного достигнуть в нем: сумей почувствовать себя близким людям, я бы хотел даже сказать — необходимым для них… Но почувствуй это не умом — умом это нетрудно, — а сердцем, любовью к ним… Это, может быть, не сразу дастся тебе; такие счастливцы, каким это дается сразу — редки. Может быть, тебе полжизни придется положить на это, но зато когда ты проникнешься этим сознанием, — а оно непременно явится у тебя, плодом твоих чистых трудов для ближнего, — тогда тебе все станет понятно и просто; и в этом сознании твоей необходимости все найдется для тебя; потонут в нем и все твои личные желания счастья и свободы… Они не исчезнут, но только преобразятся в нем, и жизнь твоя получит в твоих глазах новую, еще большую и высшую цену…

О. Андрей говорил медленно и убежденно. Павел опять сидел рядом с ним на диване и, опустивши голову, внимательно вслушивался в каждое слово отца.

— После этого ты поймешь, Павел, — продолжал о. Андрей, — что я не стану удерживать тебя ни от какого суждения, какое бы ты ни избрал себе, лишь бы оно было честно и искренне почувствовано тобой; и ты забудь, и не смущайся более тем, что не осуществил моей мечты…

В окно постучались.

— Батюшка, а батюшка, пожалуй к боли! — раздался голос из темноты.

— Кто там? — подошел о. Андрей к стеклу.

— Это я, — отвечал голос. — К боли иди. Сумин Михаил умирает; велел тебя звать. Да скорее штоб… Уж и темень же, — словно извиняясь, добавил стучавший, — заволокло, как есть.

— А, это ты, Кондратий, — проговорил о. Андрей, узнав по голосу соседа Михайлы,. — Я сейчас… Иду.

И взяв епитрахиль, Святые Дары и крест, о. Андрей вышел на улицу.

Село спало, почти невидимое в окружавшей его тьме; только церковь, слабо освещенная снизу фонарем, высилась, белая, во мраке.

Было тихо. Темные влажные тучи нависли над землей и медленно ползли, то расходясь и обнаруживая какую-то бездонную муть между собою, то снова наваливались друг на друга черными, неуклюжими громадами. Словно им не стало больше простора в небе, и они низко опустились к земле, наваливаясь на нее и пригнетая собою маленькие черные избы.

О. Андрей шел по дороге, скорее угадывая, чем видя эти избы, и они казались ему теперь еще более маленькими и черными, чем были в действительности.

Вдали, над самым горизонтом, то тут, то там широкими полосами вспыхивали бесшумные молнии, и дрожали в них, озаренные в своих недрах, тяжелые тучи, отчего казались еще мрачнее, еще тяжелее.

И было что-то общее между темными, безмолвными избами и нависшими над ними со всех сторон тучами… Везде была та же мглистая муть; отовсюду словно шло на о. Андрея что-то бесформенное, зловеще-молчаливое, шло медленно и неуклонно…

О. Андрей думал о своем разговоре с сыном и о тех примерах взаимоотношений крестьян и духовенства, какие ему приводил Павел. Еще ему слышался молодой негодующий голос сына, голос этот звал куда-то, верил, и надеялся, и молил… А тучи все шли и шли со всех сторон… И голос рвался в них, терялся и замолкал, и звучал опять, но уже не с прежнею силою. И о. Андрею казалось, что это не тучи ползли, что это грехи всех его прихожан и множества других людей шли на него, шли без конца и начала и теснили его.

А вместе с ними шла тоска в сердце о. Андрея… тоска за сына — выдержит ли? хватит ли у него сил? веры?.. тоска за всех людей… тоска за самого себя…

И тоске этой также не было предела.

О. Андрей думал об умирающем Михаиле, которого он шел исповедовать; думал о том, что скажет он ему теперь, в его последний час, чем облегчит его тоскующую душу. И сумеет ли он облегчить ее? И достоин ли он в настоящую минуту этого права — исповедовать умирающего?..

И выступили перед ним из мглистого мрака еще другие исповедники…

Выступила его белая сельская церковь: полутьма в ней, еще освещенная лампадками и одинокими тонкими свечками перед образами, и в этой полутьме везде народ… Белые головные платки пожилых женщин, старательно расчесанные головы и бороды мужиков и скромно сбившаяся кучками молодежь…

Тихо, беззвучно в церкви — редкий земной поклон, редкий сокрушенный вздох, но чем-то особенным полна эта тишина. В ней и ожидание чего-то большого, в ней и вера, и надежда, и безысходная скорбь. Чутко бьется в ней сердце, чутко бьется мысль человека, и нигде, быть может, она не строга так и не беспощадна к себе, как здесь, но и нигде — так смиренна и проста, и дивно прекрасна…

У южных врат, перед местной иконой, сидит он, о. Андрей, усталый и измученный; усталый физически и душевно, а к нему подходят все новые и новые исповедники…

И каждому из них есть сказать ему что-то особенное, обнажить всю душу, высказать то, что самому себе подчас поверить страшно…

И ему надо понять каждого из них, проникнуться им, укрепить и ободрить, и пожалеть его…

«А я, — думает о. Андрей, — давал ли им то, о чем они просили меня, чего ждали, на что надеялись — иные, может быть, как на единственную, последнюю опору в жизни?.. Сумел ли я постигнуть эту минуту души народной: подойти к ней, оценить ее?.. И не ближе ли мне бывала тогда моя собственная усталость, усталость тела, нежели та страшная усталость души, с которою они подходили ко мне в жажде обновлений?»

И о. Андрею казалось, что тучи уже не случайно шли на него; что он сам словно виновен в их появлении…

И опять он думал об исповеди умирающего Михайлы, и готовился к ней, как к чему-то большому и страшному, и желал этого страшного, и боялся его…

— Отче! Ты дал мне его; не хочу, чтобы он погиб… — молился о. Андрей. — Помоги мне! Вразуми меня! Открой мне правду глаголов твоих! — шептали губы его.

— Вдруг схватило… Какой крепкий старик-то был, — слышались отрывистые замечания Кондратия… Один во всем управлялся, и барскую землю, что и допрежь — две десятины принаймал, даром што ему опосля Андреяшки трудно стало. Вот как тру-у-у-удно: с тех пор как, помнишь, его Андрияшку позалетось землей придавило… Камни он в логу таскал. Теперь одне бабы останутся… с малыми… А у него их, от Андрияшки-то, сам знаешь, целых пятеро, — мал-мала меньше. Старик-то и тянулся… Теперь жди, когда подрастут, — спокойно заключил свои рассуждения Кондратий. — Э-э-эх!..

И только это «э-э-эх», словно с усилием двинутые из груди, как будто противоречило спокойному тону его речей.

О. Андрей словно не слышал этих речей. «Землей придавило», «камни таскал», — думал он о словах Кондратия…

И опять шли на него грехи деревни со всех сторон, опять слабо звучал где-то вдали голос сына, но теперь уже тучи не казались ему такими беспросветными и тяжелыми, как прежде. «Землей придавило», «камни таскал», — стояли перед ним слова.

О. Андрей оглянулся. По-прежнему не было видно изб, и только вдали все так же спокойно высилась в мрачное небо освещенная тихим и ровным светом одинокого фонаря белая колокольня церкви.

О. Андрей облегченно вздохнул.

— Ну, идем, — обернулся он к Кондратию, и в голосе его было столько нежности и какой-то особенной мягкости, что Кондратий невольно покосился на него, и, в свою очередь, стараясь как можно мягче, тихо ответил:

— Да мы уж, почитай, пришли, батюшка. Вон она, Михайлова избенка-то, совсем завалющая… И темно же…

— Ну, а теперь иди с Богом, — отпустил его о. Андрей. — Назад я и один дойду.

И он вошел в избу Михайлы.

На скамье под образами лежал крепкий седой старик. Тусклый ночник скупо освещал его длинные еще густые волосы и худощавое лицо с высоким лбом и светло-голубыми глазами, падал на полати и печь, с которых выглядывали взлохмаченные детские головки, и терялся в противоположном углу избы на фигурах двух женщин — жены и невестки Михайлы.

При входе батюшки женщины тихо поднялись со своих мест.

— Пришел, — проговорил больной слабым голосом, и глаза его засветились. — Трудно мне… Причасти меня… О-о-ох! Трудно…

О. Андрей надел епитрахиль и сделал знак женщинам выйти.

Началась исповедь…

О. Андрей сидел возле больного, наклонившись над ним и держа его руки в своих. Тихо, с долгими перерывами, слышались слова Михайлы, и так же тихо и медленно отвечал ему о. Андрей. Он не спрашивал Михайлу о его грехах, не перечислял ему их; он говорил о Боге и Его бесконечном милосердии и любви к людям и всепрощении; говорил то, что само шло на душу в эти минуты…

Больной слушал его, и вся его долгая жизнь вставала перед ним, освещенная каким-то тихим бесконечным светом. Не было больше страха за нее, ни стыда; не стало забот и горя. Не было и боязни смерти…

Темная, беспросветная ночь смотрела в окна; багряные сполохи все чаще и чаще озаряли мглистое небо. Крупные капли стукнули по стеклам, и полил дождь…

И лил и лил без конца…

А в темной избушке по-прежнему еле брезжил тусклый свет ночника, и шла великая творческая работа духа…

— Не оставил ты меня, утешил в соей темной грешной жизни, — говорил умирающий о. Андрею. — Спокойно я теперь умру… — И, собрав последние силы, он полез рукою под соломенную подушку: — Вот тут рублевик — на помин моей души; распорядись; ты знаешь, как лучше… А это тебе, — и темная похолодевшая рука протянула о. Андрею два пятака, — это я тебе берег.

И это слово «берег», и та радостная последняя улыбка, с которую были поданы о. Андрею заплесневелые пятаки, были ему великою наградою…

Ночь прошла. Насыщенная теплою влагою земля была окутана густым туманом.

Не было ни села, ни крутой горы с глубокими трещинами, ни моста через реку. Повсюду стлалось необъятное, белое, светящееся пространство, нежное и легкое, колыхавшееся и плывшее куда-то… Вдали виднелись розоватые и белые не то облака в небе, не то какие-то причудливые берега, долины и горы… Восток горел тихим малиновым светом, и свет этот рдел и разгорался, разливаясь по еще матовому небосводу, покойно опрокинувшемуся над плывшими под ним причудливыми волнами.

И небо, и туман, и светлый прозрачный воздух между ними розовели все больше и больше, сливаясь между собою в неизъяснимом сочетании.

О. Андрей стоял на своем балкончике, на мезонине. Волны тумана плыли у самых его ног. Одна его фигура была видна над ними.

О. Андрей стоял и смотрел, и розовый свет окутывал его со всех сторон: светился в его глазах; вместе с его улыбкой разливался по его лицу и жил в его душе, унося мысли куда-то далеко-далеко… Пред ним дрожали какие-то силы: реяли образы, неясные и неуловимые; слышались звуки, тихие и жизнерадостные…

О. Андрей отдыхал.

И казалось ему, что это был первый день творения. И перед восторженный душой его вставал в лучезарном величии образ самого Творца вселенной…

О. Андрей молился. Молился за всех и вся, молился без слов и представлений. Душа рвалась в молитвенном восторге и трепетала, и лились тихие, счастливые, неудержимые слезы…

Где-то внизу тихо журчала вода; плескалась и билась о края моста проснувшаяся река. Звенели навстречу первым лучам солнца проснувшиеся жаворонки.

Туман заколыхался и заклубился, обнажая то тут, то там темные, неясные пятна…

И не верилось, что из светлого, розового, необъятного пространства опять вырисуются почерневшие бледные избы с соломенными крышами, опять появятся заспанные, равнодушные ко всему люди…

Зазвонили к заутрене, и о. Андрей, умиленный, умиротворенный, тихою поступью направился в церковь.

Белая и внутри, без позолоты, с изображениями святых по стенам, она носила на себе следы забот священника и трудовой крестьянской копейки.

Мужики в домотканых свитках входили в церковь и, стуча тяжелыми сапогами по каменным плитам, ставили перед образами тонкие восковые свечи. Они проходили наперед и все теснее и теснее окружали амвон, загораживая своими темно-серыми фигурами стоявших позади них у дверей женщин, одетых в яркие

цвета: кумачовые рубахи и завески, с разноцветными лентами и бусами на груди.

Молодые девки и бабы словно считали себя недостойными стоять впереди в церкви, и только одни пожилые женщины, покрытые белыми платочками, проходили также наперед, как бы заслужив это право тем горем и страданием, какое вынесли в жизни.

Шла служба. Пел хор из крестьян и учеников приходской школы, пел просто и негромко… В железные решетки отворенных окон падали косые широкие полосы солнечных лучей и мягко пронизывали голубоватый, накуренный ладаном воздух…

О. Андрей служил, и все эти люди, стоявшие перед ним, были близки, понятны ему: их горе и радости — все проходило через его душу.

— Батюшка, желаем мы, чтоб ты молодых от венца с крестом проводил, — говорили ему крестьяне, и он провожал их. — Батюшка, разбери ты нас — делимся… Как бы какого вздору у нас не вышло.

И он разбирал.

Просили ли его совета в чем, подходили ли под благословение, заставляли ли его страдать, — во всем была крепкая неразрывная связь его с этими людьми.

— Ты уж меня не оставь, — говорил ему одинокий старик, которого наведывал о. Андрей в его темной избушке. — Желаю я, чтобы ты в мой смертный час был со мной.

И о. Андрей был с ним.

И много помнил он таких часов расставания с жизнью; помнил желания, высказанные перед смертью, и, как святую драгоценность, берег эти желания своей паствы.

И теперь, смотря на лица стоявших в церкви крестьян, о. Андрей вспоминал их выбывших собратий, их мертвые лица…

Вот этот старик, на коленях, в заплатанном армяке, с седою бородой и густыми бровями над крутым лбом и еще блестящими глазами, словно связывающий с крестным знамением всю свою волю, — как он похож на того мертвого старика, который лежал в избе под образами, окруженный большой семьей, и его лицо, покойное и строгое, казалось, говорило тогда: «Смотрите, я умер, но волю мою сохраните; живите в согласии, крепко…»

А вот между молящимися и два внука покойного — оба семейные, и по их равнодушным лицам видно, что завет старика уже забыт ими.

И о. Андрей с болью замечал, как с каждым годом появляется в церкви все больше таких равнодушных, рассеянных или тупых лиц, и думал о причинах этому.

И ему становилось грустно…

Он начинал думать о детях, и подолгу всматривался в круглое и румяное личико какого-нибудь мальчика на руках матери; в его большие, спокойные глазки; в его прямой пробор подстриженных по-мужицки волос «в скобку»; в его ноги, обутые в маленькие лапотки и новые онучки; в шерстяной поясок с махорчиками на его красной рубашечке с желтеньким воротничком и рукавчиками; но во всем этом — в ясных глазах ребенка, в следах забот родителей о нем — искал лучшее будущее для своей паствы…

А вот перед ним истомленное нуждою и заботою лицо труженика Степана; лицо преобразившееся, помолодевшее со смертью, освещенное тихою, тайною думой.

Он лежал в гробу со сложенными на груди узловатыми пальцами, исковерканными непосильной работой, и словно радовался своему отдыху.

О. Андрей видел теперь в церкви пятерых детей и жену Степана, в белом платочке, с побледневшим, застывшим в скорбной покорности лицом, и знал, что в перерыв между заутреней и обедней она пойдет на погост, видный ему из окон алтаря, оплакивать своего мужа.
{{poemx1||
Воскрой, воскрой свои ясные очи…
}}
вырвутся ее рыдания меж зеленых бугорков могил и темных кривых крестов.
{{poemx1||
Расступись! Ох, расступись, земля сырая!..
}}
И будет она обнимать крест, беспомощно поникнув над ним, и, с тоской отделяя каждое слово, выкрикивать:
{{poemx1||
Уж ты восстань, восстань, кормилец наш;
Отшиби от сердца белые рученьки;
Воспроговори, воспроговори единое словечушко…
Помутился белый свет во мне, пошатнулся ум-от разум;
Ты оставил ли, кормилец наш,
Не по силушкам работушку, не по сметушкам заботушку…
}}

А над могилой недавно умершего сына будет убиваться мать — та, что стоит теперь в церкви, с отпечатком будничной деловой заботы на лице, со сдержанными движениями и низкими, размеренными поклонами. А лишь только подойдет она к могиле сына, взмахнутся ее руки над головой и замрут в отчаянии; пригнется она вся над могилою, раскроются длинные полы белого шушпана и упадут, закрывая собою свежую насыпь. Обхватит она руками «любовную могилушку» и вырвутся у нее слова:
{{poemx1||
Ох, вздохни, вздохни ты, мое дитятко,
Откликнись, отзовись из-под сырой земли,
Из-под тяжких скатных камушков…
Велико мое желаньице, великое мое моленьице;
Ты услышь-ка, услышь его, мое дитятко,
Не одна я тебя кличу, мое родное:
Стосковался по те белый свет, сомеркнулось красно солнышко,
Сокатились часты звездочки,
Приумолкли-то все пташечки, приувяли-то все цветики…
}}

И будет мать падать на могилу и словно прислушиваться, не отзовется ли ее сын.
{{poemx1||
Ты лежишь, мое дитятко, лежишь, не шелохнешься…
Али полюбил ты так мать сыру землю?
Али ты сдружился уж с темною ночью?..
}}

И этот скорбный плач жены и матери соберет с погоста других женщин, в белых шушпанах и белых платках на голове, одиноко стоявших у своих могил; обступят они кругом могилы плачущих и будут вместе с ними беззвучно убиваться над их могилами, и над своим горем. А когда, нарыдавшись, уйдут с погоста живые люди, темные покосившиеся кресты и заросшие травою могилы опять потеряются среди раскинувшихся вокруг них полей и примут их покой.

И проходят перед о. Андреем еще и еще мертвые люди среди стоящих в церкви… Все они были такие же, похожие друг на друга, как и эти живые — в своих армяках и свитках, со своими простыми, покойными лицами. Так, как и эти, заскорузлыми пальцами крепко прижимали они ко лбу и плечам знамение креста и, стуча лбом о каменные плиты, словно говорили ему всею своею фигурою, всеми движениями: «Господи! Всем терпением нашим, всею нашею трудовую жизнью кланяемся мы тебе. Не взыщи с нас и не лиши нас царства твоего небесного».

И о. Андрей думал о том, веками каких страданий, слез и усилий купили себе эти люди свое утешение — религию, в которой только сердцем чуют они ее великое прошлое, не зная его умом.

И, смотря из алтаря на своих прихожан, о. Андрей искал в молитвенном выражении их лиц, во взглядах, обращенных на иконы, в глубоком молчании, с которым они прислушивались к его возгласам, следов, какими создавалась эта религия; и пред его проникновенным взором сквозь тысячелетия оживали события и подходили к нему ближе: звучали голоса давно умерших пророков, их страсть и сила, прошедшая через даль веков; слышалась речь Павла, Иоанна Крестителя, Петра…

И в душе его вставали слова: «Симоне Ионин, любишь ли ты меня?»

И были в этих словах грусть, и просьба, и бесконечная любовь…

— Люблю, Господи! — отвечал о. Андрей.

— Паси овцы моя, — говорил голос…

О. Андрей служил, и каждое слово его, негромко сказанное, было полно сознания того глубокого смысла, который заключался в нем. На серьезном лице его словно все еще лежал отпечаток пережитого им утра, и он с чувством особенной радости вслушивался теперь в молодой и сильный голос сына, певшего вместе с другими на клиросе, и снова думал об этом голосе, и опять он казался ему могучим и непреоборимым, и он верил в него, и жил им…

О. Андрей служил…


{{right|''1905''}}


[[Категория:Рассказы]]
[[Категория:Проза Елизаветы Митрофановны Милицыной]]
[[Категория:Литература 1905 года]]
[[Категория:Импорт/lib.ru]]</text>
      <sha1>bo10b3issackdhlgdibbb4ynxadu95r</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>На путях (Милицына)</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1009522</id>
    <revision>
      <id>5755992</id>
      <parentid>5755114</parentid>
      <timestamp>2026-10-08T18:47:27Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <origin>5755992</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="345473" sha1="0qyavhkubrpj4ybdrythnx68mc4gsvn" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Елизавета Митрофановна Милицына
| НАЗВАНИЕ              = На путях
| ПОДЗАГОЛОВОК          = 
| ЧАСТЬ                 = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1905
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 
| ЯЗЫКОРИГИНАЛА         = 
| НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА     = 
| ПОДЗАГОЛОВОКОРИГИНАЛА = 
| ПЕРЕВОДЧИК            = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИОРИГИНАЛА = 
| ИСТОЧНИК              = «[[Русская мысль]]», № 10, 1905. [http://az.lib.ru/m/milicyna_e_m/text_1905_na_putyah.shtml az.lib.ru]
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИЦИТАТНИК          = 
| ВИКИНОВОСТИ           = 
| ВИКИСКЛАД             = 
| ДРУГОЕ                = 
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 1 &lt;!-- оценка по 4-х бальной шкале --&gt;
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ        = 
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-old
| СТИЛЬ                 = text
}}__NOEDITSECTION__
=== На путях ===
{{эпиграф2|&lt;poem&gt;Когда люди чувствуют свою силу,
они не боятся правды, ищут ее,
сокрушают иллюзии; когда люди
слабы — стараются затушевать ее
ложью, обманом иллюзий.&lt;/poem&gt;|fs=smaller}}

На большой узловой станции шло беспрерывное движение. По обе стороны красивого здания вокзала, ярко освещенного по ночам электричеством, широко расходилось множество путей, и по ним то двигались сцепляемые вагоны, то маневрировали паровозы, слышались громкие свистки, шипение пара, рог стрелочника, лязг вагонных цепей, удары буферов и тяжелое громыхание груженых товарных поездов, от которых дрожала и стонала земля и содрогались каменные дома служб, стоявшие по другую сторону путей, совсем близко от них.

И день и ночь шла беспрерывная работа. Она была заведена на пространстве многих тысяч верст по одному закону, который нельзя было ни переменить самовольно, ни упустить, ни забыть, и люди подчинялись ему: считали часы и минуты отправления поездов; с опасностью быть раздавленными, сцепляли вагоны, выскакивая из-под них, когда они еще двигались, и вновь становясь между буферами надвигавшихся других.

Их калечили, давили, но место их не оставалось пустым. На каждое занятое место смотрели сотни жадных глаз, и гигантская работа никогда не останавливалась.

В конце концов, люди привыкали к этому и втягивались, становясь сами как бы принадлежностью машины. Она перестраивала всю их жизнь, давила их мысль, свободу, и делала из них только послушных исполнителей своей воли.

И многие не замечали потом этого обмена, думая, что живут по-своему, ездя в поездах, сцепляя вагоны, переводя стрелки… Не думать ни о чем становилось уже потребностью, а машина все также продолжала стучать, грохотать и оглушать человека…

Товарные обер-кондуктора, со своими бригадами, бывали в пути, сотрясаясь на тормозных площадках, часов по восемнадцати и более, и приезжая домой иногда через сутки. Дети, жена, обстановка мелькали перед ними мимолетно; затем наступал глубокий сон… И просыпались они чаще всего не по своей воле, а по воле все той же машины. Приходил сторож, присланный со станции, и властным, неуклонным, постукиванием будил семью обера, а жена его уже в свою очередь принималась подымать с постели мужа. С проклятиями, с головной болью, с страшной усталостью во всем теле, вставал, часто не выспавшийся, человек, и машина опять трясла его, опять грохотала и мчала вперед, не признавая ничего…

Казенный двухэтажный дом, где жили обера с семействами, стоял против вокзала и так близко к путям, что весь содрогался от движения поездов, давая чувствовать и слышать даже за каменными стенами жизнь машины. Весь верх в этом доме занимал большой начальник, а в низу, разделенном на две половины, из которых каждая состояла из шести небольших комнаток, с асфальтовыми полами, жили обера.

Дверь каждой из их комнаток выходила в общую кухню на все шесть семей и в каждой комнатке, в шесть и семь аршин в длину и ширину, помещалось семейство, иногда душ в семь, восемь, и больше.

Обер-кондуктор Рыжов, плотный, с жирным затылком и низким лбом, с самодовольной осанкой и таким же выражением всего лица, бритого, с большими усами и карими заплывшими глазками, жил с женою и тещею в угловой комнатке, с тремя окнами и двумя дверями, из которых одна, как и в других квартирах, выходила в общую кухню, а другая вела на «парадную».

Жена Рыжова, худая, некрасивая женщина, с сильно выпуклыми бледно-голубыми глазами, смотрела на мужа, как на единственный закон для своей жизни, и на свою комнатку, как на мир, где только и могла проявляться ее личность.

Она тщательно убирала эту комнатку с комодом, покрытым вязанною скатертью, с косым зеркалом над ним и двумя глиняными лошадиными головами, прибитыми к стене по обе стороны зеркала.

На комоде стояли разные коробочки, корзиночки и две голубые вазы, с яркими бумажными цветами. Все три окна комнатки были завешены белыми тюлевыми занавесками, а на стенах красовались картины, содержание которых домашним Рыжова не было известно.

— «Должно быть война», — говорили они. На картинах взвивались на дыбы белые лошади, а кто сидел на них, и почему, — оставалось загадкой: какие-то люди в «ненашенских» одеяниях.

Картины были прибиты почти под самым потолком комнатки, давая под собою простор двум войлочным коврам, из которых на одном был изображен тигр, на другом — полуобнаженная женщина, с турком и кальяном в ногах у ней.

Под ковром стояла широкая двуспальная кровать, с высоко взбитыми подушками в два ряда, и розовым одеялом, из-под которого спускалась до полу простыня, с кружевною оборкою.

Напротив кровати помещались диван и стол, оставляя проходу в комнатке не более двух аршин.

У двери стояла горка с чашечками, рюмочками, сахарными и шоколадными яичками, петушками и зайчиками, и дюжиной чайных и столовых серебряных ложек, симметрично уставленных в два ряда, шеренгами.

Весь передний угол комнатки был занят образами. Образа были в ризах и без риз, в киотах и без киотов. По обе стороны их были прибиты листки с молитвами, напечатанными в крестах, сердечках, каких-то ковчегах и жертвенниках. Перед образами висели три лампадки, с разноцветными стеклышками. А дальше, рядом с листками и над диваном, виднелись многочисленные фотографические карточки, засиженные мухами, среди которых было много архиереев, священников в крестах и медалях, а также портретов самого хозяина, в оберской форме, с закрученными усами, выпяченною грудью и шапкою набекрень.

Под карточками во множестве прятались клопы.

Обер Рыжов был вполне доволен своей обстановкой и жизнью, давая постоянно чувствовать это жене и теще, а также свое особое значение для обеих женщин.

Обе они служили и угождали своему повелителю, как только могли: шили ему белье, стирали на него, стряпали, сдували пылинки со всех безделушек, купленных им, и собственноручно расставленных его властною рукою; беспокоились об его аппетите и сне, его желаниях и прихотях, и в этом видели все назначение своей жизни. Другого права на нее у них не было, и если у них иногда являлось желание сделать что-нибудь по-своему, осуществить его можно было только тайком, в смертельном страхе при одной мысли о властелине. И хотя все эти желания обыкновенно не шли дальше того, что у мамаши нет башмаков — все пальцы вылезли, и ей непременно нужно купить новые, необходимые деньги нужно было всякий раз наворовать у Рыжова, но понемножку, чтобы он отнюдь не заметил этого. Наворовать надо бывало также и на новое ситцевое платье себе к годовому празднику, или той же мамаше. Хитрить надо было и бояться также и тогда, когда особенно разжалобится почему-нибудь душа и захочется дать какого-нибудь старьеца прохожему нищему, потому что право на такой поступок, как и на все добрые и худые дела, принадлежало исключительно одному оберу, Митрофану Рыжову.

Рядом с Рыжовыми жил худой и высокий обер Засекин. Он так втянулся в езду, что даже и чахотка, которой он давно был болен, не могла его остановить от нее. Все знали, что он «ездит», и этого было вполне достаточно. Болезнь Засекина никого не беспокоила, ни его жену, ни взрослую дочь, Аксюшу. Болезнь эта словно пряталась вместе с Засекиным, когда он приезжал домой, за ситцевою занавескою, где он молча отдыхал от езды, и забывалась там вместе с ним.

То, что у Аксюши был отец, она знала потому, что у нее постоянно являлись — то новое платье, то браслет, или брошка, то шляпка и другие наряды, и что на деньги, заработанные отцом и аккуратно отдаваемые им в семью, мать справляет ей приданое.

И Аксюша, сидя целыми днями у окна, за вышиванием разных полотенец, подушечек и салфеточек, с чувством напевала самые «модные» романсы. Кроме этого она ничего не делала, что, впрочем, по мнению ее матери и других лиц, так и полагалось «барышне».

Любила она также, вместе с матерью, помечтать о своих женихах, которые скоро должны были объявиться у ней, так как ей уже шел шестнадцатый год. Но в одном и отец не забывался никогда: за занавеской у него всегда стояла четвертная бутыль с «декоптом», приготовленным женой, от которого ему должно было «полегчать», в дорогу же ему давалась простая водка, так как от «декопту» там можно было простудиться, пожалуй еще и слечь, — тогда прощай и жалование, и обновки, и приданое… Большего, впрочем, Засекин и сам не желал от семьи.

Третья комнатка была занята семьей обера Залогина. Самого его видали только тогда, когда он проходил через общую кухню, возвращаясь с поезда, или отправляясь в путь. Он ни с кем не кланялся, ни с кем не заговаривал, и даже в его сутулой фигуре и всегда наклоненной голове было что-то обособленное, словно загнанное и недоверчивое. Пятерых детей своих он тоже всегда, словно, прятал в своей комнатке, словно старался сделать незаметной в глазах других свою большую семью.

Его жена, Александра Васильевна, худая белокурая женщина, с голубыми кроткими глазами, вечно была настороже, зорко следя за поведением своих детей, которым через это тоже, словно, передался весь дух, вся боязнь их родителей.

Залогиных, поэтому, никто не трогал и не замечал даже.

Следующая комнатка принадлежала молодому оберу Сивкину, с черными, закрученными в стрелку, усами и черными глазами навыкате.

Сивкин считал себя по многим причинам аристократом среди своих сослуживцев. Во-первых, он всегда носил дорогие лакированные сапоги и кольца и перстни на обеих руках; во-вторых, его жена, со вздернутым носиком, умела взбивать волосы по моде и по праздникам надевала дорогую шляпку. От обоих супругов веяло манерностью.

— Уж такие аристократы, такие аристократы, — говорили про них, — к ним и на козе не подъедешь.

И Аксюша с матерью заискивали перед Сивчихой, так как никто лучше ее не мог знать, какой теперь самый модный цвет платья и как надо сделать это платье, тоже по самой последней моде.

Пятый обер, маленький и слабый, Преснухин, имевший четверых детей и худую, желтую и рябую, жену, жил очень скудно, и за его нежелание, или неумение, устроить себе иную жизнь, и хоть сколько-нибудь приблизиться к «благородной» жизни Рыжовых, Сивкиных, Засекиных, и им подобных, носил со всей своей семьей общее им всем обидное прозвание — «Преснушек».

В шестой, такой же маленькой и тесной комнатке, с одним окном, да и то выходившим во двор, жил с семьей обер, дворянин Рахманов, после многих переворотов в жизни получивший, наконец, место на железной дороге.

С восьми часов утра затоплялась общая печь на кухне, и все хозяйки выходили из своих комнаток стряпать.

Жена Рахманова, бледная усталая женщина, лет сорока пяти, в стареньком ситцевом платье, носила толстые дрова из сарая и подкладывала их в полыхавшую печь: сегодня была ее очередь топить, убирать кухню и выносить за всеми помои.

Все женщины были в сборе.

Толстая рыхлая теща и жена Рыжова толклись около своего столика.

— Лизинька! — вскрикивала мать и с испуганно раскрытым ртом смотрела на дочь. — Я, кажется, забыла рыбу-то присолить?

Дочь еще больше недоумевающе выкатывала свои бледные выпуклые глаза и всплескивала руками.

— Ах, Боже мой! Мамаша!

— Ах! Ах! — вторила ей мать.

И обе бросались к печке, вытаскивать горшок.

— Нет, мамаша, солили, — пробуя рыбу, радостно возвещала дочь.

— Ну, слава Богу, слава Богу.

И, успокоенные, они отходили опять к своему столику.

— Мамаша! — вскоре раздавалось опять тревожное восклицание Лизиньки. — Поливайте скорее гуся жиром, а не то — пригорит!

— Ах, перцу, перцу мало в начинке! Знаешь, как сам перец любит! — вторила ей мать.

И обе женщины опять принимались пробовать и проверять друг друга, боясь, как бы что не оказалось не так на вкус их Митроши.

Приготовления у них всегда были большие, потому что «сам» любил поесть и, благодаря этому обстоятельству, Рыжовы пользовались на кухне некоторым особенным почетом.

Молча чистила у своего столика картофель Преснухина, приготовляя на свою семью скудный обед, и от ее стола, на котором не было даже мяса, как и ото всей фигуры, высокой и худой, веяло чем-то постным. Она крепко сжимала тонкие губы и держалась «к сторонке», не проявляя никакого желания заводить с кем-либо разговоры.

Засекина, небольшого роста, вертлявая и уже немолодая женщина, с зеленоватыми глазами, подбегала то к одному столику, то к другому, заглядывала в горшки и постоянно порывалась поговорить по всякому поводу.

Рахманова не отходила от печки.

— Настасья Филипповна, — выньте мои щи! Зачем вы их так далеко заставили? Опять выкипят! Кашу отставьте, а на ее место пущай картошки варются, — заглядывая в печку, командовали женщины.

Настасья Филипповна покорно передвигала бесчисленные горшки, скрывая страшную усталость и боль в пояснице от возни перед жаркой печкой.

Женщины непринужденно разговаривали.

Настасья Филипповна замечала их насмешливые переглядывания друг с другом, когда она выносила ведра с помоями, или брала тряпку и притирала грязные лужи на полу. Она знала, что эти лужи плескались нарочно — для того, чтобы как-нибудь уколоть этим ее самолюбие.

— По всему видать, что нынче день Настасьи Филипповны, — презрительно заметила Сивкина, — ведро опять через край пошло.

И она холодным и злым взглядом уставилась на Рахманову.

— Зачем же вы сейчас вылили в него, если видели, что оно полно?

— Ну, теперь пойдет рассуждать: как, да что. Отчет ей во всем отдавай, — окрысилась Сивкина. — А ты лучше привыкай за нами, мужичками, подчищать; взяла да и вынесла, без всяких разговоров.

— Я, кажется, и так все делаю, что нужно, — ответила ей Настасья Филипповна.

— Где же вы делаете, когда вам постоянно указывать надоть? — опять переходя на «вы», язвительно проговорила Сивкина.

— Оставьте, пожалуйста: я ведь все понимаю. Уж скоро год, как живу с вами.

— И мы даже оченно хорошо понимаем, что вы барыня! — вскрикнула Сивкина.

— Чего вы от меня хотите? Что вам от меня нужно? — мягко проговорила Настасья Филипповна.

— А то, что если ты настоящая барыня, — вмешалась Засекина, — нечего тебе на куфню и соваться; найми куфарку, а не можешь — не зачем и нос драть: образованная… Мы тоже у печки курс кончили!

— Господи! — простонала Настасья Филипповна, обводя всех измученным взглядом.

Наступило короткое молчание.

Рыжовы сделали вид, что очень заняты защипыванием своего пирога.

Сивкина, сощурив глаза, молча наблюдала от своего столика за взволнованным лицом Настасьи Филипповны, очень довольная эффектом устроенной ею сцены.

Засекина, подперев руки в бока, стояла посреди кухни, выжидая удобного момента, чтобы еще более накинуться на Рахманову в защиту своих, униженных ее дворянством, прав.

Преснухина по-прежнему покойно чистила картофель, но вся ее длинная, плотоядно-вытянувшаяся в слух, фигура как бы говорила: «Што ж, я не вмешиваюсь; меня не трогают, а послушать можно».

Настасья Филипповна молча взяла ведро и пошла к двери.

— Вот так-то лучше, — услышала она вслед. — Туда же в барыни лезет!

Когда она вернулась, женщины непринужденно разговаривали между собою и деланно смеялись чему-то, давая этим понять Настасье Филипповне, что не хотят даже и замечать ее больше.

Она скоро отстряпалась, но уходить к себе было нельзя: надо было ждать, когда отстряпаются остальные, у которых во дни ее очереди все делалось как нарочно медленнее.

Наконец, все было кончено. Рахманова вышла и, как только затворила за собою дверь, почувствовала себя совсем разбитой.

Еле передвигая ноги, дошла она до сундука и долго сидела на нем не шевелясь.

— Что, мама, устала? — спросила ее дочь, девушка лет семнадцати, сидевшая безо всякого дела у стола, с застывшим выражением какого-то тупого сосредоточения на лице. Лицо это, с еще несложившимися крупными чертами, не было освещено ни ясною мыслью, ни беззаботной улыбкой, было угрюмо и казалось старым.

— Таня, дай мне теплый платок; голова очень болит, — проговорила мать. — И озябла я что-то.

Дочь, словно, нехотя встала, и та же неподвижность, с какою она сидела у стола, сказалась во всех ее движениях, словно ей трудно было даже пройти по комнате, или не хватало на это воли. А в тоже время вялые движения ее совсем не вязались с стройною, высокою и хорошо сложенною фигурою девушки. Темные, густые волосы ее были заплетены кое-как; ситцевое платье разорвано; на юбке, на кофточке, не хватало пуговиц.

Подав матери платок, Таня опять села, не разбирая, на первое попавшееся место.

Три табуретки, некрашеный стол, кровать, да большой деревянный обтертый сундук, с громадною дыркою на месте внутреннего замка, составляли всю обстановку квартиры Рахмановых. Выкрашенные в казенную голубую краску стены были голы и через это как-то особенно выделялся и привлекал внимание в переднем угле комнаты большой старинный образ Божией Матери, «Всех скорбящих радости», в дорогой кованой серебряной ризе, с неугасимою лампадкой перед ним.

— Господи, как я измучилась, — проговорила Настасья Филипповна.

— У вас там опять что-то вышло? — спросила дочь, и в тоне ее голоса сказалась та же неподвижность, нежелание говорить.

— Вот, Таня, попали мы в каторгу. Я все, кажется, пробовала с ними и, все-таки, ничего не добилась. Молчу, говорят: дуюсь; злятся и даже не хотят замечать меня, словно меня и на кухне нет. А заговорю с ними просто, сейчас же чем-нибудь уколоть норовят; спесь все какую-то дворянскую во мне подозревают… Старалась я быть с ними и как можно ласковее, а через это целый день у нас в комнате бабы: одна приходит, другая уходит, и так и лезут прямо в душу с грязными ногами… Расспрашивают о нашей прошлой жизни и все по-своему вывертывают, иль друг про друга начнут сплетничать, да все только такое, скверное одно… А скажешь им откровенно свое мнение о том человеке, сейчас же пойдут и передадут ему, да еще от себя сколько прибавят. Ведь это не жизнь.

— А вы понимаете жизнь? — резко спросила Таня, меняясь в лице. — За другими-то вы все замечаете.

Настасья Филипповна изумленно посмотрела на дочь.

— Таня, что это с тобой? Тебе ничего сказать стало нельзя. Все не по-твоему; все тебя раздражает Отчего ты такая стала — старая какая-то? Ничто тебя не радует. За целый день ты себе дела не найдешь; только и знаешь, что из угла в угол слоняешься, или сидишь, как привязанная к месту. У меня сердце изболелось, на тебя глядя. Поговорила бы, что ли, со мною.

— Ах, оставьте, мама.

— Вот и всегда так: другого слова от тебя не добьешься.

— Не о чем мне с вами говорить.

— Да ведь думаешь же ты о чем-нибудь, когда вот так, целыми часами сидишь, сложа руки?

— Вы того не поймете.

— Да почему же? Ты скажи. К тебе ведь и подойти стало нельзя. Хочешь тебя приласкать, спросить о чем-нибудь, а ты так и закричишь, даже в лице вся переменишься.

— Теперь-то вы спрашиваете, а раньше где были? — вспыхнула дочь. — Раньше-то и не замечали меня. Вы думаете — дети ничего не видят? Нет, они все видят… все… все.

— Да что же ты такого, особенного, видела в нас? — каким-то упавшим голосом спросила мать.

— Вы думаете, все это даром для меня прошло? Нет, жизнь-то ваша — вот у меня где, — показала Таня на сердце.

— Господи! Таня, что ты говоришь?

— Я думала — лучше моего отца с матерью и на свете нет.

— Да что же ты такое особенное за нами знаешь? Скажи ты мне, скажи. Не мучь ты меня, Христа ради.

Но вместо ответа Таня только нетерпеливо сморщила брови, как бы ожидая, когда мать окончит, наконец, свои расспросы. Лицо ее опять стало безжизненным и угрюмым.

В дверь снаружи застучали нетерпеливою властною рукой.

— Папа! — в один голос проговорили мать и дочь.

Крючок был поспешно сброшен, и в комнату вошел Рахманов в казенной шубе, с ясными пуговицами и малиновыми, с серебром, жгутами на плечах. Ноги его были обуты в неуклюжие казенные валенки, обшитые кожей. В руках он держал красный и зеленый флаги, разноцветный фонарь и железный сундучок для провизии.

Поставив все это на пол и ни с кем не здороваясь, Рахманов молча начал снимать с себя тяжелую шубу.

— Обедали?

— Нет.

— Давай скорей! Через три часа опять потребуют к поезду, — проговорил он, с особым ударением на слове «три», как бы подчеркивая этим тот труд, который нес.

Пока Настасья Филипповна с Таней собирали на стол, Платон Михайлович сидел на табуретке, подперев голову рукой. Лицо его с небольшою, начавшею седеть, бородкой и тонкими правильными чертами еще отражало на себе то выражение тупой усталости, какое наложили на него грохот и покачивание поезда в течение многих часов езды. В голове еще стоял гул; тело дрожало от усталости и озноба.

— Письмо от сына, — проговорил он, после нескольких минут молчания. — Вот, читай, — положил он распечатанное письмо на стол.

— Наконец-то! — воскликнула Настасья Филипповна, спешно ставя перед мужем щи с солониною, и протянула к письму наскоро вытертые фартуком руки, запачканные сажей.

— Здоров, значит. Ну, слава Богу.

Все лицо ее светилось радостью.

— Господи, ведь целых три месяца не писал ни строчки!

Она развернула письмо: «Дорогие папа и мама, — стала она читать вслух, — пишу вам спешно; не вижу ни минуты времени. Каждый день в университете. Анатомирую трупы… Деньги, 25 рублей, от вас получил; к сожалению, их не хватило на все надобности. Мне необходимо еще 10 рублей… Развалились калоши и т. п. Крепко целую вас. Ваш сын, К. Рахманов».

— Слава Богу, хоть здоров-то, — проговорила Настасья Филипповна и вздохнула.

Она ждала всегда от сына иного письма.

— Пишет же, что очень занят, — нетерпеливо ответил ей муж. — Налей-ка еще щей.

Настасья Филипповна еще раз прочла письмо, уже про себя, и опять вздохнула.

Весь обед был из щей с солониной и жареного картофеля. Настасья Филипповна почти ничего не ела.

— Ты больна? — спросил ее Платон Михайлович, остановив на жене взгляд, в котором было раздражение измученного, озабоченного человека. — Ты взгляни на себя, на кого ты похожа: бледна, под глазами черные круги.

Он говорил это таким тоном, словно жена была виновата во всем этом. Те факты, которых он не хотел видеть, били ему в глаза, раздражали его. Отсылая ежемесячно сыну двадцать пять рублей, он морил семью голодом и не хотел видеть ее нужды: худых башмаков жены и дочери, их истрепанных платьев, бледных лиц…

— Я — ничего, — сказала Настасья Филипповна деланно веселым голосом. — Я не больна.

— Я вижу: извелась вся. Где бы мужа поддержать.

Платон Михайлович тяжело вздохнул.

— Все я — один и один. Нет мне поддержки.

Настало молчание.

— Ты чего это там стоишь у печки? — обратился Рахманов к дочери. — Рада целые дни ничего не делать.

Таня побледнела, но от печки не отошла.

— Дура! — крикнул Платон Михайлович, заметив упрямство дочери. — Не видишь, как отец трудится! Другая не стала б даром его хлеб есть!

— А что я буду делать?

— Мой полы, когда другого не умеешь!

— Я… я… — задыхаясь, проговорила Таня, — давно знаю, что я лишняя.

— Таня! Таня, замолчи! — со слезами в голосе умоляла ее мать. — Замолчи! А ты оставь ее, оставь!.. Я не дам ей полы мыть!.. Она и так у нас обиженная.

Она быстро подошла к Тане и нежно обняла ее.

— Фу ты, Господи! — вздохнул отец. — И ты туда же. Вот как останетесь без отца, тогда оцените его; узнаете, как жить.

— Ты словно радуешься тому, что мы пропадем без тебя, — проговорила Настасья Филипповна.

Платон Михайлович с минуту помолчал, потом, словно с сознанием какой-то, еще большей, своей заслуги перед семьей, с гордостью проговорил:

— Когда умру, сын вас не оставит.

Таня молча продолжала стоять у печки, смотря холодными, остановившимися, глазами куда-то вдаль, словно не слыша слов отца, не замечая его взглядов на себе.

— Ты, Татьяна, считаешь себя обиженной, — обратился к ней Платон Михайлович. — Ты не высказываешь этого, но я знаю, отчего ты так холодна с отцом и братом… Ты ходишь почти босая, я это вижу; но потерпи, и тебе все это вернется сторицею.

— Я хожу босая вовсе не из-за того, чтобы получить потом от брата выгоду, — гордо проговорила Таня. — Он сам по себе, а я сама по себе, и мне ничего от него не надо.

— Упрямства в тебе этого насыпано… Нет, чтобы подойти к отцу, приласкаться, попросить у него чего-нибудь. Отец все бы сделал для тебя. Так, нет: «Мне ничего не надо».

И Платон Михайлович опять выжидательно посмотрел на дочь, но Таня так и не тронулась с места…

— Платоша, — робко и ласково подходя к мужу, заговорила Настасья Филипповна. — Слава Богу, Костя наш учится, а мы уж тут как-нибудь перебьемся пока, лишь бы ему там, на чужой стороне, хорошо было. Боюсь я, простудится он без калош.

— Ну, уж это не твоя забота, — отвечал ей Платон Михайлович, вставая из-за стола и, взглянув на жалкую, растерянную, фигуру, в старом, заплатанном платье и истрепанных башмаках, еле державшихся на ее ногах, добавил: — Достану, не беспокойся… Я уж говорил со сторожем на вокзале. Десять рублей под расписку обещался дать, до получки.

— Ну, и слава Богу, — повеселев, проговорила Настасья Филипповна. — Я, Платоша, самоварчик поставлю.

— Нет, я теперь лягу. Ты не поверишь, Настенька, сегодня ночью я ведь опять на тормозе уснул. Знаю, что упасть можно; опасно, а лег… Проснулся, а на меня снегу что намело… Боюсь, как бы не простудился. Все тело ломит, словно меня побил кто. А часа через три опять придут звать. Движение усилилось, а бригад все не прибавляют. А тут еще две бригады совсем не ездят: Шестаков нос отморозил, а Рыбалкин, обер, свидетельство прислал о болезни; не явился вчера.

— Ну, ляг, Платоша, — оправляя постель, участливо проговорила Настасья Филипповна. — Ляг, усни.

— Укрой меня, Настенька, потеплей своей кофтой ватной, да платок дай большой — я с головой укутаюсь.

Вскоре все затихло, слышалось только неровное, прерывистое, дыхание спящего. Таня сидела у окна с прежним тупым сосредоточением на лице.

Настасья Филипповна подсела к столу, вынула из ящика лист серой бумаги и стала писать письмо к сыну.

Оно выливалось у нее без обдумывания заранее слов, полное заботы и нежности.

«Мы живем, слава Богу, хорошо, — писала она. — Все здоровы; квартира казенная. У нас тепло, ты не беспокойся. Вот на Рождество увижу я тебя, сыночек; нагляжусь на тебя, наслушаюсь твоего голоса… Какой ты теперь стал образованный. Между хорошими людьми живешь. Профессора там, наука; все ты узнаешь. А мы тут счастливы, что ты учишься»…

Дверь тихонько скрипнула, приотворилась, и в нее просунулась голова Засекиной.

— Ах, ваш дома, — взглянув на спящего Рахманова, зашептала она и, стараясь ступать на носки, подошла к столу. — Настасья Филипповна, пойдемте ко мне чай пить, с вишневым вареньем.

— Я пишу письмо сыну.

— Ну, вот — пустяки, письмо. Письмо никуда не уйдет. Пойдемте.

Она схватила Настасью Филипповну под руку, стараясь поднять ее с табуретки.

— Нет, я не пойду; спасибо.

— За давешнее серчаете?

— Я не сержусь, но вы и сами посудите: ведь, вы сегодня утром не знали, как меня назвать хуже, а теперь зовете чай пить.

— От хлеба-соли никто не отказывается, — обиженно поджав губы, проговорила Засекина. — Я к вам «за все просто», а вы?.. Эка важность; ну, и поругались; так и помнить? Мало ли что не бывает… А вы живите с людьми по-людски… Пойдемте-ка.

И она опять потянулась поднять Настасью Филипповну.

— Нет, простите; мне некогда.

— Вот вы какая… Так ты, Танечка, — не теряя развязности, обернулась Засекина к девушке, — пойдем хоть ты ко мне. Ты девушка не гордая; нами не гнушаешься; пойдем.

— Спасибо, я тоже не пойду.

— Ну, завтра, Танечка, приходи ко мне рыгаль пить, натощак. Мне свежего привезли.

— Что это еще за рыгаль такой? — сухо спросила дочь Настасья Филипповна.

Она давно заметила, что на Таню все смотрят в доме как-то особенно, словно довольны тем, что Таня на все смалчивает, всем уступает, ничего ни у кого не просит.

— Танечка, иди к нам, — звали ее женщины, несмотря на неприятности, которые только что перед тем причиняли ее матери. — Иди к нам, нам с тобой нечего делить, нечего и серчать, — говорили они ей, словно подчеркивая этими словами какое-то особое положение Тани.

Таня вяло отзывалась на эти приглашения и редко их принимала, но на ее отказы не сердились.

— Рыгаль — это святая трава с Афона, — наставительно проговорила Засекина. — И нужно этот рыгаль пить по утрам, без сахару. Сколько, значит, твоего усердия будет, столько чашек и пить.

— Ну, и пейте сами, а мою дочь уж оставьте. Она не больна ничем и ей нечего его и пить.

— Да рази это ей во вред? Вот и монашка говорила: «Которая, ежели, девушка желает себя соблюдать, то должна она»…

— Оставьте, пожалуйста, — нервно перебила ее Настасья Филипповна. — Что это вы ей навязываете? У вас своя дочь есть; ее и пойте своим рыгалем, и учите.

— Мою дочь что учить? Она замуж выйдет. У ней приданого сундуки трещат.

И Засекина с презрением взглянула на большой сундук, с дыркой вместо замка.

— Так, значит, чай не придете пить?

— Нет, не приду.

— Считаете для себя низко? Ну, как угодно; кланяться не будем.

Она поднялась с табуретки и, не опасаясь более, что может разбудить Рахманова, с шумом вышла, хлопнув за собою дверью.

— Фря какая выискалась! — донесся из кухни ее голос. — «Кто я такая?» Дворяне голоштанные!

— Вот пришла и расстроила, — проговорила Настасья Филипповна, — не дала я письма дописать, а я только было успокоилась.

— Оставьте, мама; не стоит, — безучастно ответила Таня.

— Да как же, Таня, не стоит? Ведь они меня загрызли.

— Не то еще приходилось видеть; вспомните-ка.

Настасья Филипповна вдруг стихла и на ее рассерженном лице появилось кроткое, грустное, выражение.

— Да, твоя правда, — проговорила она.

Она встала, оправила неугасимую лампадку перед образом «Всем скорбящим радости» и тихо села на прежнее место. Темнело, только красноватый свет лампадки освещал комнатку.

В жизни Настасьи Филипповны сумерки и свет лампадки вносили всегда какое-то особое сочетание покоя и вдумчивого настроения. Лампадка светилась еще когда Настасья Филипповна была ребенком, в старом доме своих родителей, и этот свет так запечатлелся в ее памяти, что она не тушила его всю жизнь, боялась потушить и поддерживала даже и тогда, когда в семье не на что было купить хлеба.

С этим светом, словно, было связано самое начало ее духовной жизни, все чистое и радостное, что она вынесла из родительского дома. Проездом как-то попал в этот дом Платон Михайлович и, увидев высокую девушку, с длинною черною косою и большими, темными, веселыми глазами, влюбился в нее, влюбился сразу, безумно, как можно было влюбляться только в то, прежнее, время. Он не разбирал ни ее ума, ни характера. Она видела в нем также только красивого молодого человека, к тому же дворянина, да еще который шел даже против воли своих родителей, богатых помещиков, и брал ее «не из своего круга».

Несколько месяцев ездил Платон Михайлович в старинный купеческий дом, пока не покорил и отца и матери невесты.

— Нет тебе моего благословения, — сказала ему мать, когда сын на коленях вымаливал у ней согласие жениться ему на «неровне». — «Будешь ты веяться, как вихорь в поле. Вот тебе все мое благословение».

С тем он и уехал к невесте, успев только выпросить у родителей разрешение барышням, сестрам, быть на его свадьбе.

Когда она была отпразднована и молодые ехали в имение родителей Платона Михайловича, Настенька всю дорогу радовалась.

— Теперь у меня будут две мамочки, — говорила она. — Вот как хорошо.

Она верила, что будет счастлива; иначе она и не представляла себе ожидавшей ее жизни… Вон и дом на горе. Там ее ждут. Сейчас распахнется дверь, и выйдет к ней ее вторая мамочка, и Настенька бросится ей на шею.

Они подъехали к большому дому с высокими колоннами, дубовые, массивные, двери которого были заперты. Никто не выходил их встречать, только в окнах мелькнули любопытные лица барышень… Вошли в переднюю, и там никого не было.

Наконец, вышли барышни и холодно поздоровались с Настенькой.

— А где же мамочка? Ведите меня скорее к мамочке! — восклицала молодая.

— Ш… ш… т… ш… ш… — замахали на нее барышни. — Что вы так кричите? К матери теперь нельзя.

И одна из них строго добавила:

— Надо же вам с дороги переодеться в визитное платье.

Она указала Настеньке на темную комнатку рядом с передней.

Настенька не узнавала ни барышень, непринужденно веселившихся у нее на свадьбе, ни мужа, который вдруг стал каким-то робким и растерянным. Затянувшись в корсет, она надела модное серое платье, со шлейфом, браслеты, кольца и, по зову лакея, пошла вместе с мужем в большой зал, где также никого не было, и им пришлось стоять и ждать.

Наконец, отворились двери из гостиной и оттуда величественно выплыла новая мать Настеньки, с надменным лицом и манерами. За нею вышел и второй отец, фигура которого как-то терялась за величественной осанкой жены.

Платон Михайлович низко нагнулся и почтительно поцеловал руку у матери, потом у отца. За ним тоже сделала и Настенька.

Мать с ног до головы оглядела ее и обратилась к сыну:

— Ты почему вчера не приехал? Ты должен был еще вчера приехать.

Сын молчал, низко опустив голову.

— Простите нас, — прерывающимся от волнения голосом, заговорила Настенька. — Мы не могли этого сделать. Вчера у нас еще был бал, и нас не пустили.

— Я, милая, не с вами говорю, а с своим сыном, — повернулась к ней новая мать. — А ты должен был не забывать, что твой дом тут, а не там; и нам никакого дела нет до того, что там было, — повернулась она опять к сыну.

А вечером был бал; съехалась родня мужа, но никого не было из родни Настеньки. Пили шампанское, играла музыка, а Настеньке было тяжело и грустно.

— Почему вы не танцуете? — услышала она над ухом холодный и злой голос новой матери. — Вы нарочно делаете перед моими гостями такое лицо? Чтоб этого больше не было. Идите и танцуйте.

И Настенька кружилась в вальсе, как в каком-то тяжелом сне или кошмаре, среди чужих людей, в чуждом ей мире.

За ней с любопытством следили… Следили барышни, старавшиеся подметить в молодой и осмеять признаки мещанства; следили холодные, желтоватые, глаза новой матери, две невестки и братья мужа, высоко державшие перед нею головы и смотревшие на нее как-то сверху. Какие-то важные старухи, в чепцах и буклях, сидели, словно оскорбленные чем-то. Они не следили за молодой, но лица их делались еще суше и мертвее, когда возле них проносилась ее легкая, грациозная, фигура.

Настенька кружилась и вместе с нею кружились ее воспоминания о родительском доме: где-то далеко, далеко остался он теперь, тихий, уютный, в котором было так много тепла к ней и ласки.

А перед собой она видела то важную фигуру толстого помещика, с большим животом, то высоко поднятые головы братьев мужа, то любезную ложь других своих кавалеров и ехидное высмеивание, светившееся в глазах женщин.

«Друг Настенька, ты будь покойна, — припоминался ей голос отца, — я в грязь лицом не ударю перед новой родней. Приданое тебе все в Москве сделаю. Не робей, мой друг Настенька».

А на утро барышни рылись в ее сундуках, пересматривали это приданое, перещупывали его и, не найдя к чему придраться, вынули одно из ее лучших платьев и отослали ее родителям, со словами:

— Мы такого мещанского вкуса не можем видеть в своем доме.

Потом был осмеян старинный образ «Всем скорбящим радости» за его толстую литую ризу и киот; были осмеяны мать и отец Настеньки.

Стараясь заслужить перед новой родней, она спешила перенять все, что, по мнению этой родни, было благородно. Всякая мелочь, принятая ею в своем доме, как принадлежность барства, требовала к себе уважения, требовала жертв.

Но прежде всего, благородство требовало, чтобы Настенька перестала бывать в доме своих родителей и, таким образом, отвыкала от мещанства.

И Настенька покорилась и этому, и даже плакала лишь украдкой, чтобы никто не видел и не осмеял ее слез.

Она пробовала стать под защиту мужа, искала в нем спасения своей личности, хотела быть ему во всем помощницею и другом, но муж, выросший в атмосфере произвола и лести, не понимал ее. Ее взгляды, ее простые запросы от жизни были ему странны, а робкие протесты ее только раздражали его. Стараясь заглушить их, он стал требовать от жены признания только своей воли, своей силы над нею и хотел, чтобы она во всем зависела от него, и если получала что от жизни, то только от него и через него.

Настенька быстро теряла сознание своего положения. Понятия смешивались. На место духовных запросов выступали инстинкты женщины. Хитростью и чувственной лаской старалась она влиять на мужа, и тогда он исполнял все ее желания, становился внимательным и нежным, и подчинялся ей… Но период проходил, и она опять оставалась одна, бесправная, оскорбленная, опустошенная… И ей страшно было потом это опустошение…

Затем опять приходили периоды и покрывали собою все…

За ними опять шли страдания, опять борьба с собою, но силы были уже не те.

В душе все больше и больше накоплялось горечи по чем-то ушедшем безвозвратно, и Настенька инстинктивно стала бояться откровенности с мужем. Ей казалось, стоит ему только узнать о чем-нибудь таком, что затаено в глубине ее души, как оно станет уже его собственностью, и у нее уже не будет ничего своего.

Спасением от этой боязни и тоски явились дети. И мать на них перенесла остатки своей духовной жизни.

Образ благословения, с неугасимой лампадкой, был поставлен в детской. Здесь говорились сказки; сюда слетались все тихие мечты и робкие надежды матери, которыми она старалась закрыть от себя и от детей действительность.

К этому времени отец и мать Рахманова умерли, и большая семья, предоставленная самой себе, распалась. Выделенный из нее, Платон Михайлович вскоре разорился.

Сына он решил отдать в гимназию: «Кормилец будет», а дочь оставил дома: «Ей одна дорога — замуж».

Мать покорилась и этому, и только в бесплодных, бессильных подняться до ясной мысли и протеста, мечтах она воображала себе дочь и красавицей, и умницей, и образованной.

Так Таня и выросла между двумя течениями.

Мать и дочь молча продолжали сидеть в полутемной комнате.

— Таня, ты видишь, — со слезами в голосе говорила мать, — ты видишь, Таня, мы с папой переменились, мы трудимся. Папа на тормозе: буря, непогода, а он среди поля дрогнет на открытой площадке; работаю и я. Ты ведь видишь, Таня? Подумай о нас и пожалей.

— Я не могу жалеть, — отвечала дочь. — Я даже рада.

— Чему, Таня?

— Да вот тому, что вы страдаете. Я радуюсь, когда вижу страдание, и не в вас одних, а во всем, куда ни погляжу.

— Бедная моя деточка!

— Не говорите так, мама. На сердце у меня холодно. Я знаю, что я злая, но что же делать: я ни плакать не могу, ни молиться; и ничто меня не радует… Жизнь, мама, не радует. Что в ней?

— Как что!

— Да так… Где она? Что я видела в ней? Только ваши счеты да ссоры с папой. Вы, бывало, ссоритесь с папою, а мы дрожим, робко жмемся друг к другу, стыдимся чего-то, точно вы нас браните. Стыд и испуг сковывали всякое наше чувство, всякое побуждение. Мы чувствовали, словно не имеем права ни на ваши ласки, ни на любовь и нежность к нам. А когда вы примирялись и начинали баловать нас, мы становились неудержимо веселы, но радости не было и в этом веселии: какая-то тайная тревога опять ни на минуту не покидала нас. Вы ничего этого не замечали. Вы не видели, что мы не доверяем вам; что лжем, когда иной раз так хотелось открыться вам, высказать все… Вы не интересовались знать, что наполняло наши детские игры, наши шалости, наши радости и огорчения. Вы просто проглядели нас за своею жизнью; оттого-то, должно быть, ее и нет теперь во мне.

Таня взволновалась. Яркий румянец выступил на ее щеках.

— Что ты говоришь — жизни нет? Вот придет весна, будем мы с тобой уходить куда-нибудь вдвоем подальше, в поле, в лес; будем цветы рвать.

— Мертвым в руки тоже цветы дают.

Мать не знала, что на это ответить. Она чувствовала только, что что-то большое, мучительное, живет в душе ее дочери, но что именно — понять не могла. Вся собственная прожитая жизнь, со всеми ее ошибками и падениями, встала перед ней, и образ дочери как-то слился с ее образом. И она, скорее чутьем матери, поняла, что девочка узнала что-то дурное в ней, отчего все ее радости стали отравлены и вера в людей была нарушена.

Красноватый отблеск лампады слабо и трепетно колебал полутьму, освещая гордую, неподвижную фигуру Тани и, словно застывшую, с беспомощно сложенными руками и поникшею головою, Настасью Филипповну.

Обе молчали.

За стеной слышались заглушенные звуки аристона. Вверху, над потолком, кто-то топтался, вероятно, танцевали. В общей кухне, за дверью, кричали, дети и доносились смешанные голоса, окрики взрослых:

— Ишь, расшагаркались! Цыц вы, поганцы!

— А ты хвост-то трубой не очень раздувай!

— Мужичка! Хабалка! — кричала Засекина.

— От мужички слышу! — отвечал ей голос Преснухиной, выбежавшей в кухню на защиту своих детей.

Потом хлопнула дверь и заиграла гармония: то вернулся домой Сивкин.
{{poemx1||
Я на клиросе стою,
Тонким голосом пою.
Ко мне барышни подходят
И с восторгом говорят:
«Ах, как жаль, что вы монах:
Все блаженство идет в прах»…
|}}

послышался его подпевающий тенор:
{{poemx1||
Кабы не был я монах,
То ходил бы я в штанах
Ах монах, ах монах,
Ах зачем же я монах?
}}

Через шум голосов, топот ног над потолком и пение «монаха» врывался порой протяжный свисток локомотива и с грохотом проносился тяжелый поезд, от которого стонала земля, содрогались стены, а когда он замирал вдали, опять слышались заглушенные звуки аристона, и топот, и крики, и доносился все тот же припев:
{{poemx1||
Ах монах, ах монах,
Ах зачем же я монах?..
}}

«Господи! Да когда же это кончится?» — думала Настасья Филипповна и старалась ничего не слышать и опять уйти в мыслях куда-нибудь подальше, подальше.

Снаружи в окно резко застучали. Настасья Филипповна отдернула занавеску и прильнула к стеклу.

— Номер сто двадцать первый! — послышался голос.

— Какой номер? — вскакивая с постели и подбегая босиком к окну, переспросил Рахманов.

Он всегда просыпался на этот стук, как бы крепко ни спал перед тем. В доме шумели, кричали — он не слышал, но как только раздавался знакомый стук в окно, Платон Михайлович словно разом вспоминал всю тяжесть службы и необходимость своего подчинения ей.

— Ужинать будешь? — спросила жена.

— Какой там ужин? — спешно надевая опять тяжелые валеные сапоги, отозвался муж. — Через полчаса поезд отправляется. Положи мне в сундучок солонинки, да чаю немножко отсыпь, а сахар там есть еще: будет с меня.

— Тут всего два огрызочка.

— Говорю, что будет! — крикнул Рахманов суетившейся Настасье Филипповне. — Помоги вот лучше шубу надеть; все плечи оттянула, проклятая!

Ему хотелось, чтобы жена побыла около него и хоть этим разделила с ним тяжесть предстоявшей ему поездки.

Настасья Филипповна подала ему сундучок, фонарь, флаги и перекрестила на дорогу, сделала это так, чтобы муж не заметил.

— Ну, прощайте; запритесь тут, — проговорил Рахманов и, тяжело стуча сапогами, вышел наружу.

На путях тихо двигались в темноте взад и вперед товарные вагоны. Между ними метался какой-то человек, то выныривал из-под вагонов, то снова становился между ними, ожидая надвигавшиеся на него другие, и снова исчезал под ними.

Слышались удары буферов, звякали соединяемые цепи, потом раздавался крик сцепщика: «Го-то-во», или «от-д-дай наза-а-а-д».

И было что-то тревожное во всем этом.

«Недаром им, простым рабочим, по сорока рублей платят, — подумал Рахманов, — то и дело калечат».

И, выждав удобную минуту, он прошмыгнул между вагонов.

Через полчаса поезд, с которым он ехал, тронулся в путь, громыхая и слегка покачиваясь из стороны в сторону, потом разошелся и вскоре все слилось в однообразный гул.

В белесоватой мгле крутящегося вихрем снега проносились то темные очертания спящих деревень и перелесков, то скорее угадывались, чем виделись, высокие насыпи, спускавшиеся куда-то и опять поднимавшиеся вверх.

Рахманов сидел на площадке, как-то беспомощно привалившись к стене вагона.

«Вот на этом месте семнадцать вагонов было разбито, — несутся вместе с поездом его непокойные мысли. — Цистерны с керосином от столкновения загорелись. Денисов, обер, был прижат между площадками и видел, как на него шел огонь: „Братцы, спасите! Братцы, рубите мне ноги, — кричал он. — Ноги у меня тормозами прихватило!“… Так и сгорел… Ну, слава Богу, проехали».

И опять неслись мимо поля, деревни и насыпи, и везде чуялась Платону Михайловичу опасность. Она была и в толчках поезда, и в гуле мостов, по которым он проносился, и в уклонах насыпей… Она, словно, крутилась вместе с разыгравшейся метелью и подстерегала где-то впереди.

Рахманов сидел неподвижно и ждал. Теперь он был маленьким, слабым и жалким, человеком, забывшим свое дворянское происхождение и то значение, какое придавал ему всегда и в которое верил, как в какую-то силу, несмотря на все превратности своей судьбы. Он верил и ждал, что вот явится случай и вознесет его на высоту.

И случаи эти являлись. Платон Михайлович получал хорошие места и тогда быстро забывал все перенесенные им невзгоды. Сразу воскресала его прежняя гордость, являлось несокрушимое самомнение и желание проявить свою силу. Но проявления эти не были так покойны и уравновешены, как это, может быть, имело когда-то место у его предков, уверенных в своем непоколебимом праве на нее. У него эта сила сказывалась порывами и поступками, которые поражали противоположностью, и в которых он сам не мог разобраться. То он являлся гордым тираном своих подчиненных; чужая воля, чужое желание, как противоречие, раздражали его; и тогда ему везде чудились враги. Начинались гонения; мелким придиркам к подвластному человеку не было конца. Но если этот человек выдерживал всю травлю, Платон Михайлович, насытившись властью, круто переменялся к нему и сыпал на него свои милости… Гонимый с такою ненавистью, получал доверие и название «верного человека».

И хотя потом эти «верные люди» являлись, обыкновенно первыми же непримиримыми врагами Платона Михайловича, когда видели, что он начинает не совсем прочно держаться на месте, и первыми же старались вырыть яму для его падения, но измена их ни к чему не вела. На место их, при всяком новом случае, являлись новые «верные люди», из предварительно прошедших весь тяжелый искус гонений Платона Михайловича. Они были необходимы ему, как воздух, как пища. Уже одно сознание их бытия согревало душу, служило источником новых сил и веры в себя.

Врагов своих Платон Михайлович готов был, по русской пословице, «утопить в ложке воды», и если бы обстоятельства не останавливали его в таких случаях, он мог бы дойти Бог знает до чего в своих требованиях от других. Но, обыкновенно, все это кончалось самым обидным для него образом. Созданные необузданною волею условия не могли долго держаться и распадались сами собой: Платона Михайловича увольняли. Лишенный власти, он опять становился маленьким человеком, с скромными, ограниченными, потребностями и желаниями. И тогда опять расцветали все его хорошие природные качества. Платон Михайлович становился прост и ласков со всеми, удивляя всех добротой и беззаветностью своих поступков, и все окружавшие любили его в это время — до тех пор, пока опять случай не возносил его на высоту.

Но последний из них был уже давно, и теперь Рахманову только приходилось на себе испытывать то униженное состояние подневольного человека, которое он часто причинял раньше другим.

Но всю тяжесть службы, все оскорбления и неудачи на ней помогало ему переносить сознание, что он трудится для сына, для его образования. Сознание это предохраняло его от влияния пьяных, неразвитых, товарищей по службе, поднимало интерес к ней и уважение к самому себе. Образ сына все больше и больше выделялся изо всей пройденной жизни и притягивал к себе рассеянные, бессознательные, силы отца, постепенно избавляя его от власти неясных инстинктов. Сын являлся силою, которая поддерживала его и укрепляла в минуты уныния и слабости, и управляла его волею. И отец инстинктивно боялся умалить в себе эту силу сына.

И теперь, когда он вспоминал, что ехал для сына, он согревался и чувствовал, что не один…

Он вспоминал, что в его железном сундучке лежит мерзлый хлеб. «И пусть он мерзлый — тем лучше. Сын все поймет, все оценит… Он будет человеком»…

Каким будет человеком сын, Платон Михайлович не мог себе ясно представить. Образ сына не подходил под мерку прежнего мировоззрения Платона Михайловича, а новое расплывалось, состоя из одних неясных чувств и желаний, возникавших в сердце отца.

Поезд несся все дальше и дальше в белесоватую крутящуюся мглу. В голове Платона Михайловича тоже кружились и мелькали несвязные мысли о сыне… Потом он совсем потерял способность думать и, не в силах более бороться с усталостью, опустился на занесенную снегом площадку тормоза и лег…

Снег кружился над ним и покрывал его со всех сторон белым пушистым налетом…

Поезд несся… Стонала под ним земля; жалобно ныли рельсы, притиснутые тяжелыми колесами. С паровоза раздались и хрипло долетели сквозь метель тревожные свистки. Рахманов поднялся, как во сне, и стал тормозить…

В летучем снеге появляются фонари; обрисовывается освещенное здание вокзала; поезд останавливается. Никто не выходит его встречать, никто не провожает.

Пассажирских поездов скоро не ждут. Зал первого класса пуст; в третьем почти постоянно народ. Сидят, свесивши головы, не то дремлют, не то спят. На лавках, на полу, — везде друг возле друга валяются люди. Ноги в валенках, ноги в лаптях, в сапогах. Позы спящих различны, но все они какие-то отяжелелые, словно избитые. Везде сырость, грязь, корки, объедки хлеба и мусор.

Входят приехавшие кондуктора и, переступая через ноги лежащих, направляются прямо к буфету, спеша запастись жизненною влагою в дальнейший путь.

В вокзале показываются два-три человека из начальствующих. Они, словно, только что проснулись, да и то лишь «по долгу службы», а все остальные чувства их могут спать. Они скупо отвечают на служебные вопросы и на их сонных лицах виднеется тупое, усталое выражение.

Рахманов держит начальнику под козырек. «Поезд прибыл благополучно», — докладывает он, берет подорожную, и снова равнины полей, мосты и уклоны, и снова впереди ждет его что-то опасное, но что — не видно.

Вьюга залепляет ему глаза; шум поезда притупляет слух… В голове опять бесформенные образы… Холод проникает под одежду… Платон Михайлович чувствует себя оторванным от жизни, брошенным на произвол в поле… Но ему уже больше не страшно: пусть везет его поезд: что будет, то будет… Он знает, что машинист крепко выпил, и вся надежда на кочегара.

Несколько раз он поднимался на свисток машиниста, свистал в свою очередь и тормозил поезд… Несколько раз они останавливались у станций, где, как сквозь сон, опять мелькали заспанные, холодные лица, и опять выезжали в поле, и опять качался поезд, звякали цепи, гудело все и кружилось.

Но вот и конечная станция, и отдых после девятичасовой дороги, в общей комнате.

Тут другие, отдохнувшие, бригады собирались в путь, пили водку, ели привезенные с собою харчи и играли в излюбленного железнодорожниками «козла», пересыпая игру шутками, спором и бранью.

Два кондуктора спали на стоявших вдоль стены кроватях. Четверо сидело за партами. Двое, присев на корточки около топившейся железной печки, варили себе в глиняном горшочке картофель.

Платон Михайлович подошел к одной из стоявших восьми кроватей, со смятыми в блин матрацами и, несмотря на то, что байковые серые одеяла на них были донельзя грязны и по ним, и по засаленным подушкам, ползали громадные вши, лег и закутался с головою шубой.

— Косой, косой! Бе-ке-ке-ке! — пронзительно завопил черный бородатый обер, игравший в карты. — Только одним глазком и проглянул на свет, а другой так и не раскрылся, — смеялся он, указывая пальцем на лежавшую перед другим обером восьмерку, которая к концу игры осталась открытой всего на один глазок.

— Погоди ж, я тебе за это наискось перекошу, — отозвался, оставшийся в козлах, — паралик тебе сделаю.

— Ха-ха-ха, — раскатились остальные игравшие.

Рахманов лежал под шубой и никак не мог согреться. В другое время он также принимал бы участие в игре в «козла»; шутил бы и сам позволял шутить над собою, стараясь этим избежать отчуждения товарищей, которое иначе, а в таких случаях в особенности, было бы невыгодно для него: так зол и резок бывал в это время их язык, и так грубы издевательства друг над другом.

— Ну, ты осторожней наливай; смотри, с косу-то мимо рюмки не махни, — заметил черный обер потянувшемуся к бутылке «козлу».

— Косой-то косой, а давеча «слепеньких» провез-таки, — заметил третий, рыжеватый, обер, перетасовывая колоду для новой сдачи.

— Да, что — плохо, брат: только троих Господь послал, — отозвался «козел».

— Ну, это не по-моему, — заметил черный. — Ты это как понимаешь: однова тридцать пять рубликов на одну мою долю досталось. Понабили полны вагоны и махаем, куда кривая вывезет.

— Вот это так игра!

— Настоящая.

— Рисковат ты.

— Верно; люблю удачу. Сколько я их перевозил, и конца краю нет: два раза был увольняем, да сколько разов штрафован… У меня всегда зайцы есть. А отчего? Подходит стрелочник, просит пять копеек на табак — даю; сторож просит гривенник — даю; телеграфист: бутылку пива — ставлю. А за это когда едешь, тебе везде зайцы. Другому не дадут, а тебе приготовят. Забери, говорят, там за шпалами сидят, дожидаются душ сорок… Тогда еще начальник Кузьмичев был; призовет бывало в кабинет, притворит дверь, да р-р-аз по морде, да в другой, — размахнул черный рукой. — Да опять: р-р-аз, дв-ва… Вытянешься, молчишь. А потом ступай себе; вози опять, сколько хочешь: ни тебе штрафных этих, ни в послужной не занесет.

— Хороший был начальник, что и говорить, — сочувственно отзываются товарищи.

— Отеческой рукой, значит?

— Именно.

— Раз мы так клюнули в поезде, что не помню, как я на полном ходу с площадки под откос свалился, — рассказывал бородатый обер. — Да и никто не заметил. Пришел поезд на станцию, а обера нет. — «Где обер?» Ну, видят — бригада вся «мокренькая», только глазами хлопает… Сейчас телеграмму. Так и думал: слечу, — изображая на своем лице испуг, воскликнул он. — Ан и тут «отеческая рука» помогла, — добавил он с благодарностью.

И воспоминания об «отеческой руке» стали передаваться с большим воодушевлением.

— А этот Иванов теперь, — понизив голос, проговорил маленький рыжеватый обер, — за всякую мелочь штрафует. У меня шесть душ; всякая копейка на учете, а он — штраф, да штраф.

— Давеча я тебе с поезда рожки показывал, — обратился к нему бородатый. — «Козиная смерть» на скрещениях слез. Ну, думаю, пойдет теперь и по товарным шнырить. Ходил?.. Были у тебя зайцы?

— Были, да я их, спасибо понял твой знак, на подъеме выпихнул. Вскочил, понюхал, понюхал; так ни с чем и отъехал. Смотрю, опять в пассажирный сел.

— Ишь его разрывает.

— Да нет, брат, нас не проведешь. Ты хитер, а тут похитрей тебя есть, — обращаясь к воображаемому контролеру, смеются обера.

— А все хвалится: «У меня муха без билета не проедет».

— И пускай его за мухами гоняется, билеты у них спрашивает. Ха-ха-ха.

— Говорят, на днях Сидоров чуть-чуть не влопался.

— Как так?

— Да знаете на сто тридцать седьмой деревушку, что невдалечке стоит?

— Как не знать? Всякий кустик известен.

— Так вот, остановил он поезд, послал кондуктора за водкой, а тот и замешкайся. «Лез, лез, — говорит, — по снегу: везде по колено». Пришел, аж пар от него валит; а тут поезд стоит, дожидается. Сидоров уж не рад, что и послал. Выпили, да уж и нажаривали ж. «Едва, едва, говорит, без опоздания попал».

— Вот дьяволы-то!

— Знать, с собою мало взял?

— Да ему сколько ни дай — все мало. И машинист такой же попался.

— Кто был?

— Анофриев.

— О, этот хоть целую бочку выпьет.

— Два раза поезда бил.

— Давно, я смотрю, он ездит.

— Ох, тоже и жизнь наша, — вздохнул сидевший на корточках у печки кондуктор, облупливавший сварившуюся картофель. — Движение усилилось, а бригад все не прибавляют. Да еще нарядчику, говорят, запрос был: нельзя ли, мол, по два рублика с жалованья у кондукторов скостить?

— Ну это, значит, жди: к лету беспременно скостят, когда движение сократится.

— А тут и так на восемнадцать еле концы с концами сводишь: квартиру найми, прохарчись с семьей, да обуй, одень ее… Беда…

— Начальству на наградные понадобилось, — отозвались у стола. — Им все мало, даром, что тысячами гребут.

— Теперь и «Козиной смерти», гляди, рублей пятьсот опять выдадут, как тогда к Святкам.

— Да уж верно, что так.

— А мне, так через два месяца отставка, — проговорил четвертый партнер, игравший в «козла», высокий, пожилой обер, с подслеповатыми глазами.

— Ну?

— Верно, братцы; шестьдесят минет. Да я бы еще послужил, хошь и трудно мне: сигналов уж почти разглядеть не могу — все глаза здесь попортил, да и ревматизм такой схватил во всем теле — не скоро лучше найдешь… ослабел тоже, вымотался весь; руки, ноги дрожат, как в лихорадке; а все, как никак, до половинной-то дотянул бы. Ведь всего девять месяцев осталось.

— Да, может, дотянешь?

— Нет, уж я знаю… слышал… Меня уж скоро доктора свидетельствовать будут — чтоб, значит, «никаких повреждениев на службе не оказалось»… А затем и по шее, как только года выйдут, штоб пенсии не доставалось: «не дослужил, мол, пятнадцати; ему не полагается».

— А ты тогда за неспособие проси, а не то — судом.

— Ну, где судом? Ништо у них наш брат высудит когда?

— Это-то верно. Нет, вот тогда начальник дистанции Андреев всего три года прослужил, а ему дорога десять тысяч выдала: «по расстроенному здоровью».

— То им, а не нам.

— Ну что ж ты тогда? У тебя сколько? Шестеро?

— Семь душ. Выдадут оклад, да из кассы рублей двести наберется; вот и все. Куплю лошадь, пролетку; буду извозчиком ездить.

— Это с поезда-то, да на клячу?

— Ха-ха-ха. Ах ты, старый дьявол! Машина тебя не изувечила, хочешь, чтоб кляча покалечила. Ты уж гляди, какую постарее, да об трех ног, выбирай.

— Эх, братцы! Ну, наливай, штоль. Бувайте здоровеньки!

— И вам не хромать…

И игра шла. Опять слышались шутки, остроты и прохаживания насчет начальства.

На одной из кроватей, отвернувшись лицом к стене, лежал больной Засекин. Приезжая на конечную станцию, он всякий раз шел прямо на кровать и часами недвижно лежал на ней в ожидании своей очереди ехать обратно. Но как только отворялась дверь и в оберскую комнату входила новая приехавшая бригада, Засекин поворачивал к ней голову и спрашивал:

— Ну, что? Как?

— Да, есть, — обыкновенно отвечали ему.

— А мне, что ж, дадите?

И Засекин, не дожидаясь ответа, быстро поднимался и, скорчившись всем своим длинным телом, садился на кровать. Худое лицо его, с ввалившимися щеками и далеко выдавшимся острым носом, над встопорщенными усами, было выжидательно вытянуто и словно гнулось на длинной, жилистой, шее.

Ему подавали стакан.

Он жадно выпивал его и, вдруг развеселившись, начинал размахивать костлявою, высохшею, рукою и хрипло петь все один и тот же, много лет повторяемый, куплет:
{{poemx1||
Я хочу вам рассказать,
Рассказать… да…
}}

На слове «да» он резко обрывал всякий раз, взмахнув в последний раз рукою.

И все смеялись. Все видели что-то очень смешное в этом многолетнем повторении: «Я хочу вам рассказать»; в вопросе: «А мне ж дадите?» в скорченной фигуре и в том, что, выпив стаканчик и пропев, Засекин также быстро повертывался опять лицом к стене и опять лежал, молча и недвижно, до приезда новой бригады и до нового вопроса: «Ну, что, как? А мне ж дадите?»

— Эх, Вася! — с умилением говорили ему сослуживцы. — Святой ты человек.

Все знали, что бригада Засекина, как и все остальные, возит «зайцев», но, в то время, как большая часть сбора с них в других бригадах поступала обер-кондуктору, Засекину давали обыкновенно, за все бутылку, много — две, водки, и Засекин вполне удовлетворялся этим.

Всем также хорошо был известен случай, как однажды Засекин, попавшийся в провозе «зайцев», стоял на вытяжку перед начальником и, приложив руку к шапке, долго выслушивал его строгий выговор и вдруг, добродушно ударив начальство по плечу, проговорил: «Эх, брат, — пойдем, выпьем». Все видели, как начальство широко раскрыло глаза на Засекина, но, заметив блаженную улыбку невменяемого человека, только пожало плечами и отвернулось.

Поступок этот еще больше, чем бескорыстие Засекина в дележе добычи, утвердил за ним всеобщее признание его святости.

Рахманов крепко спал. Его храп покрывал иногда все голоса и веселые восклицания играющих.

А в два часа дня он опять стоял с своей бригадой на тормозах и ехал в обратный путь.

Встречавшиеся по пути, и на станциях, кондуктора и машинисты перебрасывались между собою короткими многозначительными фразами, в которых сказывалось обоюдное знание характеров и даже мелких, присущих каждому, особенностей.

Постоянная езда, постоянная спешка куда-то, выработали особый язык, который всем был понятен. В дороге некогда долго думать, некогда разговаривать, и часто язык этот состоял из одних лишь таинственных знаков, из каких-то отрывочных намеков, подмигиваний и кивков, но все его прекрасно понимали. Тут все было свое: свои доброта и злоба, свои самолюбие и обидчивость, свои правила служебной и прочей этики. Намеками и кивками исчерпывался весь круг интересов того особого мира, в котором машина, грохот колес, качание вагонов и езда, всецело захватили человека и заставили его почти утратить способность думать, научив обходиться одними лишь, выработанными этим миром, приемами.

Домашняя обстановка такого человека также мало давала пищи его уму и сердцу, да и некогда было вдуматься в нее, некогда ее понять: машина не ждала.

Закутавшись башлыком от острой, сверкающей, морозной пыли, Рахманов стоял на тормозе.

— Дедушка! — крикнул ему встречный машинист, очевидно, стараясь вызвать этим названием обиду, но Рахманов рассмеялся, и соль пропала.

— «Вот он! Вот он!» — кричали почти все встречные кондуктору, ездившему в одном поезде с Рахмановым. Тот ругался и своим гневом еще более поощрял кричавших. В этом ненавистном ему названии: «Вот он» была целая история. Шел он однажды по платформе и оступился на одну из шашек, в которые играли на ней мальчишки. Он посшибал все шашки ногою, а на другой день мальчишки, увидев его, закричали: «Вот он! Вот он!» Кондуктор погнался за ними. Это увидели, и скоро об этом узнала вся дорога. Все закричали: «Вот он! Вот он!» Кондуктор был оскорблен и выходил из себя… Этим потешались.

Вот на встречном паровозе показывается большая рыжая щетинистая голова.

— А, «Езевый лоб!»

С ним ласково раскланиваются и оживляются от встречи. Глаза всех долго и любовно провожают рыжую голову: это хороший товарищ, его все любят и по всей линии встречают нежным приветствием: «А, Езевый лоб».

— Кочет! Кочет! — кричали много лет на каждой станции проезжавшему высокому оберу с длинными ногами, согнутыми в коленах, острым носом и вытянутой шеей.

— Фон-барон! — крикнул обер Рахманову с встречного товарного поезда.

«Мерзавец, — подумал Рахманов и отвернулся, — всегда с какой-нибудь выходкой».

Он вспомнил, как когда-то по его жалобе уволили дерзкого кондуктора. «Я говорю ему на платформе, — вспоминал Рахманов, — отойди от буфета, спиртные напитки нам воспрещается здесь пить. Не видишь разве — публика?» А он мне вдруг: «Я не спиртные пью, а пиво. Что ж мне издыхать, что ли, от жары?» Погорячился, заявил: в двадцать четыре часа уволили. Вот тебе и пиво, попей теперь… Да не скажи он так — простил бы.

И Рахманов вспомнил, как после этого поступка его долго недружелюбно встречали по всей линии.

«Это он все за Фетисова, — думал Рахманов. — Все еще помнит, каналья».

Перед Рождеством движение поездов еще усилилось. Везлись товары, ехали куда-то люди в переполненных поездах. На станциях стоял шум.

Служащие расхватывали бесплатные билеты для проезда, и «оберихи», по выражению остальных обитателей оберского дома то и дело «летали» в губернский город за покупками.

Оставшиеся дома следили за «улетающими» и встречали их возвращение любопытными взглядами, стараясь по картонкам и сверткам угадать привезенное.

Женщины, одна перед другой, старались щегольнуть нарядами и «утереть другим нос».

Желание «утереть нос», будучи всегда самою заветною мечтой их, особенно разыгрывались перед годовыми праздниками. У всех напрягались нервы. На кухне то и дело происходили ссоры. Им вторили громкие счеты и пререкания супругов, доносившиеся сквозь тонкие стенки комнаток.

— Она себе «ротон», а мне не надо? Мы, стало быть, хуже других? — слышались слова взволнованной супруги. Сознавая справедливость последнего аргумента, мужья спешили исполнять все требования расходившихся жен.

— Ей муж позолоченную браслетку привез, а мой поехал, мне настоящую золотую купил. Вот ты и возьми. У меня два шелковых платья лежат, а у ней и «в хвост и в голову» всего одно хорошее, а туда же, нос дерет; хочет лучше людей быть!

Наконец, все волнения улеглись. Пришло Рождество. Начальство в новых, с иголочки, формах было величественно еще более, чем в будни, делало визиты друг другу и сговаривалось — у кого сегодня играть в карты, предвкушая обильную выпивку и закуску и браня поезда, для которых и в праздники нужно было, как и всегда, отрываться от карт.

Обера, хотевшие быть «настоящими людьми», облеклись в черные сюртуки, рубашки с крахмаленными воротничками, и енотовые шубы, которые, несмотря на мороз, надо было носить нараспашку, для того чтобы был виден мех, а также толстая цепочка часов и сюртук. Жены оделись в «ротоны», шляпы с перьями, цветами и бисером, и нарядные супруги выходили из своей комнатки «прогуляться».

Им встречались такие же разряженные знакомые.

— Ах! — слышали они восклицания. — Мы вас и не узнали. Смотрим, какие это такие господа идут, а это — вы.

Супруги вспыхивали от удовольствия и платили тем же: быть непохожим на себя, ведь это такое счастье. Скольких усилий, скольких забот стоило оно: надо было недопивать, недоедать, завидовать, ссориться, и, наконец, добились.

— Ах, как приятно! К нам вечерком, милости просим.

— Ваши гости.

И прогулка продолжалась, в ожидании новой приятной встречи. Всех оглядывали, всех сравнивали и в конец убеждались, что они не только «не хуже других», а, пожалуй, еще и «куда почище» будут.

Рахмановы никуда не показывались. К ним приехал из Москвы сын и внес в их праздник особый смысл и радость.

Зашли к ним с визитом два обера, в черных сюртуках, и, увидев, что Рахмановы ничем не отличаются от будничных Рахмановых, почувствовали неловкость. Таня с матерью были в ситцевых платьях; Платон Михайлович в своем форменном казакине.

Стол, где долженствовала стоять праздничная закуска, с обильной выпивкой, был пуст. Все это так переконфузило оберов, что они не знали о чем говорить.

После их визита уж никто больше из сослуживцев не заглядывал к Рахмановым, так как визитеры везде, где могли, передавали вынесенное ими неприятное впечатление.

В квартиры оберов входили толпами смазчики, антрацитщики, сторожа со станции и железно-рабочие. Они останавливались у дверей и поздравляли с праздником. В иных квартирах им вместо денег предлагали «по рюмочке», что, по расчету хозяев, было выгоднее. Но тогда все оказывались непьющими, хотя иные и не совсем твердо держались при этом на ногах. И только в крайнем случае, когда уже пропадала всякая надежда получить деньгами, соглашались «пропустить», за здоровье поздравляемых.

Вообще же, предпочиталось получить пятиалтынный, двугривенный, и уж после всех обходов напиться «вовсю», в своей компании.

— Вот и праздник, — сказала Настасья Филипповна, когда затворилась дверь за кучкой поздравителей. — Ходят, унижаются.

— Скоты, — проговорил студент, высокий юноша, очень похожий лицом на отца. — Заприте дверь.

— Нельзя запирать, Костенька. Они по службе, люди мне нужные. Не дашь, еще какую-нибудь пакость сделают, в особенности сторожа или смазчики, — ответил отец.

— Ты вот рассказывал о товарищах, — напомнила сыну мать прерванный визитерами разговор.

— Да, с Петром я разошелся. Он меня из себя выводил. Бывало, бегаю по музеям, в Третьяковскую галерею, а приду домой, стану ему рассказывать, он почти и не слушает. Удивительно ограниченный человек. Насилу я с ним месяц выжил. А Иванов, Александров, — те оказались узкими специалистами: постоянно заняты. С ними никаким живым словом нельзя обменяться и, к тому же, стали держать себя свысока. Пришел я раз, а они сделали вид, что мешаю заниматься: сухие люди… Я теперь узнал других…

И студент продолжал рассказывать о своей московской жизни, то выхватывая из нее целые сцены, то словно спохватывался и неискренно отвечал на расспросы, как бы стараясь замять сказанное.

— Ну, Костенька, расскажи еще что-нибудь. Что же ты замолчал? — спрашивала, обыкновенно, в таких случаях мать.

— Да я и так все эти дни говорю, — отвечал ей сын. — Дайте хоть дух перевести. В Москве у меня знакомых много; всех не обрисуешь, да и надо их ближе видеть, чтобы понять.

— Оставь, Настенька, — поддерживал сына отец. Ему казалось, что сын отдаляется от него, когда говорит о других, незнакомых ему, людях.

Дни шли. Московские впечатления понемногу вытеснялись действительностью. Отец ездил в поездах и возвращался озябший, измученный, привозя с собою в дом атмосферу грубого труда, ложился, укрывался с головою шубой, словно стараясь заглушить ею шум поезда, и засыпал тяжелым сном, иногда храпел. Мать каждый день тревожилась вопросами: чем бы получше накормить сыночка, и он часто слышал ее умоляющий шепот: «Платоша, да как же? Ведь нужно бы зажарить чего, пирожка испечь». А вслед за ее шепотом, слышался недовольный голос отца: «Ну, пристала. Поди-ка, выпроси. В долг уж не стали давать». — «Все оберихи сегодня гусей жарят, а мы…» — «Замолчи, ради Бога».

Потом начинались хлопоты на кухне. До студента доносились окрики по адресу матери со стороны недовольных ею чем-нибудь оберих, а перед глазами мелькала молчаливая, угрюмая, фигура сестры.

Все это начинало действовать на него. Он чувствовал какую-то пустоту и скуку. Отец подавлял его тяжестью своей службы, мать обезличивалась, особенно в то время, когда с какой-то виноватою улыбкой приставала к нему с разными «пустяками»: то подойдет по голове его погладит, то спросит: не хочет ли он покушать чего, то с беспокойством заглядывает ему в глаза.

И он уже нервно оборвал ее несколько раз и старался не замечать сестры, которая даже одним своим видом злила его. И только с отцом он по-прежнему продолжал быть ласковым, и даже проехал с ним раз в своей студенческой форме, на товарном тормозе, до ближайшей станции. Он сделал это для отца и в душе гордился своим поступком.

Под Новый год к Рахмановым заехал студент, медик четвертого курса, с которым Костя учился вместе в гимназии, а также видался иногда и в Москве.

Это был крепко сложенный, немного сутулый, юноша с большой головой и спокойными серыми глазами, которые словно скрашивали все его несколько грубоватое, с крупными чертами, лицо.

— Сейчас, сейчас самоварчик будет готов, — хлопотала Настасья Филипповна.

— Это хорошо, — говорил гость, снимая с себя потертое ватное пальто и старые калоши. — От самой Москвы ничего не ел, только два раза чаю напился.

— Ах ты, Господи! — суетилась Настасья Филипповна. — Чего же вам? Щи есть.

— Щи, так щи. Хорошо и щец сесть.

— Ну, как вы теперь поживаете! Все на Ляпинке?

— Нет, теперь на вольной. Брат гимназию кончил, его туда поместил, а сам угол у сапожника снимаю, а на двоих у него места нет. Два урока имею, и у брата два. Хлопочу теперь стипендию от земства брату передать. Теперь рядом с нами, в Суходолье, больница на двадцать кроватей строится. Как кончу, надеюсь прямо туда. Там буду отслуживать земству… Вытащило-таки оно нас с братом. Теперь бы в своей деревне, поди, свиней пасли, а то вот из свинопасов-то да в доктора попадем, — весело говорил студент, потирая руки. — Превосходные у вас щи, Настасья Филипповна.

— Ну?

— Право слово… А хорошо бы, если бы земства способных крестьян на дорогу выводили! Пока это редко бывает.

— Не влить ли еще щец?

— Что ж, влейте.

— Таня, неси самовар.

— Да, Алексей Иванович, большую вы школу вынесли, — проговорил Платон Михайлович, набивавший себе у стола папиросы в поезд. — В Москве вам тоже, Костя нам рассказывал, много горя пришлось хватить.

— Пришлось-таки, трошки.

— Вы все шутите.

— А чего ж робеть? Я даже люблю, когда меня немножко гнет: оно себе, а я себе. Посмотрим, думаю, кто кого одолеет?.. Ну-с, а вы, Татьяна Платоновна, — обратился он к Тане, — что поделываете?

— Все то же, Алексей Иванович.

— Книги-то прочли, что я вам осенью завез?

— Не все.

— Что так? Не спешите вы жить.

— Может, я и совсем не живу. Почем вы знаете?

— Это что-то странно: не жить. Историю-то, по крайней мере, прочли?

— Историю прочла, — покраснела Таня.

— А я, ведь, вам еще книг привез; вон на сундуке лежат. По товарищам в Москве насбирал, да, видно, придется их обратно отвезть. Так, что ль?

Таня не отвечала.

— Ты долго тут проживешь? — спросил Лопатина Костя.

— До Крещения.

— Опять к учителю?

— А то к кому же? Это мой закадычный друг. Вот попью у вас чайку, да и в поход. Тут всего три версты до его села.

— Ну, уж нет, Алексей Иванович, мы вас не пустим. Сегодня уж у нас заночуете, — запротестовала Настасья Филипповна.

— Не пустите, не пойду.

— В свою, значит, деревню не поедете? — спросил Платон Михайлович.

— Зимой я туда не езжу, далеко, и время коротко, а лето все там провожу.

— Помогаете и теперь отцу в хозяйстве?

— А то как же. И траву с братом косим, и снопы возим. Все делаем. Нас там и не узнаете: в холщовых рубахах, иногда и босиком.

— Ну, а как ваши односельчане к вам теперь относятся? — продолжал спрашивать старик Рахманов.

— Хорошо. Они мне верят; гордятся мною: «Вот, мол, наш мужичок-то в какие люди вышел». Как приедешь к ним, так все просто не знают, где и посадить. Спасибо, и больница-то возле строится. Буду и их в ней лечить.

— Да-а, вы им свой человек, — медленно проговорил Платон Михайлович.

— Да, что? — рассмеялся студент. — Железная дорога от нас в шестидесяти верстах; так они меня раз на своих, обывательских, до самой станции мчали, с колокольчиками. Говорю им: «Не надо, съеду с кем-нибудь, а то и пешком дойду; у меня денег нет». И слушать не стали: «Мы, говорят, сваво дохтора и так свезем». Да уж и мчали же!

— Сегодня Рыжовы всех нас к себе звали на вечер, — наливая чай, проговорила Настасья Филипповна.

— Ну его к черту! Не пойду, — с досадой отозвался Платон Михайлович. — Чего я там не видал? И тебе там нечего делать.

— Да как же, не пойти-то? Обидятся. Мне и так на кухне проходу нет. Как ни говори, а они куда лучше других. И просили очень, чтобы все пришли. Аристон у жандарма взяли, — стараясь как-нибудь выманить согласие мужа, — говорила Настасья Филипповна.

— Теперь часов до двух покою не дадут, проклятые! А мне ночью опять в поезд.

— Вчера у Сивкиных с шести часов гармония гудела, гости были, — заметила Таня.

— Ну, вот; а теперь этих черт дергает, — уже покойнее отвечал Платон Михайлович.

— Таня, — шепнула Настасья Филипповна, чувствуя, что согласие уже дано. — Ты бы пока кофточку себе, розовую, выгладила, а юбку мою черную оденешь. Пятна я на ней все вывела.

— А вы-то в чем будете?

— Я старуха, с меня не спросится.

С пяти часов вечера у Рыжовых стали собираться гости. Две лампы ярко горели над диваном. На столе кипел большой белый самовар. На другом, ломберном, поставленном у комода, была собрана закуска и стояли вина. Все три лампадки, перед рядами образов, ярко вычищенные, также были зажжены, по случаю дня ангела хозяина. Под ними, на угольнике, красовался недавний подарок имениннику от знакомых монашек: ярко изукрашенный рай.

В раю этом, заключенном в стеклянной коробке, росли бумажные деревья, с причудливыми листьями. На деревьях сидели райские птицы, похожие на ярких попугаев, а над ними, не касаясь земли, неслись два ангела, в белых кисейных платьицах, перепоясанных один розовою, другой — голубою ленточками, с развевающимися кончиками. На переднем плане рая сидел монах и думал о праведной жизни; задний состоял из картины с златоглавыми церквами, келиями и высокими монастырскими стенами.

К подушкам и подушечкам, на широкой двухспальной кровати, прибавилась еще подушечка — подарок супруги ко дню ангела своего повелителя. Посредине подушечки, на веточке, сидели два филина, по нечаянности вышитые супругою за голубков. Вокруг них шла крупными буквами надпись: «Спи, Митроша, Бог с тобой».

В горке, где были выставлены все сокровища Рыжовых, собранные за многие годы, также уже красовался новый дар имениннику от аристократа Сивкина: какая-то алебастровая фигурка, в неприличной позе.

Именинник, одетый в черный пиджак и вышитую шелковую рубашку, с широким узором на груди, встречал гостей.

— Со днем ангела честь имею поздравить, — слышались слова входящих. — Прошу принять дар.

Рыжов благодарил и ставил подношения на комод в ряд, где уже стояли: стакан с надписью, чашка, пепельница и десять пирожных в плетеной коробочке.

— А вас с дорогим именинником, — целовались с хозяйкою женщины.

— Вот сюда! Сюда, на диванчик; к самоварчику поближе, — улыбаясь, упрашивала хозяйка.

Разодетые гостьи залезали за стол и рассаживались на диване.

В комнату вошла немолодая женщина, в персикового цвета, атласной кофточке и шелковой зеленой юбке, с худым и острым лицом, и быстрыми движениями всего тела. Ее маленькие, бегающие, зеленые глазки быстро окинули всех гостей и приношения, стоявшие на комоде. Довольная улыбка пробежала по ее тонким губам.

— Со днем ангела, — проговорила она, здороваясь. — А это от меня примите, — добавила она также быстро, протягивая имениннику сверток.

Рыжов развернул бумагу. В ней был стакан с металлическим посеребренным подстаканником. Подарок превзошел все ожидания хозяина, и остальные гости были сконфужены.

— Уж вы завсегда так! — воскликнули в один голос супруги. — Даже совестно.

— Я уж не люблю, не люблю, как-нибудь, — быстро говорила гостья.

— Сюда на диванчик. Орешков, конфеток. Кушайте, ради Бога.

Гостья протянула к орехам худую мозолистую руку, с двумя гремевшими на ней дутыми браслетами, и быстро защелкала кедровые орехи, проворно отвечая на все вопросы женщин, и всею своею фигурой и движениями напоминая юркую ящерицу.

Потом пришли раздушенные, разодетые, супруги Сивкины.

Немного погодя вошли в комнату все Засекины. Хорошенькая Аксюша, с русою длинною косой, тоже была с браслетом, на белых холеных руках.

Вошла Настасья Филипповна, в стареньком платье; Таня, в розовой ситцевой кофточке, и студент Лопатин.

— А Платон Михайлович разве не придет? — сухо спросил Рыжов, здороваясь.

— У него голова болит.

— А… голова… А Константин Платонович?

— Он с отцом остался.

— Та-а-к-с; прошу садиться.

Затем сразу вошли три обера, две нарядные барышни, в модных прическах, и молодой человек, остриженный бобриком, в ярком атласном галстуке, которого звали Васей Брусковым, и помощник машиниста, недавно окончивший техническое училище.

— Господа, прошу «по единой», — предложил хозяин.

Мужчины обступили закуску.

— Моей не желаете ли? — угощал именинник, держа в руке графинчик с какой-то темно-красною жидкостью.

— Не-т, не-т, не обманете.

— Ха-ха-ха. Жаль, жаль. Сам виноват, сам всем открыл, что на стручковом перце. А то пришел ко мне раз, на первый день Рождества, визитер; я его и угости. Как выпил, упал на пол и дыхнуть не может, — втягивая в себя воздух, и выпучив глаза, показывал гостям хозяин. — Пена изо рта… Аж я испугался.

— Ха-ха-ха.

— Ну-ка, налей перцовочки-то, — проговорил Засекин. — Может, прочистит.

Оба выпили.

— Огонь!

Выпив, мужчины отошли от стола и, чтобы как-нибудь убить время до нового приглашения выпить, перебрасывались замечаниями насчет морозов, усиленного движения поездов перед праздниками и другими такими же, ни для кого из них не интересными, фразами.

Техник подсел к Лопатину и стал вяло и скучно рассказывать ему о службе машиниста, о том, как они кого-то задавили по своей оплошности, и чуть-чуть не попали под суд, да выпутались.

— Ну, а как у вас насчет книг? — спросил Лопатин, когда техник замолчал.

— Как же, у нас есть своя железнодорожная библиотека.

— Берете?

— Я было взял раз, не помню уж какого сочинителя, да продержал месяц, а с меня тридцать копеек штрафу взяли. С тех пор не беру, обидно показалось.

— У нас на линии свои книги, — улыбнулся стоявший рядом Сивкин. — Купит кто-нибудь, она и пойдет ходить по рукам, по всей линии. И до тех пор ходит, пока не засалится так, что и лица на ней не видать. Иногда хорошие попадаются. Вот были: «Под звон цепей» и «По локоть в крови, по локоть в золоте». Читаешь, и службу забываешь.

— Известно, нам что позанятней, — согласился и техник. — Есть и такие, где о бедности пишут, да что в них интересного? Бедность-то всякий знает. Скука одна от такой книги.

— Тоже и сочинители эти, не всегда они правду пишут, — развязно заявил Сивкин, стараясь показать перед образованным человеком свое развитие. — Вот я читал роман; так там один другого убил, и никто этого не видал. А как же об этом сочинитель-то узнал? Ну, скажем, если бы он в это время за забором где-нибудь сидел и все это видел, или еще как, а то ведь ничего этого не показано.

И Сивкин самодовольно повернулся на каблуках, блестя щегольскими лакированными сапогами.

Было скучно. Мужчины продолжали перебрасываться между собою вялыми замечаниями и оживлялись только тогда, когда подходили к столу с закусками.

— Господи! — громко восклицал всякий раз хозяин, держа в руке рюмку и возводя взоры к образам. — Не поставь во грех младенцу твоему Митрофану!

Он опрокидывал рюмку в рот, а остатки жидкости выливал себе на голову.

Всем это нравилось.

Женщины сидели вокруг чайного стола и важничали, выражая этим свое достоинство. Они довольствовались короткими замечаниями, не доверяя ни себе, ни другим, зная, что те, при первом удобном случае, готовы поднять их на смех или осудить.

— Да кушайте же, кушайте, — упрашивала их хозяйка, стараясь всячески уверить, что не только не считает съеденных кусков, но даже рада этому.

Гостьи сдержанно благодарили и какая-то обида, готовая каждую минуту возгореться в душе их, успокаивалась словами:

— Не хотите ли орешков? Возьмите конфеток.

— Ради Бога, Марья Петровна, Анисья Ивановна, что же вы ничего не кушаете? — слышались восклицания хозяйки. — Пирожка-то, пирожка возьмите!

Марья Петровна с Анисьей Ивановной улыбались, ели пирожок, и опять опасливо и недоверчиво ждали нового обращения к ним хозяйки.

— Вот мы скоро бал устраиваем: те машинисты, которые из техников, — отыскав новую тему для разговора, проговорил техник, подсев опять к Лопатину. — Повеселимся по-настоящему. По восьми рублей с носа пришлось по подписке. Буфет с винами и закусками и музыку из губернского города выписываем. Начальство будет… Все как следует.

— Почему же одни только техники? — спросил Лопатин.

— А как же? То техники, а то простые машинисты; мы учились, а они из кочегаров в машинисты вышли. Нет, у нас так и постановлено — тех даже и не приглашать.

— Товарищи же они вам по службе. Небось, обижаться будут.

— А пусть, если хотят. А мы считаем даже унизительным для себя с ними якшаться. А тем более, что и начальство будет, — опять повторил техник.

— А вот на многих фабриках, например, — заговорил Лопатин, — давно поняли, что только в товариществе все спасение против произвола и угнетения над отдельною личностью. Только таким путем и можно чего-нибудь добиться.

— Это правда, у нас как-то вразброд все смотрят, — вмешался опять Сивкин. — Конторщики сами по себе, машинисты — тоже, обера, телеграфисты, смазчики — все врозь, и всякий только своего общества держится; уцепится за свое место и боится пискнуть, а не токмо что сказать. А, ведь, если рассудить-то, и на нашей дороге ой-ой-ой… сколько неправды. Тебя, например, как презренного жулика на всех перекрестках ловят, с «зайцами» несчастными. Везде за тобой контроль гонится, с поезда на поезд перескакивает, а сам же этот контроль с пассажирских оберов взятки берет всем, чем можно. Из Ростова им разную рыбу в подарок привези, икры, винограду; с других станций — ягод, дичи, кур, яиц поставь… Начальники, нарядчики — все берут; а самое высшее начальство, то себе большие жалованья назначает, да наградные тысячами. Только с нашего брата, мелкого служащего, последнее выжать стараются, расходы покрыть. Разве мы всего этого не видим? Да что поделаешь; с голоду умирать никому не хочется, как с места турнут. И на других дорогах нигде не примут через это самое. А работаем-то мы — семьи не видим: приедешь, она спит, и уедешь — спит.

— А читали вы, про случай на N-ской дороге? — спросил Лопатин. — Как у вас об этом говорят? Обвинили, по обыкновению, одних только мелких железнодорожных служащих.

— Да, слышали. Конечно, обидно; да что ж поделаешь?

— Как что?

И Лопатин стал рассказывать им об организациях на некоторых дорогах, и о тех выгодах вообще, какие могут ожидать для себя впереди хорошо организовавшиеся люди.

— Знаем, знаем, — перебили его в несколько голосов, — и у нас такие же пошли за последнее время. Послушать, что одни рабочие в депо говорят, так и то волос дыбом становится. Теперь требуют, чтобы их не обыскивали при выходе из мастерских; говорят — это оскорбляет их. Требуют, чтобы не увольнять их по воле одного только начальства, а чтобы вместе с выборными от них разбирать такие дела… Плату чтобы увеличить, рабочий день сбавить… Бастовать, говорят, станем; стакнуться всем надо.

— Чтобы вежливо обращались с ними, говорили им «вы».

— Ха-ха-ха. Есть и между нами теперь такие, между машинистами тоже; да ничего из этого не выйдет. Оно хорошо бы, конечно.

— Сроду этому не быть. Так и издохнем.

— Никогда нам не спеться. Нечего, стало быть, и говорить. Какие там еще забастовки?

— Да постойте же, господа. Я ведь не о забастовках, не о стачках вам говорю, — снова горячо заговорил Лопатин, — а только о единении на почве ваших служебных и прочих интересов; о необходимости сознания этого единения, а оно уже само укажет вам тогда, как вам быть. Неужели так трудно проникнуться им? А ведь в нем теперь вся сила против всякой неправды, и ничто, никакой произвол, как бы велик он ни был, не устоит против нее. Сама жизнь теперь повсеместно требует такого сплочения, сама толкает на него.

Лопатина внимательно слушали, но по мере того, как мысль его все более и более захватывала общие вопросы и интересы высшего порядка, внимание к ней слабело у слушателей и переходило на самого студента. Им становилась все непонятнее его смелость, его волнение, возбуждая в них лишь смутное чувство какого-то раздраженного оскорбления, и они невольно приписывали лично Лопатину все то «неприятное», что он сообщал им, и холодно смотрели на него, как на чужого им, далекого, человека.

Рыжов, расставив ноги и грузно опершись на колена руками, победоносно смотрел на студента, всей своей самодовольной фигурой показывая свое превосходство над «заучившемся».

Сивкин, перегнувшись корпусом и заложив ногу на ногу, натянуто улыбался.

Засекин добродушно уставился на Лопатина пьяными глазами и, словно, мысленно хлопал его по плечу и говорил: «Поищем-ка, брат, лучше выпьем».

— У нас тут, так-то, взяли одного, — вдруг произнес техник, — повадился к нам на водокачку ходить. Тоже разное такое говорил, всего не упомнишь… Ну и взяли… с жандармами.

Глаза рассказчика и слушателей как-то расширились при последних словах и взгляд их стал неподвижным; в нем загорелась не мысль, а какой-то дикий огонь, веками воспитанного, страха громадности какой-то силы, существующей помимо них, маленьких, ничтожных, людей; той силы, с которой они были связаны всем своим нутром и достоянием, и какую были созданы защищать и отстаивать.

И они уже ничего не видели за этим страхом и словно притаились где-то, ожидая, что еще «такого» скажет им теперь студент.

Лопатин знал психологию этого взгляда. Расширенный и загоревшийся, он был показателем той грани, за которой уже не было ничего, кроме дикого произвола и ненависти ко всему свободному.

Мужчины, подождав еще речей от студента, как бы сговорившись, вдруг поднялись и подошли к столу с закусками.

А через минуту слышалось опять: «Господи, не поставь во грех младенцу твоему Митрофану».

И опять все смеялись.

Лопатин остался один. В его воображении, словно еще более оттененные самодовольной фигурой Рыжова, и его разряженных гостей, вставали темные, закопченные, фигуры, звучали глубоко убежденные речи, слышались страстные призывы ничего не жалеть для освобождения.

«Погодите, — думал Лопатин, глядя на фигуры, толпившиеся у закусок, — захватит и вас поднявшаяся волна, заставит и вас заговорить другим языком, как ни странен он вам теперь. Не всех, конечно: Рыжовы, Засекины — в тех все убито машиной и водкой, а других… Невольно, а все ж таки сослужите и вы общему делу, да хоть от страха-то, от дикого, избавитесь… И то на пользу.

В комнату быстро вошел, с гитарою в руке, „душа общества“ маленький, сутулый, телеграфист, на кривых ножках, с угреватым лицом и маленькими беловатыми глазками.

— А, Иван Венерыч! — послышались довольные возгласы. — Вот хорошо-то! И с гитарой!

Иван Авенирыч, переименованный в Венерыча, выпятив грудь, элегантно раскланивался с дамами и крепко жал руки барышням.

Все сразу оживились.

Ивана Венерыча первым долгом подвели к столу с закусками.

— Для вдохновения, — проговорил он, привычною рукой опрокидывая рюмку, потом сел и стал настраивать гитару.

— Говорили: Иван Венерыч, Иван Венерыч, — шепнула Аксюше барышня, которую звали Нюрочкой, — а он какой-то прыщавый.

— Ты не смотри на это. Он по-немецки знает, и скоро на пятьдесят рублей место получит, — ответила Аксюша.

— По неме-е-цки?

И Нюрочка снова посмотрела на телеграфиста, и его прыщи, и маленький рост, и сутулость показались ей уже далеко не такими смешными, как прежде.

Барышни пошептались и вышли „прохладиться“ в общую кухню, дверь в которую была настежь отворена. За ними вышли Вася Брусков с техником.

— Вы мозоли себе на глазах натрете, — послышалось из кухни насмешливое замечание барышень.

— Почему вы так думаете? — отозвался мужской голос.

— Не прикидывайтесь; мы заметили, на кого вы все время смотрели. Хи-хи-хи.

— Ей-Богу-с, божусь, только на вас.

— Ан нет, неправда; все на Таню.

— Да нет же-с, ей-Богу, — продолжал уверять мужской голос под довольное хихикание барышень.

Хозяйка убрала самовар. Стол, на котором он стоял, на время вынесли.

Иван Авенирыч, развалившись на диване, наигрывал „райские звуки“.

— Хотя я и обязана за свой пол стоять, а все же скажу, что она нехорошо так делает, — под аккомпанемент этих звуков говорила Сивкиной юркая женщина, похожая на ящерицу. — Я говорю ей: „Не доведет тебя язык до добра“. Так и вышло. Хотела меня с вами перессорить, а теперь сама вклепалась.

— Да что же она про меня сказала?

— Нет уж, я лучше передавать не буду.

— Да отчего же? — покраснев, нетерпеливо говорила Сивкина.

— Нет уж, зачем же? — быстро говорила женщина, вполне уверенная, что ни переговорить, ни переспорить ее никто не может.

— Барышни, Нюрочка! Аксюша! Идите сюда! — звала хозяйка. — Иван Венерыч подыграет, а вы споете. И кавалеры подтянут.

— Какую же? Мы не знаем, — говорили барышни, входя и жеманничая.

— Модную, модную! Иван Венерыч, играйте самую модную! — требовали гости.

Иван Авенирыч взял несколько аккордов.
{{poemx1||
На берегу сидит девица,
}}
высоким голосом начала Нюрочка.
{{poemx1||
Она шелками шьет платок,
}}
поддержала ее Аксюша.
{{poemx1||
Работа чудная такая,
}}
подхватили Вася и техник.
{{poemx1||
Но шелку ей недостает.
По счастью близко парус вьется,
В сияньи голубого дня.
Моряк любезный, нет ли шелку
У вас немного для меня?
}}
Иван Авенирыч перегнулся над гитарой; видна была только его щека да кончик покрасневшего носика.
{{poemx1||
У нас есть черный, есть и белый;
Какой угодно будет вам?
Мне нужно самый нежно-алый,
}}
с увлечением выводили барышни.
{{poemx1||
Я для самой графини шью.
Тогда позвольте дорогая
Ко мне на палубу взойти.
}}
усиливали голос мужчины.
{{poemx1||
Она взошла. Надулся парус,
А шкипер шелку не дает.
И он запел ей песню звонку,
Ту песню милую любви.
Она под звуки песни этой
Уснула тихим, сладким, сном…
И вдруг проснулась среди моря,
А море синее кругом…
Моряк, моряк, пусти на берег!
Мне дурно от морской волны!
Проси, что хочешь, но не это;
Ты здесь останешься со мной.
Нас три сестры: одна за графом,
Другая, герцога жена,
А я, всех младше и красивей,
Простой морячкой быть должна.
Морячкой будешь не простою,
А королевича женой.
Семь лет я ездил вокруг света.
Но не видал красы такой…
}}

Песня кончилась. Со всех сторон исполнителям сыпались похвалы.

— Самая модная, — проговорила Нюрочка, обмахивая кружевным платочком раскрасневшееся лицо.

— Обыкновенно, как оно и бывает, — заметил Сивкин, — сперва в аристократических домах поют, а через год-два и до нас доходит.

— У них-то уж, небось, теперь другую выучили, эту бросили, а у нас она только в моду входит.

— Уж это, конечно. Да вот, например, хоть бы в платьях: скоро ли до нас фасон дойдет? — заговорила ящерица, любовно осматривая свою персиковую кофточку, с модными, широкими к кисти, рукавами. Теперь я себе поднебесное хочу сделать, с белыми буфами. Это теперь самое модное.

— А у меня целый консилиум платьев, и теперь все перешивать придется, — отозвалась Сивкина.

— У Аксюши бламанжетовое еще нешитое лежит, — вмешалась ее мать. — Придется, видно, нового журнала подождать.

И женщины принялись обсуждать все мелочи изменчивой моды, стараясь щегольнуть друг перед другом знанием всех ее тонкостей.

— Ну, Ваня! — прохрипел Засекин, — сыграй теперь, друг, мою любимую: „Не стремись ты попасть на дорогу“. И спой ее.

— Нет, прежде господа „по единой“ — пригласил хозяин.

Выпили.
{{poemx1||
Не стремись ты попасть на дорогу,
}}
жидким тенорком, под аккомпанемент гитары, начал Иван Венерыч.
{{poemx1||
Там спокою тебе не найти.
Будешь в сердце носить ты тревогу,
Как без штрафа всю службу пройти.
Будешь в струнку стоять пред начальством,
Спину гнуть перед ним в три дуги.
Приставать к тебе будут с нахальством.
Ты же слова сказать не моги.
}}

— Черт бы всех побрал! — раздался голос хозяина
{{poemx1||
Повышенья тебе не дождаться,
Наградных никогда не видать…
Целый век ты все будешь трепаться;
Всякий будет тобой помыкать.
}}

— Верно, верно. Не могу я без слез слышать эту песню, — вытирая пьяные глаза, всхлипнул Засекин.

Голос певца был безнадежно грустен. Ему вторила гитара, издавая надрывающие стоны.
{{poemx1||
Не стремись ты попасть на дорогу,
Там спокою тебе не найти.
И без этой проклятой дороги
Много мест на великой Руси.
}}

Иван Венерыч кончил. Все молчали, подавленные сочетанием слов, гитары и голоса певца.

— Ну, выпьем, братие!..

„Не поставь младенцу твоему“, — слышалось опять близ комода.

— Ура! — крикнул кто-то.

Хозяин тревожно посмотрел на потолок.

— Не услышит; потолок толстый, — успокоительно произнес крикнувший.

— Нет, иногда, случается „ударяет“, — сомневался хозяин. — А, впрочем, черт с ним; пусть слушает!.. Повторим, братие?

— Можно и повторить.

В комнате становилось шумнее. Какой-то задор все более и более овладевал всеми. Всякому хотелось отличиться, хоть чем-нибудь превзойти остальных.

Иван Венерыч положил гитару и стал занимать общество другими, известными ему, способами: мазал ладонью стену, изображая из себя штукатура, и подпевал:
{{poemx1||
Я сижу и любуюсь тобою,
Все тобой, дорогая моя…
}}

При этом, он делал такие жесты, как бы клал штукатурку на воображаемое на стене лицо „дорогой“.

При каждом шлепке гости разражались дружным смехом.

Потом стал рассказывать анекдоты, вычитанные из особенно любимой им книги: „Пули и картечи умной и глупой речи“; садился на пол, подвертывал под себя калачиком ноги и пригибал к коленам голову, отчего становился круглым как шар, и волчком вертелся по полу, похлопывая себя всюду руками и изображая из себя тесто, которое округляют для посадки в печь.

Над этою „штукой“ особенно долго и громко смеялись…

Иван Венерыч был красен и еле дышал. На выручку ему из кухни разбитый аристон заиграл польку, и молодежь поспешила туда.

И вскоре пары закружились, чиркая ногами по шероховатому асфальтовому полу. За молодежью вышли и остальные.

Тени танцующих, отбрасываемые двумя лампочками, запрыгали на противоположной стене кухни.

Сивкин, танцевавший с ящерицею, держал высоко над головой ее худую руку, с дутыми браслетами, которые тоже прыгали на ее тонкой руке. Техник крепко прижимал к груди беленькую ручку Аксюши. Иван Венерыч то выделывал ногами замысловатые фигуры, то бросал Нюрочку, растерявшуюся от его танца, и вдруг схватывал ее опять, и отчаянно вертел.

Вместе с именинником вышли из комнаты и последние гости.

Отворилась дверь и у Преснухиных, которых никто не позвал на именины. Около двери стали старик со старухой, родители обера: он в крашенинной рубахе, она — в паневе и ситцевой кофте. За ними виднелась невестка, а из-за ее плеча из комнаты смотрело усталое лицо самого обера, Преснухина.

— Выползли! — громко проговорил именинник. — Не видали их тут!..

Лопатин посадил свою даму и подошел к Преснухиным, которых знал раньше.

— С приездом, — приветствовал его обер.

— Как поживаете?

— Слава Богу — езжу. Теперь, кажись, утвердится на службе, — протягивая через плечо жены руку Лопатину, говорил Преснухин. — Вот и родителей выписал… В деревне-то уж больно плохо им было; домишко разваливаться стал.

— Да ведь тесно, чай, всем-то вам здесь?

— Ну, как-нибудь.

— А нам, старикам, много ль места надоть? — успокоительным тоном вмешался отец Преснухина. — Я вот все тут, на лавке, возле сыновней двери лежу. Нынче, вот, только пришла вон та барыня, — указал он рукою на Сивкину: — „Прибирай, — говорит, — свои онучки; ишь, поразвесил, всему свету напоказ!“ И лапти мои зашвырнула под печь. Гляди, теперь их и не достать оттелева. Хе-хе-хе… А то ведь мы со старухой никому не мешаем. Была бы печь способная, мы бы с ней и на печи — еще б того лучше»…

— Алексей Иваныч, вы что ж свою даму бросили? — хлопнув в ладони, крикнул Лопатину Иван Венерыч, распоряжавшийся танцами. — Играй четвертую!

— Увидимся еще?

— Заходите завтра чай пить, я дома буду, — поджимая босую ногу, озябшую от асфальта, отвечал Преснухин. — Мне еще с вами кой о чем поговорить хотелось. Прядете?

— Ладно, приду.

— Это он хочет вам поручить в Москве образ купить, — сказала Настасья Филипповна подошедшему к ней Лопатину. — Тридцать рублей для него скопил. «Хочу, говорит, в вокзале, в третьем классе, поставить, чтоб уж окончательно на должности утвердиться… Хочу подольше послужить, поездить». А вздумал он это потому, что недавно у нас тут начальник станции одного обера, Залогина, уволил. Раскричался на него: «И подлец-то ты, и мерзавец, и морду-то тебе мало побить». А Залогин не вытерпел и его тоже подлецом при всех обозвал. Тут же и отставили, не дали и в поезде съехать. А кабы вы знали, что у него потом дома было, когда он туда пришел: Александра Васильевна, бедная, помертвела вся. Дети и те поняли, притихли. Видели мы потом, как они свой скарб на розвальни клали, и как со двора уходили. Такое у всех было горе на лицах написано, я вам и сказать не могу. Знали, что опять на голодовку идут… Раньше они большую нужду несли. Месяцев пять всего он тут и прослужил… Стали было оправляться, и вдруг… На Преснухина это подействовало. Тоже и у него пять душ…

— Та-а-к; значит, образ его ото всего этого должен спасти, — заметил Лопатин.

— Гран ро! — на всю кухню кричал Иван Венерыч. — Не так, не так, мадам! Смотрите, как я буду делать. Все за мной!

Сбившиеся было в кучу дамы, закружились опять. Аристон хрипло задыхался, заглушаемый топотом ног…

Танец кончился. Кавалеры раскланивались перед дамами. Те улыбались, обмахиваясь раздушенными платками.

— Фу, устал, — подошел опять к Рахмановым Лопатин. — Потрудился-таки на пользу отечества.

— А танцуете-то вы плохо, — засмеялась Таня.

— Как пест в ступе; совсем не умею… Ну, да сошло ведь.

— Никогда не поверю, чтобы Татьяна Платоновна танцевать не умели, — галантно заявил Вася Брусков, подсаживаясь к Тане. — Просто не хотели, верно?

— И не хотела.

— Скажите, почему вы никогда в железнодорожном саду не гуляете, ни по платформе? — поправляя свой атласный галстук, задал он новый вопрос.

— Я вообще мало гуляю.

— Очень жаль. А то бы познакомились с моей сестрой, барышней.

— Ведь у вас, кажется, еще и мать есть, и брат, мальчик? — спросила Настасья Филипповна.

— М… м… да… есть!

Брусков замялся. Ему очень не хотелось говорить о своей семье. Жили они на тесной квартирке все вместе, но всякий должен был промышлять для себя, как знает. Мать брала на дом стирку; сестра, девушка, шила; младший брат еще не мог зарабатывать, чем очень мучил старшего и постоянно получал от него за это подзатыльники. Из-за каждой копейки в семье возникали ссоры, но на прогулку брат с сестрою выходили всегда вместе, разодетые по моде, и это на время примиряло их.

— Да, на моей шее большая семья, — важно произнес Брусков. — Заботы немало…

— Господа! — провозгласил Рыжов, — пожалуйте закусить!

Настасья Филипповна с Таней хотели было проститься, но хозяин обиделся и сказал, что тогда не следовало бы и приходить.

В комнате именинника на двух, составленных рядом, столах уже стояла вся прежняя закуска, к которой прибавился еще гусь с капустой и сладкий пирог, а к бутылкам и графинчикам — мутный висант «для молодых дам».

— Прошу! — усаживаясь на лучшее место, пригласил хозяин.

Гости молчаливо садились, искоса оглядывая угощение. Хозяин брал графинчик, так чтобы был виден толстый золотой перстень, в виде герба с короною, на его указательном пальце, и наливал всем в рюмки, не спрашивая ни у кого согласия, ни желания выпить, может быть, другого вина.

Гости чокались и пили «за здоровье именинника».

— Не поставь во грех младенцу Твоему Митрофану, — крестился он в ответ почти за каждой рюмкой.

— Хорош младенец, — проговорила Сивкина в виде комплимента.

Рыжов самодовольно рассмеялся и, опершись обеими руками в колена, со вздохом проговорил, задумчиво склоняя голову:

— Да, была скотинка, пудов этак десяти весу. Разве бы мне на Лизиньке жениться?

И он еще ниже поник головой.

— Ну, уж ты теперь пойдешь, — слезливо проговорила жена.

— В меня многие были влюблены… княгиня одна…

— То была генеральша, а то графиней стала? — снова отозвалась жена.

Гости смеялись.

Именинник становился все оживленнее; бил по руке тещу, когда она тянулась за предложенною ей зятем рюмкой вина: сама налить себе она не смела; высмеивал жену и грубо перебивал речи гостей, требуя внимания только к одному себе: ведь он угощал, следовательно, только он имел и право на такое внимание.

— Да жрите ж, черти, дьяволы! — кричал уже он безо всякого стеснения, и говорил всем гостям «ты», накладывая им на тарелки куски гуся, пирога и колбасы. — Жрите!..

Гости жались и молчали, одни — подавленные обилием закусок, другие из боязни еще большего оскорбления…

В час ночи, сытые и одурелые от вина и разговоров хозяина, они расходились по своим квартирам.

— Черти! — выругался уже не в шутку Рыжов, как только затворилась дверь за последним гостем. — Вот и всегда они так, Лизинька: кормим, кормим их, а приди мы к ним: поставят тебе бутылку водки, да селедку одну… Свиньи! — заключил он с негодованием. — Собери-ка там что осталось, да спрячь.

И Рыжов стал раздеваться. Лизинька сняла с кровати белые подушки, одеяло с кисейной оборкой и простыню с кружевами. Из ящика, стоявшего под кроватью, были вытащены подушки в красных ситцевых наволочках и красное же ватное одеяло. Рыжов лег и почти сразу уснул. Лизинька еще долго прибирала остатки трапезы, облизывала жирные пальцы и перешептывалась с матерью, откладывая ей на тарелку кусочки, так как старухе за общим столом почти не пришлось сесть.

— Слава Богу, все хорошо обошлось, — шептала Лизинька. — Боялась я, как бы Митроша с Зайцевым не подрался.

Рыжов храпел.

— Ну, что, побывала в гостях, довольна? — спрашивал на утро Платон Михайлович у жены.

Таня была тут же, но ее отец, словно, не видел.

— Никак не могли вырваться. Не пускали раньше, — заискивающе отвечала Настасья Филипповна. — Спроси, вон, хоть у Алексея Ивановича, — указала она на сидевшего у чайного стола Лопатина.

— Так и не нужно было шляться. Зачем, в самом деле, вяжешься со всякою дрянью?

И Платон Михайлович сердито отвернулся.

— Диви бы это тебе подходящее общество было, — не выдержал он снова, минуту спустя. — А то…

— Да, ведь, теперь нас никто кроме и знать не хочет.

— Так посиди одна.

— Ах, Господи! Платоша, как ты этого не понимаешь: я не могу так жить, презирать людей. Я и так измучилась; не знаю, какого мне и места держаться. Сама я не знаю, кто я есть?

— Ты не знаешь? — деланно-шутливо перебил ее Платон Михайлович, так как в комнате был посторонний человек. — Ну, так я тебе скажу, коли ты забыла: ты — столбовая дворянка.

— Замучилась я из-за этого дворянства! Будет! — нервно воскликнула Настасья Филипповна. — Будь оно проклято! Душу оно всю из меня вывернуло! Вот я тут при всех скажу. Они, молодые, пусть обсудят.

— Ты всегда при чужих начинаешь.

— Да разве с тобой, с одним, можно сговорить? Ты крикнешь, я и замолчу.

— Совсем у тебя характер испортился, — отвечал муж. — Ангельский был, и то испортили люди.

— Нет, Платоша, ты не сердись, — спешила высказаться Настасья Филипповна. — Когда я вышла за тебя замуж, разве я мало перенесла из-за этого дворянства, только потому, что я из купеческого дома взята? Мало я терпела всяких издевательств ото всей твоей дворянской родни?

— Замолчи, пожалуйста!.. Хороши и твои родители были, — хмыкнул Платон Михайлович носом и опять отвернулся от жены.

— А чем же они были плохи? — принимая вызов, выпрямилась Настасья Филипповна. — Ты моих родителей не знаешь, потому что также не хотел их знать, как и весь твой род. Нечего тебе, стало быть, и говорить о них.

— Мои родители были уважаемы всем уездом, — проговорил Платон Михайлович. — К нам съезжались все окрестные помещики, с самим предводителем дворянства. Значит, было за что уважать.

— Ну, уж это оставь, пожалуйста. Кому больше знать, как не мне? Навидалась я… этого уважения, — прервала его жена.

— А твой отец из лавки не выходил, — раздраженно отвечал ей Платон Михайлович. — Все обвешивал. А мать…

— Оставь моих отца с матерью! Не смей их тревожить!.. Не позволю! — вскрикнула Настасья Филипповна.

Глаза ее горели негодованием и каким-то благоговением к тени умерших.

— Если что есть у меня в жизни святого, хорошего, так это только они, и через них! Им я обязана всем!

Такое страстное заступничество подействовало на Платона Михайловича. На лице его отразилось волнение, переданное женою.

— Так и ты моих не трогай, — уже мягко заключил он.

И оба замолчали.

Подобные размолвки возникали между ними нередко. Платон Михайлович невольно чувствовал всегда ту доброту и деликатность, какую его жена вынесла из дома своих родителей, и затрагивал их только потому, что иначе боялся уронить перед женою достоинство своего рода, который Настасья Филипповна умела всегда разобрать с тонким, беспощадным, анализом. А он, лишенный этой способности, мог отвечать ей только грубостью.

— А, кстати, папа, я вот до сих пор не знаю, за что наш род получил дворянство? — проговорил Костя.

— За заслуги.

— За какие?

— Право, не знаю. Твоя покойная бабка из знатного рода была и умела поставить свой дом… Имение у ней было большое… Все съезжались… Предводитель всегда бывал запросто…

«Как жаль, что разорились», — подумал студент.

— А мой покойный отец, бывало, скажет: «Друг ты мой, Настенька»: иначе он меня не называл, — начала, немного успокоившаяся, Настасья Филипповна.

— Да дай же ты, наконец, покой человеку! — нетерпеливо крикнул Платон Михайлович. — Мне сейчас ехать надо, а она опять за свое!

Он набил папирос и стал надевать свое тяжелое дорожное платье.

— Положи-ка ты мне лучше мягкого хлеба в сундучок, вместо всех этих разговоров. Вот беда, хлеб у меня замерзает, — обратился Платон Михайлович к сыну. — Грызу, грызу, а он мерзлый.

— Кутайтесь хорошенько, — сделав участливое лицо, отвечал сын. — Сегодня градусов двадцать мороза.

— Костенька, так помоги ж! — повеселевшим голосом, позвал старик. — Подай шубу. Вот так, спасибо. Не поверишь ли, все плечи оттянула. Ну, прощайте; не скучайте тут.

И он вышел, нагруженный сундучком, флагами и фонарем.

— Вот отец подчеркивает трудность службы, — сказал Костя уже другим тоном, — а кто виноват? Не разорись он, и я б не получал от него теперь какие-то гроши несчастные. А вот то, что у него хлеб замерзает, это он умеет на вид ставить… Как приедешь домой, совсем другим человеком делаешься… Действует вся эта обстановка, не дает тебе никакой свободы.

— Ты хлеб увидел, и то тебе уже неприятно стало, — холодно заметила ему сестра.

— Ты-то уж молчи! — пренебрежительно кинул ей Костя. — Тоже рассуждать берется; понимает что!

— Все понимаю.

— Оно и видно.

— Может, я и не такая глупая, как ты думаешь.

— Конечно, все доказательства налицо: сидит на отцовской шее и ничего не делает.

— Ты много делаешь. Говорить-то всякий умеет.

— Фу ты, дура необразованная! — вспылил студент. — Двух слов связать не может, а туда же лезет!

— Не тебе меня упрекать, не тебе! — побледнев, вскрикнула Таня, вставая перед братом. — Ты… образованный! Я терплю, я хожу в лохмотьях и никогда, никогда, слышишь ты, вида не показала!.. Мы с матерью только по ночам гулять выходим, стыдно, оборваны… А ты… еще упрекаешь. Ты… ты!..

Задыхаясь и дрожа, Таня схватила платок и выбежала из комнаты.

— Черт знает, что такое! — пустил ей вдогонку брат. — Это какая-то истерия у девицы; ничего сказать нельзя.

— Что тут у вас за крик? — встревоженно спрашивала Настасья Филипповна, прибежав из кухни с мокрыми руками.

— У дочки спросите. Разозлилась, побледнела; выскочила, как полоумная.

— Господи, Костенька! — воскликнула мать. — И чего это вы постоянно ссоритесь? Ведь вас только двое… Куда же это она побежала? Простудится еще, — тревожилась мать. — Опять, верно, на погребице заперлась, — говорила она, ища платок. — Молчит, молчит несколько месяцев, и вдруг прорвется.

Она не нашла платка, взятого дочерью, и побежала ее искать с непокрытою головой.

— Вот тут и отдыхай дома, и набирайся сил, — проговорил Костя и лег на кровать.

Лопатин молча ходил из угла в угол.

— Удивляешь ты меня, Костя, — заговорил он медленным, покойным, тоном. — Ты так веришь в себя; считаешь себя какой-то особенно-одаренной натурой, а других даже и заметить не удостаиваешь. На чем, однако, основано у тебя такое высокое мнение о себе? Как объяснить такие поступки с твоей стороны, как сейчас?

— Но ведь она взбесит хоть кого. Видеть не могу ее равнодушно. Чувствовать свою близость с каким-то уродом, у которого нет никаких высших потребностей.

— Ну, это ты, положим, может и ошибаешься, — все так же покойно ответил Лопатин, — да не в этом толк. Тебе-то что дает право поступать так? Оно, конечно, чувствовать себя героем приятно; в особенности, если это ни к чему не обязывает.

— To есть, как это так? — задергался на кровати Костя.

— Да так, очень просто: ты умышленно не хочешь видеть того, что делают для тебя твои родители и сестра, чтобы не чувствовать себя обязанным перед ними.

— Проповедовать ты, я знаю, мастер, только…

— Только что? Договаривай, пожалуйста.

— Только сам на чужой шее едешь.

Тон Кости стал вдруг до крайности груб и нетерпелив.

— Ты это намекаешь на мою земскую стипендию?

— Нет, на платоническую любовь к тебе и уважение пейзан твоей Недоедовки, или Недохватовки, как, бишь, ее? Посмотрим еще, как с ними рассчитаешься.

Косте хотелось во что бы то ни стало взорвать товарища, найти в нем что-нибудь такое, что дало бы ему право с презрением отвернуться от него; но Лопатин пристально посмотрел на его возбужденное лицо и с подчеркнутым спокойствием, как показалось Косте, ответил:

— Ну, об этом, брат, не с тобою мне говорить.

Костя почувствовал, что его поняли. Нервно кусая губы, он не знал, что еще бросить в лицо Лопатину.

Вошла Таня. Лицо ее еще хранило следы пережитого возбуждения.

— Вы, Татьяна Платоновна, вероятно, не сможете теперь заняться со мною? — обратился к ней Лопатин. — А то бы я вам сделал кое-какие указания и ушел.

— Нет, могу, Алексей Иванович.

— Ну, так давайте.

Они сели к столу. Костя отвернулся к стене, взяв в руки книгу.

— Пока на историю поналягте хорошенько, — говорил Лопатин, разбирая книги. — Вот в этой части, что я теперь вам привез, особенно вникнете в места, отмеченные мною. Приеду на Пасху, тогда подробно обо всем поговорим. И если увижу, что поняли по-настоящему, тогда и поинтереснее кое-чего дам. Уж, видно, привезу, на всякий случай, — шутил Лопатин.

— Спасибо вам, Алексей Иванович, — покраснев, тихо отвечала Таня.

— А главное, не отчаивайтесь, — говорил ей Лопатин, когда они кончили заниматься. — Никакая гимназия, никакие курсы вам того не дали бы, что вы сами для себя можете сделать, если только захотите. Работайте не над одними книгами, но и над тем, что в жизни увидите; наблюдайте ее хорошенько. Жизнь умнее всякой книги. Вы через год себя тогда не узнаете. Вот попомните мои слова, — говорил он, крепко пожимая Тане руку. — Прощайте! Пойти еще с Настасьей Филипповной попрощаться, да к Преснухину заглянуть. Прощай, брат! — повернулся он к Косте.

— Прощай, — коротко ответил Костя, не отрываясь от книги. Лопатин еле заметно улыбнулся и вышел. Брат и сестра опять остались одни. Костя продолжал делать вид, что не замечает Тани. Она, в свою очередь, не делала никакой попытки к примирению.

Между ними, по-прежнему, стояла холодная, молчаливая ненависть.

Костя лежал и скучал.

С отъездом Кости в Москву, жизнь Рахмановых опять вошла в прежнюю колею. Нужду уже не прятали. Настасья Филипповна не шептала уже умоляюще мужу о пирогах и жареном, а покойно ставила на стол щи с солониною, кашу, «картошку». Платон Михайлович не оживлялся присутствием сына, был молчалив и, казалось, весь ушел в добывание жалованья и «поверстных».

В маленькой комнатке временами наставала долгая тишина, — тишина усталости от тяжелой трудовой жизни.

От Кости по-прежнему приходили редкие короткие письма.

— А что я вам скажу, Настасья Филипповна, — многозначительно сообщила Засекина, входя к Рахмановым. — Для Тани-то жених находится…

— Кто такой?

— Василий Василич Брусков; тот, что еще на вечере у Рыжовых был.

— А-а… — разочарованно протянула Настасья Филипповна.

— Была, это, я нынче на базаре; смотрю, и он там с матерью: она еще полпуда крупитчатой муки под мышкой держит. Так и так… Зачили меня расспрашивать о Тане. Пондравилась, вишь, ему очень. Ну я, конечно, ничего дурного не сказала, окромя хорошего. Я, говорит, скольки разов сам намерение держал к им зайтить, да Платона Михайловича боюсь.

— Мы его совсем не знаем…

— Ну вот; чего знать-то? Чай, всем известно: получает двадцать пять, не пьет, а что про мать, ежели, так зато она еще здоровая, работать может. Тане за ней хорошо будет. А уж он-то — просто картинка! — развела руками Засекина.

Таня холодно исподлобья смотрела на сваху.

— Я, что ж? Я, как хотите, — уловив ее взгляд, поднялась Засекина. — Тане счастья желаючи, а там — ваше дело. Подумайте.

— Поздравляем, поздравляем, — когда Таня вышла на кухню, говорили ей женщины, которым уже все было известно. — Женишка Бог послал.

— Рано еще ей о замужестве думать, — вступилась за дочь Настасья Филипповна, которой было неприятно видеть, как все обступили Таню.

— Какого же ей еще надоть? — говорили женщины. — Кабы богатая была; а то жди, когда другой выищется.

— И мой совет, не упускайте.

— Никак, никак не упускайте!

— Да что вы обо мне заботитесь? — густо покраснев, проговорила Таня, намереваясь выйти из комнаты.

— Постой, куда ты? — со смехом крикнула ей Сивкина. — Он еще сказал…

Но Таня, не слушая дальше, вышла.

Каждый день в ее присутствии женщины заводили речь о Брускове:

— Оденетесь, да под ручку, этак, по плацформе пойдете… Он тебе модную шляпку купит.

— В первом сорте будете жить.

— Посмотри, вон, Аксюша себе какого подцепила — помощника машиниста.

— Уж такие «улюбленные, такие улюбленные»! — с восхищением подхватывала мать Аксюши, и по лицу ее расплывалась блаженная улыбка. — Сама бегаю под окошко, на них посмотреть.

— Чего ж вам под окошко бегать, когда вы и так их постоянно видите? — серьезно спросила Таня.

— А нет, с улицы все как-то любопытней.

Таня видела мельком этого жениха Аксюши и удивлялась, как он мог ей понравиться. Она видела также, как все женщины принимали живейшее участие в судьбе Аксюши: подрумянивали ей щеки, взбивали модные прически и давали советы, как обращаться с женихом.

И Аксюша с утра до вечера вертелась перед зеркалом.

— Да только што ж это такое? — стали поговаривать на кухне. — Жених-то, жених, а все только по вечерам ходит.

— Да как ему сказать-то? Еще обидится, — признавалась мать Аксюши. — Мы уж и так раньше часу с Аксюшей не ложимся; все думается, вот придет.

— Когда ж образование-то? — подозрительно допытывались оберихи.

— Ничего не говорит. Рази в него влезешь? То говорит: ратон ему дай бархатный, то еще дипломат драповый.

Таня с какой-то непонятной тревогой смотрела на хорошенькую Аксюшу, на ее толстую косу и нежное лицо, и думала — как все это не вязалось с теми разговорами, которые стояли вокруг Аксюши, и в которых она сама принимала такое живое участие.

Когда выяснилось, что жених перестал ходить к Засекиным и, встретившись с Аксюшей на платформе, не поклонился ей, женщины отнеслись к ней беспощадно. На девушку посыпались самые грязные догадки.

Аксюша с странным равнодушием переносила их без слез, без чувства стыда и оскорбления, и опять села за шитье приданого.

— На богатой женится, деньгами пять сот берет, — оправдывали все жениха. — Не дурак, видно.

— Нет, надо выбиваться, — думала Таня, — своими силами, какие есть… И Алексей Иванович говорил: «Не отчаивайтесь».

И она больше прежнего старалась вдуматься в окружавшую ее жизнь; стала все чаще и чаще появляться на кухне, когда ее мать была деньщицей, и помогать ей стряпать: колола в сарае железным молотком большие глыбы антрацита, рубила и носила дрова.

— Таня, оставь! Тебе говорю, оставь! — волновалась Настасья Филипповна, стараясь отнять у дочери топор или ведро с помоями. — Твое ли это дело?

— Пустите, мама, — покойно отстраняла ее дочь и ловко подхватывала ведро.

— Господи, да что ж это за наказание? — сердилась Настасья Филипповна.

Оберихи смотрели на это и порицали.

— И что уж это вы, Настасья Филипповна, куда свою дочь повернули? — с негодованием высказывали они ей. — Где ж это видно: барышню, штоб, и в такую работу?

— Вы посмотрите на мою Аксюшу, — хвалилась Засекина, — настоящая барышня, ручки у ней бе-е-ленькие, бе-е-ленькие. А вы уж зачали и пол заставлять мыть, и белье стирать…

— Таня, Таня! — умоляла мать. — Не мучь ты меня. Я таковская, мне поделом, а ты… Ведь стыдно!..

— А я радуюсь, — отвечала ей Таня.

«Что это с ней? — думала мать. — Бывало, все из рук валится, а теперь… Вычитала она это, или еще как?..»

— Мама, — говорила Таня, — нужно к Александре Васильевне сходить.

И в тоне ее голоса, в лице, в том жесте, с которым она набрасывала на голову старый большой платок, сказывалось что-то особенное, чего раньше не замечала за ней мать.

Таня уходила из дома иногда на несколько часов подряд, но никому не говорила о том, что делала в завалюшке Залогиных.

— Александра Васильевна-то как бедствует, — время от времени напоминала Настасья Филипповна на кухне. — Места все нет. Муж на поденную ходил, снег отчищать, да простудился, воспаление схватил. Теперь в земской больнице лежит, а Александра Васильевна берет стирку. Вот бы кому надо помочь.

— Белый свет весь не накормишь, — отвечали ей. — Уж и так скольки разов им давали.

— Далеко они живут-то, — говорили обе Рыжовы, — а то бы, когда щи останутся, чем в лохань выливать, все бы ребятишки похлебали.

Но иногда после таких разговоров женщины собирали кое-какие куски и Таня относила их Залогиным.

Зато, когда в кухню приводился кем-либо из оберих калека, или дурачок, его обступали, обильно кормили, поили чаем и, пугаясь его диких криков и выходок, умилялись над его убожеством духа и тела, чувствуя через это еще осязательнее собственное благополучие, свою сытость, хорошие платья, браслеты на руках… Иные плакали…

И чем несчастнее были эти временные, неизвестно откуда являвшиеся и куда уходившие люди, тем больше радости доставляли они, тем больше умиления вносили в растроганные сердца обитателей оберскаго дома.

— Тетенька, вас мамаша к себе зовет, — вбежав на кухню, где были в сборе все оберихи, обратился к Настасье Филипповне Вукол, старший сын Залогиных, мальчик лет восьми. — Папанька позавчерась в ночь помер в больнице, а мамаша не встает. Мы, тетенька, со вчерашнего дня ничего не ели. Вот, — показал он на зажатые в руке семь копеек, — на базаре дали, скамейку снес.

— Подожди, — каким-то дрогнувшим голосом проговорила Настасья Филипповна.

Оберихи молча смотрели на мальчика, который стоял, продолжая смотреть на одну Настасью Филипповну.

— Что ж, отца-то похоронили, чай, в больнишном во всем? — обратилась к нему Засекина.

— Не знаю, — прошептал мальчик.

— Небось, и покрывальца не было? Так ты не видел, какой отец-то лежал? Хороший, аль нет?

— Не-не-видал…

— В мертвецкую, небось, вынесли? Мать-то плакала? — допрашивали другие женщины.

— Пла-а-кала, — еще ниже опустив голову, протянул мальчик.

— Ну, господа, — сурово проговорила Настасья Филипповна, — если можете, что дать — дайте, а нет, нечего и расспрашивать.

— Да, ведь, он у нас не просит, — отозвалась Засекина.

— Скажи матери, ужо уберусь, сама принесу, — самолюбиво покраснев, проговорила Сивкина.

Обе Рыжовы уже плакали, как это делали при всяком подходящем случае.

— Мамаша, отрежьте ему пирожка, — слезливо говорила Лизинька.

— Неужели мы так семью оставим умирать с голода? — снова спросила Настасья Филипповна.

— Да как же теперь?

— По подписке надо собрать.

— Известно, кто что может, — согласились остальные.

Через час Таня с матерью и Вуколом входили в низенькую комнатку Александры Васильевны.

Она лежала на кровати бледная, худая, с острым взглядом блестящих глаз. В ногах ее сидел трехлетний мальчик, Оська, и упорно смотрел на нее большими, неморгающими, глазками. Остальные дети возились на полу.

— Ах, Настасья Филипповна, вот спасибо пришли, — проговорила Александра Васильевна. — Мы нынче ничего не ели. И указывая прозрачною рукою на Оську, добавила: — Вот этот пуще всех меня мучит; смотрит и смотрит вот так, по целым часам.

Таня поставила самовар. В низенькой комнатке, с осклизлыми стенами, стало как будто теплее.

Настасья Филипповна вынула принесенные с собою: осьмушку чая, булку и колбасу, и молча смотрела, как жадно ели дети и мать.

Когда голод был утолен, Александра Васильевна словно вспомнила о чем-то и проговорила, заплакав:

— А Вася в больнице умер. А я встану, скоро встану, — говорила она, выплакавшись. — Это во мне только слабость такая, оттого, что я почти ничего не ела. Скоро, Бог даст, опять пойду белье стирать, к помощнику начальника.

Настасья Филипповна ходила с подписным листом по мелким служащим, не осмеливаясь беспокоить начальство. Платон Михайлович возил его с собою по линии и за две недели собрали тридцать рублей. Подписав двадцать, тридцать копеек, сослуживцы Залогина считали поконченными свои отношения к его семье, и уже больше не интересовались ею.

— Верно, я уж не встану? — говорила Александра Васильевна Тане.

— Почему вы так думаете?

— Да как же: все я ела — и колбасу, и сыр, и селедки, и даже сардинок мне раз Вукол принес, а поправки все нет. Думала раньше: как поем, так и поправлюсь, а вот уж месяц прошел, а пользы все нет. Теперь уж не знаю, чего и съесть. Чего бы? Как вы думаете?

Настасья Филипповна упросила железнодорожного врача прийти, посмотреть Александру Васильевну. Тот, выслушав ее, сказал Тане: «Скоротечная чахотка на почве истощения».

Таня стала приходить к Александре Васильевне каждый день; топила печь, варила обед, и подолгу просиживала у кровати больной.

Александра Васильевна рассказывала ей про свою жизнь, про ту нужду и лишения, какие она перенесла с семьей.

С бледным, прозрачным, лицом и синими, разгоряченными, глазами, рисовала она Тане картину за картиной, и все они были тускло освещены бедностью, на фоне которой не выделялось ни страдание, ни горе, и сама радость была бледна и призрачна.

Таня слушала ее слабый голос и ей открывался целый мир человеческого унижения и поругания над личностью, гораздо больший, чем она сама видела и чем могла себе представить, и в ее сердце росла и крепла бессознательная сила протеста.

— Что это, Александра Васильевна, у вас духами как пахнет? — спросила ее, пришедшая раз к ней вместе с Таней, Настасья Филипповна, осматривая темную, гнилую, комнату.

— А это — ландыш.

— И охота вам, Александра Васильевна, на такие пустяки деньги тратить?

— Ах, Настасья Филипповна, какие же это пустяки? Мне теперь все кажется, что я поправляюсь с этого. Вот уж мне ничего не хочется. Надушу платок, положу его под подушку, и снятся мне сны, все такие хорошие… Весна, будто… Гуляю я в большом, тенистом, саду; цветы кругом благоухают… И проснусь, платок так хорошо пахнет… А то раньше мне все казалось, что я где-то около помойной ямы валяюсь.

Она откинулась на подушку и закрыла глаза в изнеможении.

Настасья Филипповна надушила платок ландышами и положила возле головы больной.

Через неделю Александру Васильевну похоронили.

— И отчего это, мама, мы никогда хороших людей не видели? — в раздумье спросила раз Таня, оставшись одна с матерью в своей комнатке. — А ведь есть же они? «Вот, Алексей Иваныч», — додумала Таня, невольно связывая с его образом представление о других, невиданных ею, людях.

— Правда, у нас и знакомые-то были все какие-то случайные, — согласилась мать. — Или это мы жили-то так, не думавши, должно быть?

— Расскажи, мама, о своей жизни.

Мать с удивлением посмотрела на дочь.

— А я бы все забыть, Таня, рада.

— Нет, знаешь, мама, незнание прошлого тяготит; а когда узнаешь его и поймешь, легко станет. Понять только нужно.

— Все это такое… больное.

— Расскажи, расскажи, мамочка.

— Ну, хорошо, уж если ты так хочешь, — согласилась мать. — Ну, вот, — помолчав и стараясь собраться с мыслями, тихим голосом начала она, — сначала мы жили с твоим папой в большом доме, у его родителей. Жили в большой семье: вы еще тогда с Костей совсем маленькие были. А потом, когда умерли твои дедушка с бабушкой, все поделились. Папе твоему достался хутор и мы уехали туда. Хутор стоял в грушевом лесу, приволье такое было вокруг, тишина, и я радовалась, что, наконец-то, мы будем жить одни.

— Я заметила, мама, всякий раз, когда ты упомянешь о родне папиной, говоришь о ней как-то неохотно. Разве тебе нехорошо было в большом доме у дедушки?

— Во мне там живого места не оставили, Таня. Все во мне было не так: все глупо, все пошло, мещанское, все унижало их… Я чувствовала себя там, как виноватая собачонка. Наконец-то, мы переехали на хутор, но и там мне не долго хорошо жилось. Папа твой перезнакомился со всеми окрестными помещиками, и опять пошла жизнь не такая, как мне хотелось… Все они постоянно хвалились чем-нибудь, важничали друг перед другом; папа твой себе за ними стал тянуться… Начались попойки… Увезут его, бывало, с собою, и неделю-другую я его не вижу; а приедет — сердится на меня; за что — не знаю… Ходит недовольный, скучный… Плакать стану — еще больше сердится… Сядем обедать, я не ем — не могу; он вскакивает, кричит на меня, и все тарелки летят на под.

Настасья Филипповна с минуту помолчала, потом снова начала:

— А раньше-то я, бывало, слова неласкового не слышала. Отец иначе и не называл меня, как: «Друг ты мой, Настенька». И мать у меня такая же добрая была. Вот с ними я когда жила…

— Нет, мама, продолжай о своей жизни на хуторе.

— Ах, Таня, не принуждай ты меня. Не хочется мне вспоминать про нее.

— А скажи ты мне еще вот что, — словно не слыша слов матери, задумчиво проговорила девушка, — было это где, или это так мне только представляется почему-то: словно, я в каком-то саду, сижу под большим деревом, а впереди все вода… И ты ходишь по самому берегу и все плачешь… Подойдешь ко мне, возьмешь меня на руки, подержишь-подержишь, и опять к воде.

— Да, неужели, ты это помнишь? — воскликнула Настасья Филипповна. — Ведь тебе еще пяти лет тогда не было. Это все на том же хуторе было.

— А почему ты тогда плакала?

— Я, Таня, топиться хотела, — робко отвечала мать.

— То-о-питься, — прошептала девушка.

Больше она ни о чем не расспрашивала у матери.

Прошло несколько дней.

— Ну, мама, говори мне теперь все, все, — подошла Таня опять к Настасье Филипповне. — Я теперь все знать хочу.

И в голосе ее было что-то суровое и неуловимо-нежное.

— Ах, Таня, ты опять… Я тебе, словно, все жалуюсь на папу, все обвиняю его. А, ведь, если разобрать хорошенько, так и ему не сладко было. Я хоть цеплялась за прежнее, а ему, бедному, и ухватиться было не за что: все в нем было исковеркано тем воспитанием, что ему дали.

Время шло. Незаметно летели часы. Настасья Филипповна, вся уйдя в прошлое, медленно рассказывала; Таня внимательно слушала. Обе были переполнены воспоминаниями о нем и каким-то смутным, творческим, настроением: словно, искали в этом прошлом ответа на что-то новое, смутно встававшее в душе у обеих.

— Вот так, мама, мы с тобою всю твою жизнь пройдем, — обнимая мать, говорила Таня, и обе уходили все дальше и дальше в охватившее их настроение.

И Таня уже видела свою мать молодою, полною сил, женщиною, а отца блестящим, беззаботным, красавцем, то беззаветно добрым, то бешеным и грубым, окруженным неприятными ей людьми.

И с тех пор она все чаще и чаще останавливала взгляд на стареющем, кротком, лице матери, на усталой фигуре отца, и прислушивалась к его тяжелому, прерывистому, дыханию во время сна.

— Ведь прошлое, мама, оно только кажется, что далеко, а оно тут, возле нас, — заговорила опять как-то Таня, оставшись одна с матерью. — Расскажи мне теперь о твоем детстве. Детство, оно ведь на всю жизнь: первое представление о людях, о Боге, о мире — все связано с ним. В моем детстве не было радости, так пусть ее свет падает на меня хотя из твоего детства. Ты и тогда крепко верила в Бога?

— О, еще бы.

— А у меня и это нарушено, — тихо произнесла Таня и, заметив вопросительный взгляд матери, добавила: — Я связывала эту веру с верою в тебя и папу, мама, а эта вера была подорвана… Ну, дальше, дальше, мама, — беря мать за руку, просила девушка. — Говори же о своем детстве.

— Мы жили в большой торговой слободе, Таня. В доме родителей моих все было так просто, любяще; стояла какая-то особенная тишина, и я выросла в ней, ничего не зная, всем веря, всех жалея… Теперь мне кажется, что это была не жизнь, а какой-то сон сладкий, длившийся постоянно… У отца была торговля, но она совсем не касалась того мира, в котором я жила. Я знала только, что его все любили в слободе за его доброту и честность, и многие обращались к нему за помощью… А когда наступала Пасха, к нам приходили бедные со всех сторон, нищие, и мы христосовались с ними и встречали их, как самых дорогих гостей. Я знала, что моя мать творила «тайную милостыню» и иногда ночью, чтобы никто ее не видел из слобожан, куда-то уходила или уезжала с стариком кучером, и мне хотелось угадать всякий раз — куда это мать поехала и какое есть горе на земле… Все это было для меня как-то призрачно, переплеталось с моими детскими грёзами… А когда приходили все эти бедные, на Пасху, мне казалось, что они являлись из той таинственной темноты, куда по ночам уходила мать… Я помню, как я всматривалась тогда в каждое лицо и хотела что-то отгадать по нем об окружавшем меня мире…

У нас был большой, тенистый, сад. Я любила уходить в него, и все искала там каких-то тайн, и самого Бога. Мне казалось, что я всякий день непременно должна открыть в нем какую-нибудь тайну… Дубы были высокие, высокие, и липы. Солнце еле просвечивало сквозь них, а внизу стоял ясный, зеленый, свет и трава была такая нежная, яркая… Я бывало иду и все жду — вот увижу что-нибудь новое… Смотрю, цветок распустился, невиданный мною прежде, алеет вдали; я иду к нему и сердце полно благодарности Богу за то, что Он открывает мне свои тайны… Птичку увижу, вдруг запоет перед мной, и опять я полна какого-то предчувствия… Нет, я тебе и передать не могу, каким я счастьем проникалась в такие минуты. Говорят, рай где-то есть, а он на земле, и его блаженство испытывала я… А то раз, Таня, долго так я ходила по саду и все никаких тайн мне не открывалось. Я присела на пенек и мне было грустно, что не хочет мне больше Бог ничего показывать, обиделся на меня, и вдруг вижу: мышка серенькая, быстрая такая, как раз возле моих ног. Я протянула руку и погладила ее. Она не бежит… И секунды две-три я так ее гладила. Потом как заплачу от радости, что она меня не боится… И так мне легко и радостно стало.

— Мамочка, милая мамочка, — прижимаясь влажным лицом к рукам матери, шептала Таня. — Я искала тебя, я тосковала по тебе… И ты теперь опять со мною, моя чистая, моя святая. И теперь я уже никогда, никогда, не потеряю тебя…

— Ты, кажется, плакала? — спросил Платон Михайлович, обращаясь к жене, хотя видел и на лице дочери такое же мягкое, растроганное, выражение; но спросить дочь о том же он почувствовал, словно, не имеет почему-то права.

— Н-н-нет.

— Да что ты скрываешь от меня?

— Говорили мы тут с Таней, — мягко, но неохотно, отвечала Настасья Филипповна.

Старик понял тон, сел к столу и тяжело задумался. Ото всей его фигуры веяло какой-то особенной усталостью, под которой скрывалась тоска, тоска одиночества.

Он давно стал замечать, что между женой и дочерью нарождалась какая-то близость, и то, что эта близость шла мимо него, оставляя его в стороне и даже, словно, совсем прекращаясь в его присутствии. Он подмечал ее в их взглядах, отрывках речей, в тоне их оживлявшихся голосов, когда, утомленный службой, ложился, закутавшись с головою в казенную шубу; но пойти ей навстречу, просить себе доли участия в ней, — старик не хотел: он никогда, во всю свою жизнь, ничего не просил от семьи и считал, что мог только давать ей.

«Вот и замолчали, — думал старик, — словно я им враг какой».

И скорбная, тоскливая, мысль его невольно обращалась к сыну, ища в нем утоления испытываемой горечи.

— И Костя молчит… Не пойму я его. Неужели нет времени написать отцу?

И мысли еще более тревожные овладевали стариком.

Платон Михайлович умышленно старался отогнать их, но с некоторых пор они все более и более преследовали его и дома, и на площадке громыхавшего поезда. Он боялся оформить их, боялся подорвать ими ту силу, которая поддерживала и укрепляла его.

Когда он видел на станции проезжавших студентов, он как-то боязливо, с замиранием сердца, подходил иногда к ним и спрашивал:

— Из какого университета? Не знают ли они студента Рахманова?

Большинство не знало, но один сказал, что, кажется, Рахманов плохо посещает лекции.

Старик не стал его больше расспрашивать, и с тех пор боялся подходить к студентам.

Молча приезжал он домой, молча смотрел на продолжавшую расти и крепнуть близость жены и дочери. Иногда целыми днями от него нельзя было добиться слова. Тяжелое недоумение не сходило с его лица. Жена и дочь заботливо следили за ним, но их внимание и ласка не разгоняли тоски старика.

Иногда он окончательно падал духом. Тогда призывался священник. На последние деньги служились молебны, с акафистами, с водосвятием, и старик все время службы не вставал с колен, молился и плакал, стараясь выпросить у Бога веру в сына.

— Что это с нашим отцом сделалось: молиться стал, а прежде бывало и лоб никогда не перекрестит? — недоумевала Настатья Филипповна.

Вид молящегося мужа поднимал в ее душе жалость к нему. Она становилась с ним рядом и также горячо молилась и плакала.

После такой молитвы отец садился писать длинное письмо сыну и долго ломал над ним голову, но не имея привычки анализировать свои поступки и мысли, он не мог и в этих случаях докопаться до сокровенной глубины своих чувств и желаний, и письмо к сыну, после долгих усилий мысли, наполнялось какою-то торжественною строгостью, какая, по мнению отца, должна была связывать детей с родителями, и теми устарелыми советами, какие преподавались еще ему в детстве. «Сын мой, — писал он, — чаще ходи в храм Божий, не увлекайся товарищами, не доверяй им, избегай увеселений»… И в конце письма добавлял: «Я молился и плакал кровавыми слезами, и заклинаю тебя именем отца учиться и стать человеком… Сын мой, пойми мои слезы!..» — заключал он письмо, отсылал его заказным и опять молча и терпеливо переносил все лишения и свою тяжелую службу.

Но сын смеялся и над заклинаниями и над кровавыми слезами. Письма его по-прежнему были коротки и небрежны.

Но вот приходило хорошее письмо — обыкновенно, когда сыну экстренно бывали нужны деньги. Письмо в таких случаях бывало довольно красиво написано и изобиловало общими патетическими местами.

Истомленный ожиданиями и тоской, старик принимал его за истинное, брал с собой в поезд, и читал всем и везде, где только выпадал к тому случай: читал начальникам станций, сторожам, смазчикам, артельщикам и своим товарищам кондукторам, словно искал во всех этих людях поддержку себе, словно хотел еще через них закрепить свою связь с сыном, почувствовать ее еще осязательнее. И радовался, как ребенок, когда слышал в ответ сочувствующие речи, и с негодованием отвертывался от скептиков.

— Учи, учи его на свою шею, — говорили ему последние. — Он-те покажет тогда науку: как наденет красную шапку, ты ж перед ним козырять будешь, навытяжку. Знаем мы довольно этих, образованных.

— Вон обер, Прядкин, учил своих, дочь с сыном, в гимназии, а что вышло? — говорили ему другие, в том же роде. — Придут к нему гости, свои же братья — обера, с семействами, а образованные-то и не выйдут к ним. «Ваше общество, говорят, папаша, для нас недостойно». А на другой день назовут своих, образованных: «А уж теперь, говорят, папаша и мамаша, мы просим вас к нам не показываться — нам перед своими гостями за вас стыдно». Плачет, бедняга, от этой науки: «Знал бы, говорит, не тратился, не учил бы». Вот так-то и ты, смотри, не дождись.

— Ну, нет, мой сын и я — другое дело, — гордо отвечал в таких случаях Рахманов, не желая больше возражать скептикам, и опять искал, кому прочесть письмо сына, весь переполненный воскресшей верой в него и в свои силы.

Приехал Костя. Отец заметил, что он похудел и высматривал каким-то вялым и утомленным, а Платону Михайловичу хотелось видеть сына бодрым перед экзаменами.

— Ведь я, Костя, вместе с тобой буду экзамены держать. Ты как думаешь, а? — желая возбудить в сыне энергию, шутил старик, дружески хлопая его по плечу. — Не робей, брат.

Приехав с поезда, он подсаживался к сыну, и видно было по выражению его лица, по тону голоса, как он рвался домой повидать сына, как ему хотелось скорее пополнить часы своего вынужденного одиночества в дороге, и он всякий раз, словно, спешил поскорее завести с сыном речь об университете.

Но Костя отвечал вяло и неохотно, или какою-то неопределенною улыбкою, какую никак не мог понять старик, и это понижало с каждым свиданием его настроение. С каждым разом он становился сдержаннее и молчаливее.

Он вспоминал прошлую Пасху, когда сын приехал веселый, и все время говорил о своем желании работать. Тогда еще он переменил естественный факультет, на который поступил по своему выбору, на медицинский, и старик радовался определенному названию: доктор. С естественным факультетом он никак не мог связать ясного представления о том, чем будет сын, когда окончит его. Тогда еще сын привез с собою толстую книгу, анатомию человека, всю перепачканную и пропитанную какими-то жирными пятнами и, с торжеством указывая на эти пятна, говорил, что они — от человеческого жира; нюхал их и пытался поднести к носу сестры и матери, и громко смеялся смущению Настасьи Филипповны. Старик с чувством любопытства и уважения к науке сына рассматривал эти, пахнувшие трупом, ужасные пятна и прощал сыну его шумное поведение, которым он переворачивал все настроение матери, говевшей ту неделю, и ее молчание, полное благоговейного умиления и какой-то особенной строгости к себе. И то, что сын поехал через день после своего приезда, почти под самый праздник, в губернскую больницу «порезаться мертвецов», как он выразился, казалось отцу тоже признаком особенной силы и смелости в сыне, и рвением к науке, не знавшим пределов.

Старику хотелось видеть Костю опять таким, как в прошлом году, но сын как-то беспомощно клонил голову, жаловался на усталость, на университет и профессоров, и эта беспомощность была особенно чужда и неприятна отцу. Ему чудился в ней какой-то подвох.

— Уж для чего-нибудь он хочет разжалобить меня? Неспроста это, — мелькали у него подозрительные мысли, и он снова вспоминал слова проезжавшего студента: «Кажется, он плохо посещает лекции».

— А ну, как не выдержит? Неужели еще год пропадет, третий?

И ему представлялась долгая зима, темные ночи в поезде, метели и мерзлый хлеб: ведь он для сына грыз его.

— Что это отец все дуется? — спрашивал Костя у матери, когда Платон Михайлович уезжал.

— Что ты, Костенька? — словно извиняясь перед ним за отца, отвечала Настасья Филипповна. — Это так тебе кажется; устал он.

И она робко и тревожно заглядывала сыну в глаза.

— Да разве я не вижу? — словно обвиняя и мать в том же, обиженно настаивал Костя.

— Это ты, верно, Костенька, отвык от папы, в Москве-то. Вспомни-ка, какой он был. Теперь он к лучшему изменился; трудится как, тихий стал.

— Ну да, изменился. Впрочем, я прежде мало обращал на это внимания. Да и когда ж было? Жил в пансионе, когда учился на дворянскую стипендию. Тогда отец на меня не тратился, а теперь он, кажется, всякую копейку хочет мне в счет поставить. Благодетель какой!.. А то, что приходится жить в сырых комнатах, да впроголодь, это ему нипочем.

Мать молча выслушивала Костю, а когда приезжал с поезда Платон Михайлович, болезненно и беспокойно следила за его отношением к сыну.

На третий день Пасхи к Рахмановым пришел Лопатин.

— Что это вы не шли так долго? — встретила его Настасья Филипповна. — Нам Костенька сказал, что вы еще на Страстной приехали.

— Нельзя было; друг мой, учитель, был болен; пришлось все это время применять к нему свои медицинские познания. Теперь поправляется.

— Что с ним было?

— Легкие у него плохи, а тут еще простудился, бронхит схватил. Мы, ведь, с ним земляки, из соседних сел. Одинокий он, — садясь на стул, отрывисто говорил Лопатин, — но в его одиночестве целый мир. Он мыслитель. Вот, Татьяна Платоновна, — обернулся он к девушке, — если хотите продолжать свое самообразование, он может быть вам очень полезен. Я уже говорил с ним о вас.

— Спасибо, Алексей Иваныч.

— Она и так не оставляет своих занятий, все сидит за вашими книгами, — вступилась за Таню мать.

— Отлично. Так мы как-нибудь сходим к нему. Он с вами летом позаймется. Согласны?

— Еще бы, конечно.

В комнату вбежала, одетая по последней моде, Нюрочка, и Таня была очень удивлена, когда Нюрочка во всеуслышание заявила, что она очень дружна с ней.

Таня вспомнила, что она за всю зиму всего два раза встретилась с Нюрочкой.

Нюрочка подсела к ней, стала перебирать руками ее косу и целовала ее в щеки, бросая кокетливые взгляды на студентов.

— Чего же мы сидим? — воскликнула она. — Пойдемте гулять в сад. Господа кавалеры, идете?

— Да, пожалуй, пойдемте, — согласился Лопатин.

— Ну, так я сейчас; только на минутку домой сбегаю, — поднялась Нюрочка. — А вы подождите меня тут.

Она скоро вернулась в широкополой модной шляпке, с дорогим белым пером, и модной накидке.

Напустив на себя какую-то важность, к которой, по ее мнению, ее обязывали шляпка и накидка, она покровительственно надела на Таню ее старую соломенную шляпку и даже снисходительно прихлопнула ее на голове Тани своей, затянутой в белую перчатку, ручкой.

Ей было совестно идти гулять с плохо одетой Таней, но студенты, когда будут идти рядом, все скрасят, и все будут даже завидовать ей.

— Да идемте же! — волновалась она, видя, что студенты продолжают сидеть.

— Вы идите, а мы скоро придем, — проговорил Лопатин.

— А вы не обманете?

— Нет.

— Побожитесь.

— Это — сколько угодно, — смеялись студенты.

Нюрочка нехотя взяла Таню под руку и пошла с нею через рельсы в железнодорожный сад, одною стороною примыкавший к вокзалу, другою клином врезавшийся между путей. По обе стороны его, со свистом и шипением, проходили паровозы, громыхали поезда.

Черная копоть от паровозов ложилась на деревья, прилипала к широким клейким листьям тополей и придавала им какой-то особенный, сухой и грязный, колорит. Грязны были и белые тумбочки, со скверными надписями на них, расставленные ради украшения сада на заворотах дорожек. Грязны были, и также украшены скверными надписями, и скамейки сада.

Навстречу девушкам шли разодетые дамы и барышни, и мужчины в котелках, с тросточками. Тане казалось, что все они как-то особенно смотрели на нее, и она чувствовала, как какое-то смутное оскорбление все больше и больше охватывало ее. Зато Нюрочка на каждый смеющийся взгляд мужчин отвечала еще больше оживлением и, схватив Таню под руку, почти насильно водила ее по всем дорожкам сада, в ожидании, что вот покажется где-нибудь еще знакомый кавалер, и тогда станет еще веселее.

— Таня, Таня! Смотри, вон молодые идут!

И Нюрочка от возбуждения крепко сжала руку Тани.

— Где?

— Да вон. Разве, не видишь? Она — в белой открытой шляпке, с цветами. Ах, какая же ты! — нетерпеливо дергала Нюрочка руку Тани. — Вон, дорожку огибают!

И она зорким взглядом впилась в «молодых», разглядывая высокую, худую женщину с длинным вздернутым носом, и ее низенького, начавшего жиреть, мужа, в фуражке конторщика, с тусклым взглядом и красным помятым лицом.

Молодая с довольным видом стремительно тащила куда-то под руку супруга.

— Недавно женились, — пояснила Нюрочка. — Теперь все гуляют. Это она все приданое свое показывает. Уж это на ней вторая шляпка: та была с белым пером, а эта, видишь, с розами. Хорошо одевается. Сак-то на ней заметила? На шелковой подкладке.

— Таня, — опять зашептала Нюрочка, и глазки ее насмешливо остановились на другой парочке, сидевшей под кустом акации. — Это буфетчик с машинистихой. Как мужа дома нет, так они все вместе. О чем это он ей говорит, наклонился?.. А эти вчерась подрались, — указала она на шедших навстречу даму под вуалью, и господина в коричневом костюме и котелке. — Думает, что под вуалью синяка не видно. А он, ей-Богу, виден; вижу, вижу, его. Хоть и набелилась, а вижу.

— Кто они? — спросила Таня.

— Машинист. Вчера он все жалованье проиграл в карты, а она к нему пристала: «Скажи, сколько у тебя денег?» За это и прибил; да ее и стоит: очень уж ревнива.

И Нюрочка довольно хихикнула.

— Мы с Сашей намедни сидим в саду; смотрим, а он идет. Подсел к нам и давай нам все рассказывать, как она его ревнует, и за что. Умора…

Парочка поравнялась. Из-под вуали, несмотря на белила и низко опущенную шляпку, глядело скучное, измученное, лицо, с встревоженным взглядом. Большие, навыкате, карие глаза мужа светились самодовольной пошлостью.

Нюрочка обменялась с ним смеющимся взглядом.

Перед глазами Тани менялись наряды и шляпки, но лица как-то не задерживались в памяти. Их словно и не было, а были одни саки, цветы, шляпки, ридикюли, котелки и тросточки… Все они куда-то шли, улыбались, раскланивались, обменивались взглядами, осматривали друг друга, но что говорили — это также не удерживалось Таней и скользило мимо… И только голос Нюрочки, не перестававший трещать над ее ухом, возвращал ее к действительности.

— Вот эти две молоденькие дамочки — с полустанка, — шептала Нюрочка. — За четыре версты к нам сюда ходят. Поезда у них редкие останавливаются, так они больше пешком.

— В такую-то грязь?

— Мало ли что. Зато у нас тут можно большое развитие получить. Ах, если бы еще в саду да музыка, так и вовсе бы!.. Ах!

И Нюрочка опять схватила Таню за руку.

— Смотри, вот она!

Навстречу им шла высокая дама, в широкой черной шляпе и черном шелковом платье, которое она слегка приподнимала так, что были видны высокие белые сапожки на пуговицах и желтая, полосатая, шелковая юбка. В другой руке у ней был хлыстик. По тому движению, с каким она помахивала им и иногда ударяла себя по бедрам, по уверенности, с какою переступала по дорожкам, обутыми в дорогие ботинки, ногами, по горделиво откинутой голове и взгляду было видно, что она была глубоко убеждена в своем полном превосходстве над всеми остальными дамами сада.

— Палихмахерша вокзальная, — с оттенком зависти в голосе, шептала Нюрочка. — Только она у нас умеет одеваться так. Посмотри, как за ней все мужчины бегают. Куда ни придет, все головы в ее сторону отвертят. Я ее на базаре однова видела, так и там на ней шелковое платье было.

И Нюрочка тяжело вздохнула и на минуту замолчала.

— А вон, смотри, Ленька, помощник машиниста идет, — затрещала она снова. — С коих пор взял у моей невестки три рубля, на перчатки к техническому балу, и все не отдает. «Пусть, говорит, мне прежде другие отдадут, что у меня взаймы брали, тогда и я отдам». У нас все так-то — норовят, чтоб без отдачи. Ишь, мимо прошел, не кланяется.

— Сядем, — сказала Таня. — У меня голова кружится.

— Постой, постой. Вон Вася Брусков с техником, что у Рыжовых об Рождестве на вечере были, идут. Нехорошо теперь бежать. Они нас увидали. «Вот, скажут, какие дикие барышни».

Молодые люди встретились. На Брускове был светлый костюм и бледно-зеленый галстук.

— Приятный вечер, — проговорил он, раскланиваясь и сжимая руку Тани. — Я порывался сколько раз вас видеть и никак мне это не удавалось, — переходя на сторону Тани, оживленно заговорил он. — Хотел даже нарочно визит вам сделать, но побоялся.

— Чего же?

— Не знаю, как ваш папаша на это взглянет.

— Он у меня сердитый.

— Нет, ей-Богу, я все об вас думал.

— Напрасно, — сказала Таня. — Я люблю сама о себе думать.

— Как же это так? — удивился Брусков. — Кавалеры и дамы должны друг о дружке думать. Какой же интерес думать самой о себе? Совсем даже ничего подобного не бывает… Когда гуляешь с барышней, необыкновенно приятное времяпрепровождение, — начал он снова, — ночь, луна, звезды — это мое самое любимое местоположение… Отчего вы никогда в сад не ходите? У меня часто являлось адское желание увидеть вас тут.

— Я очень жалею, что и сегодня-то пошла, — холодно отвечала Таня.

— Это вы напрасно. На нашу станцию издалека приходят гулять, а вы тут почти рядом живете и не хотите воспользоваться. Наша публика, можно сказать, выдающаяся. Прямо — благородное собрание.

И Брусков, очень довольный своей речью, быстро завертел перед Таней тросточкой.

— Нет, в самом деле, могу побожиться, я об вас думал. Другие прочие барышни меня совсем не интересуют. А вы мне даже очень нравитесь.

Таня оглянулась. Ни Нюрочки, ни техника около не было. Они свернули на боковую дорожку.

— Оставьте, пожалуйста.

— Нет, ей-Богу. Я не шучу.

И тросточка снова быстро завертелась перед глазами Тани. Брусков напряженно следил за ее вращением, потом вдруг спросил:

— Вы замуж хотите?

— Нет, не хочу, — насмешливо ответила Таня.

— Позвольте, как же это так? — вскрикнул Брусков уже каким-то обиженным и дерзким тоном. — Что б молодая девушка и не хотела выйти замуж. Позвольте вам не поверить. Или, может быть, у вас уж есть кто на примете?

— Да я ни о каких женихах не думаю.

— Тогда почему же? Какая причина? Я беру вас в одной рубашке, — раздувая ноздри, проговорил Брусков, желая поразить Таню благородством своего поступка.

— Вы меня оскорбляете.

— Я? Вас?

И Брусков в волнении опять замахал тросточкой.

— Я… я… беру вас из-за дворянства, а другой на это, может, и внимания не обратил бы, — смотря на вертящуюся тросточку, говорил Брусков.

— Оставьте меня, ради Бога.

— To есть, значит, вы отказываетесь?

Он остановился перед Таней, стараясь загородить ей дорогу к выходу из сада.

— Да пустите ж меня! — крикнула Таня.

— Ну, так вот что: даю вам три дня сроку, — упрямо твердил Брусков. — Прощайте. Так помните же: через три дня здесь, на этом самом месте, вы должны мне дать ответ.

Он быстро раскланялся и Таня видела, как опять завертелась его тросточка.

Она повернула в другую сторону и вышла из сада на длинную широкую платформу вокзала, с полукруглою стеклянною крышей над ней, куда уже собралась встречать поезд почти вся публика, гулявшая перед тем в саду.

Она заметно отличалась и здесь, в своих нарядах, от пассажиров, скромно сидевших с своими вещами на диванчиках, или расхаживавших по платформе.

Быстро вкатил пассажирский поезд и сразу остановился. Перед вагонами первого и второго классов замерли в трепетном ожидании: парикмахерша, Нюрочка с техником, «молодая» в открытой белой шляпке, под руку с маленьким мужем, обе «дамочки» с полустанка, с ридикюлями, и многие другие.

Пропуская мимо себя незамеченной серую публику, они жадно искали в толпе генералов, офицеров, щеголевато одетых штатских и, в особенности, дам, выходивших из первого класса, о которых заключалось, что они непременно из высшего света. За ними шли; с жадным вниманием ловили каждое их движение, манеры, подмечали фасоны их платьев и все мелочи туалета, стараясь сразу уловить все и запечатлеть в своей памяти.

Таня прошла дальше по платформе. В конце ее, как бы прижимаясь к длинной стене вокзала, сплошною массою сидели и лежали на асфальтовом полу переселенцы.

Таня и раньше видала их, и всегда здесь, подолгу ожидающих поездов, и всегда они приковывали к себе ее внимание, но никогда она не спрашивала их, кто они, куда и зачем ехали, и проходила мимо, хотя всякий раз эта неизвестность о них облекалась для нее во что-то большое и тревожное. В их лицах, позах и движениях виделась ей всегда какая-то особенная усталая неподвижность и казалась чем-то неотделимым от их жалкого скарба, наваленного промежду них.

Между холщовыми мешками, лукошками, деревянными сундучками и грязной одеждой, сваленной в кучу, Тане бросилась в глаза группа детей. Они молчаливо сидели, как-то не по-детски сгорбившись, с худыми, обветренными, лицами, потрескавшимися губами и выцветшими волосами, которые топорщились на их головах от набившейся в них грязи и всякой нечисти. Позади них лежал дряхлый старик, завалившись туловищем за мешки и вытянув ноги в грязных онучах и разбитых лаптях, напоказ чистой публике. За ним виднелись еще лежавшие, и сидели бородатые мужики со спокойными, сосредоточенными, лицами, и парни, и женщины с грудными детьми на руках.

Ото всей группы веяло какой-то строгостью.

Тане вдруг захотелось заговорить с ними. Она подсела к ним и заговорила, заговорила первая, не зная, о чем будет спрашивать, что отвечать им.

И ей казалось, что еще ни разу в жизни не говорилось ей так легко, так просто и искренно…

Она не видела, как ушел поезд, как опустела платформа, как прошли мимо нее, опять в сад: Нюрочка, парикмахерша, разряженные молодые, и котелки и тросточки.

— Таня, а мы тебя, ходим, ищем, — подходя к ней, проговорил Костя. — Сказали, что ты в сад пошла, а ты вот где. Что ты тут делаешь?

— Да вот они рассказывали, — указывая на переселенцев, отвечала Таня, — как они в Сибири жили. Отвели им место: позади тайга дремучая, впереди болото… Сырость страшная, мошкара… Их было триста душ, когда они туда пришли, а теперь возвращаются девяносто пять; те все умерли там… В землянках жили, лучину жгли; хлеба не хватало…

Таня поднялась с места, хотела еще что-то сказать и только вспыхнула. Спокойствие, навеянное на нее переселенцами, их медленною, покойною речью, вдруг исчезло и она почувствовала себя недостойной передавать своими словами их глубокое, молчаливое, горе.

— Куда же вы теперь? — спросил их Лопатин, — и в его фигуре, в выражении лица, в тоне голоса было что-то общее, близкое с этими людьми.

— Куда ж? На прежнее место, — отозвался голос, — вторые сутки здесь валяемся: дешевки, вишь, нашей нет — той, што нас даром везть должна. Сказал начальник: «Прицепим; ждите».

— Это черт знает, что такое, — воскликнул Костя и нервно затеребил свои пробивавшиеся усики. — Чего же вы тут сидите? Идите к начальнику станции; он обязан сейчас же вас отправить дальше. Порядки, черт возьми! Это возмутительно! Ему бы морду за это следовало набить!

Мужики смотрели на Костю и их загорелые, обветренные, лица были по-прежнему покойны, только в воспаленных глазах мелькнуло что-то неуловимое.

— Ну, что же вы сидите? — волновался Костя. — Идите, требуйте!.. Он обязан…

— Оставь, брат. Они лучше тебя знают, что им делать. Недаром они прошли тысячи верст и так много испытали, — покойно сказал Лопатин. — Еще хуже их задержат, а им и спешить-то теперь, небось, некуда.

— Это верно. Таперича у нас ничаво на селе не осталось, — отвечал тот же голос, — ни земли, ни изб; всего корня решились… Приедем, не знамо куда и деться, и за што взяться…

Остальные молчали. Молча укачивали женщины грудных детей. Замотанные в тряпки, они также не кричали, не плакали… Все в той же позе лежал, не шевелясь, дряхлый старик, завалившийся туловищем за мешки… Тихо сидели между рухлядью подростки, с бурыми, встопорщенными, волосами на головах… Не хотели говорить больше и взрослые.

В позах, в выражении лиц, виднелось одно только выстраданное спокойствие…

И Тане, Лопатину и Косте вдруг стало как-то неловко перед переселенцами, неловко и за их неподвижное спокойствие, и за свое молчание перед ними, после всего того, что они слышали от них, и они не знали, как им быть. Они чувствовали только, словно у них пропала всякая свобода движений, свобода желаний и мысли, и они молча, как виноватые, отошли от группы, не зная, что ей сказать на прощанье.

Не заходя в сад, они пошли по железнодорожному полотну. Насыпь его поднималась все выше и выше. Под ними расстилались зеленеющие поля, извилистые, грязные, колейные дороги, разбросанные вдали деревушки. Впереди показалась река и железный мост через нее. Широкие, каменные, полукруглые откосы его спускались прямо в воду и мост, казалось, висел только над самой серединой, выступившей из берегов и быстро несшейся, реки.

Все трое, осторожно ступая, дошли до середины сквозного моста. Глубоко внизу бурлила мутная вешняя вода, а над нею покойно стоял прозрачный розоватый воздух. Алые краски зари окаймляли безоблачное небо и расплывались выше, бледнеющею желтовато-розовою дымкой. Краски блестели, отражаясь на тихой поверхности затопленного луга, окрашивали дальний лес и берега.

Весенний воздух ласкал и румянил молодые лица, вызывая на них, не похожих друг на друга, общее им всем, нежное выражение. Все долго смотрели на расстилавшуюся перед ними даль.

— Эта встреча сейчас с переселенцами, — задумчиво заговорил Лопатин, — напомнила мне мое детство. Бывало: чичер, холод, а я, мальчишка девяти лет, в поле, в дырявом зипунишке, стерегу общественное стадо свиней. Это стадо было моим мучителем. Я злился на него, гоняясь за ним и дрожа на холоде. Свиньи приковывали к себе все мои детские мысли, а когда я забывался и смотрел куда-то вдаль, за деревню, и видел там то, что вычитывал из купленной мною на последний грош книжонки, свиньи пользовались этим и убегали из-под моего надзора через реку, в коноплю, в картофель, и мне за свои мечты дорого приходилось расплачиваться. Я должен был раздеваться и переплывать, холодную как лед, реку. С какой злобой, с какой ненавистью, посинелый от холода, гонялся я за ними по конопле и картофелю и обратно переплывал вслед за ними реку. Зато, когда они отдыхали и лежали, зарывшись в грязь, я подкрадывался к ним и вырывал у них клочья щетины, себе на книги. Помню, как испуганно вскакивали свиньи и с визгом бросались в стороны, а щетина пряталась мною где-нибудь под кочкой. Набрав фунта два, я продавал ее тайком на ярмарке, и у меня являлась новая книжка…

Проклятые свиньи! Они не давали мне свободы… Сколько раз я через них простуживался… И тогда меня лечили своими домашними средствами. Вынимали из меня «соешницы», поставив на пылавшую от жара голову большую деревянную чашку с водой, в которую были воткнуты двенадцать веретен. При этом что-то шептали, чего я не мог разобрать: слова вынимавшей «соешницы» бабки перемешивались с моим собственным бредом. Втыкали меня головой в ступу, в которой толкут пшено, а сзади били пестом, стараясь вогнать в меня, таким образом, заклинания, а потом сажали на деревянную лопату и совали в жаркую печь: «запекать собачью старость»… Были и всякие другие опыты, так что медицину-то я уж давно изучаю, — рассмеялся Лопатин.

— Помню, бывало, уйдут все в поле жать, а нам, маленьким, чтобы мы не плакали, вывалят черемухи в корыто, где-нибудь на улице, так чтобы сбежались и другие дети, и идет у нас пированье. И до тех пор едим эту черемуху, пока у кого-нибудь не сведет от нее горло, или не поднимутся сильные боли в животе. Тогда все, испуганные, отбегаем от корыта и с криком: «Машка назобалась» иль «Васька назобался», начинаем применять над ними свои средства: гонять «назобавшегося», как, это мы видели, старшие гоняли всегда объевшихся травы коров…

— Что же вы замолчали? Расскажите еще что-нибудь, — смотря большими глазами на Лопатина, просила Таня.

— Да много картин передо мной. Многое я забыл, но все это живет в моей душе… Помню, как корова у нас издохла, и помню, как мы провожали ее до ямы, в овраге. Нет, вы не поймете этого, как мы, все пятеро детей, провожали ее, и какую чувствовали близость к ней, лежавшей на дровнях, с помутившимися глазами и вздутым животом. Мы плакали… Я и теперь не стыжусь этих слез: ведь от нас увозили нашу единственную кормилицу и мы, дети, знали, что теперь уже будем есть один хлеб, да картошку без масла; знали в точности, сколько у нас этого хлеба в закроме, и как надо есть его, чтобы протянуть подольше… Помню больную мать и себя в лаптях, с привязанными к подошвам деревянными скамеечками, чтобы не топнуть в грязи. Помню дорогу и вдали барский двор. В руках у меня мотается кринка на веревочке. Я иду за яблочным рассолом для больной матери: самих моченых яблок просить не было храбрости… Смерть матери, как я сейчас понимаю, произошла от малокровия, от истощения, и не в рассоле, конечно, надо было искать ей спасения… Я все пережил: и гнет, и произвол, и бесправие… Да всего не передашь.

И Лопатин опять замолчал.

— А потом, когда я уже гимназию кончал, познакомился я с разными господами, — снова заговорил он уже другим тоном и по его лицу пробежала какая-то странная улыбка, — и опять я, так сказать, пережил всю историю своего народа, своими нервами, своею кровью.

— А как вы попали в нее? — спросила Таня.

— В гимназию-то? Да тоже по случаю. Отец мой у председателя управы плотничал, когда я двухклассное кончал. Через председателя меня приняли на земский счет сперва в прогимназию, а оттуда уж и в гимназию перевели… Да… не развались к тому времени каретный сарай у председателя, — верно бы теперь землю пахал…

— Так вот, когда я стал уроками жить, репетировал я и у чиновников, и у бар разных; генералу одному, статскому, сына, выгнанного из гимназии, в реальное готовил… Узнают, бывало, что я из крестьян, отведут мне каморку где-нибудь около кухни, а то так и просто уголок в прихожей, или в коридоре, укажут: «Вам ведь, — скажут, — все равно, а нам комната нужна». «Все равно, все равно», — отвечаю им. И кормят-то, бывало, какими-нибудь объедками. Вы ведь, говорят опять, и это скушаете. Вам ведь все равно?

— «Все равно, все равно», — шутливо отвечаю им, стараясь прикрыть этим тоном наносимое мне оскорбление, самой возможности которого они не хотели даже предположить во мне, считая, очевидно, что для меня уже одно пребывание в таком высоко-аристократическом доме, как их, должно было казаться большой честью…

— Какое странное терпение, — проговорил Костя. — Да я бы на твоем месте таких наделал дерзостей этому генералу.

— А ты думаешь, я не сумел бы высказать ему всего того, что у меня вставало на душе? Наверное мог бы, да не хотел; не стоило… Я молча переживал все это и молча радовался своему прозрению… Страдание, горе, оскорбление — все старался претворить в мысль. Это были сокровища, которыми я ни с кем не хотел делиться… И я молчал до тех пор, пока не почувствовал, что накопилось во мне то, что уяснило мне взгляд на людей… Теперь я и свое каждое слово глубже знаю.

— А, впрочем, может быть, это терпение, отчасти, и в моей мужицкой крови, — медленно говорил Лопатин, следя каким-то ушедшим в себя взглядом за стремительным бегом мутных волн, стиснутой каменными устоями, реки и, словно, видя в них что-то особенное, близкое и понятное лишь ему одному, — но только я должен вернуться назад, в деревню, в тьму пережитого… Я должен вернуться… Что я имею — принадлежит им. Они темные, но это их по праву; и если они лишены этого, то хотя я, маленькая крупица их, покажу им их душу, их ум, их человеческое достоинство… Я слишком связан с ними и отделиться нельзя…

Мутные волны с силой бились о каменные устои и откосы, высоко взмывали на них, крутились и отходили назад и снова бешено кидались, обдавая их гневною пеной, и неслись дальше, затопляя все на своем пути…

Лопатин молча продолжал смотреть на них и как бы вслушивался в шум разгулявшейся реки…

— Среди, так называемой, интеллигенции, — заговорил он снова, — как много еще таких, что позорно равнодушны к народу, или, что еще того хуже, — любуется собою на фоне его тьмы кромешной: любуются своим отношением к нему, своими маленькими делами для него; любуются его наивностью, его приятно-успокаивающею их, глупостью, а больше всего тою жалостью, какую испытывает к нему в это время. Не цинизм ли это любованье Для того, чтобы пожалеть простого человека, они ищут в его жизни всякий раз какого-то особенного несчастья, как будто вечная нужда, грязь и болезни еще не большое горе? И все это для того, чтобы не разбить этим своего жалостливого настроения к нему! А подумали ли о том — во что обходится ему, и уже обошлось, это их настроение?.. Все это, брат, одно только ваше барское любованье собой, — повернулся Лопатин к Косте, — слишком еще много сидит в вас этого духа, барского… Трудно вам с ним расстаться. Нет еще в вас этой страсти — разрушения; оттого нет и страсти творчества. За первыми же порывами у вас является тоска, усталость, апатия… Вы, как тяжело больные… Еще далеко вам до излечения…

И Лопатин замолчал и опять смотрел на мутные волны реки…

— А вот чиновники из вас ловкие выходят, — начал он снова, — это уж, можно сказать, природные, со всеми данными на высокий полет.

— Это почему? — коротко, кусая губы, переспросил его Костя.

— Да все потому же, что никак из вас барина не выбьешь. Вы, баре, привыкли властвовать. Власть въелась в вас, как ржавчина; не дает она вам покоя… Через нее вы и себе место никак не определите среди остальных людей… Оттого-то так скверно и живется всем. Когда только исчезнет этот яд проклятый, эта скверная, прилипчивая болезнь, которой вы и других-то всех заразили вокруг!..

— Вот и в саду сегодня я заметила, — вставила Таня, — все какие-то ненормальные, словно. Понадели на себя наряды модные, и земли под собой не слышат.

— Да, вот, подумаешь! — воскликнул Лопатин. — Идет борьба огромная, но почти невидимая… Настоящая интеллигенция сбрасывает с себя все ненужное, привитое барством, стремится к высшей простоте и разуму, идет навстречу народу, а с другой стороны поднимается все это отжившее, со всеми своими ошибками, пошлостью и ложью, и также идет на него, и удесятеряет трудность борьбы… Как хочется крикнуть: «Стой, куда вы? Ведь это все уже отжило: все это гниль, хлам, нужна другая жизнь!..»

Лопатин замолчал и опять смотрел на реку…

— Жизнь! Жизнь! — горячо вскрикнула Таня. — Приди! Приди, могучая; открой мне все, и если я не вынесу твоего прикосновения, сломи меня, но дай мне почувствовать твою силу.

Студенты удивленно посмотрели на девушку. Высокая фигура ее и порывистое движение, с каким она крепко ухватилась за железные перила моста, вся подавшись вперед, словно желая как можно ближе стать к простору встававшей перед ней жизни, так гармонировали теперь с ее вспыхнувшим лицом, загоревшимся взглядом.

Лопатин долго молча смотрел на нее.

Костя насмешливо улыбнулся. «Тоже кокетничает», — подумал он и равнодушно отвернулся.

— Поезд скоро должен пройти, — подошел к ним сторож.

Все трое сошли с моста, но уходить от реки не хотелось, несмотря на то, что уже веяло сыростью и легкий туман начал сгущаться внизу. Никому не хотелось и говорить, и все молча пошли к дому…

Таня шла впереди, не замечая ни тропинки возле шпал, ни крутого откоса, ни сумерек.

Слова Лопатина стояли перед ней как живые… Впереди чуялась какая-то иная жизнь и сердце мучительно хотело ее, и чувствовались силы к ней, но где была эта жизнь — Таня не знала… Она остановилась, доверчиво улыбнулась шедшему за ней Лопатину и стала поджидать отставшего от них Костю.

Ей представилось, что он одинок, и в первый раз в жизни ей стало жаль брата.

— Ты что, Костя? — тревожно спросила она его, когда он поравнялся, и взяла его за руку.

— Что? — ничего, — равнодушно отвечал Костя, освобождая руку.

Было уже темно, когда они подошли к оберскому дому.

— А папа только что уехал, — встретила их Настасья Филипповна, — на балластном поезде будет песок возить; линию исправляют. Хочет тебе, Костенька, побольше денег в Москву заработать.

Костя равнодушно промолчал.

— Будут около будки кашу варить… Пшена взял.

— Гм…м.

— Поверстных больше получит… Только уж очень пыльно там; особенно, когда песок ссыпают, и его ветер несет в разные стороны.

Костя внимательно рассматривал свои пальцы.

— Пошли бы завтра, посмотрели, как он там; прогулялись бы. Всего пять верст до того места. Он рад будет, — говорила Настасья Филипповна, вопросительно глядя на сына.

— Тогда, пожалуй, и вовсе себя мучеником вообразит, — сквозь зубы протянул Костя, продолжая рассматривать руку.

— Уж будет тебе выдумывать-то, — рассердилась Таня. — Пойдем. Вот и Алексей Иванович с нами. Пойдете? — обратилась она к Лопатину.

— Пойду.

— Я вас не удерживаю.

— Проскучаешь, ведь, дома.

— Это уж предоставьте мне знать.

Было еще рано, когда на другой день Таня с Лопатиным вышли в поле. Солнце грело и было видно, как вдали волнообразным течением парила земля. Казалось, она таяла, растворяясь в воздухе, становилась легкой, прозрачной, и также плыла куда-то, вместе с испарениями. И все вокруг было также прозрачно и нежно, в зеленовато-синеватых тонах, и как-то неопределенно: без отчетливых контуров, какие бывают летом, при ярко обрисовывающихся темно-зеленых лесах и желтеющих нивах, и без той тяжести земли, какая наступает осенью.

— Там вода? — спросила Таня, указывая на горизонт. — Большое озеро?

— Нет, это марево, — отвечал Лопатин, — мечты самой природы.

— Как хорошо! — воскликнула Таня.

Она смотрела в призрачную даль и словно что-то — не то давно забытое, радостное, детское, не то — такое же светлое, ожидающее ее впереди, стояло там, за всем этим призрачным и легким.

— Хорошо, — вдыхая полной грудью степной воздух, ответил Лопатин.

Солнце уже село, когда они подошли к красной будке, возле которой, на запасном пути, одиноко стояли, без паровоза, товарные платформы, с откинутыми боковинками. Под насыпью возвышалась, словно большая могила, покрытая дерном землянка для рабочих.

— А где же папа? — оглядываясь кругом, спросила Таня.

— Вон, за сложенными старыми шпалами, дымок курится; верно там, — указал Лопатин.

Они прошли туда и вскоре увидели большую артель рабочих, сидевших вокруг костра. Промежду их усталых, запыленных, лиц виднелось такое же усталое лицо Платона Михайловича.

— А, это ты, Таня? — удивился он.

— Я, папочка.

— А, и Алексей Иваныч. Здравствуйте, голубчик. Проведать пришли. Вот спасибо, — оживился старик.

— Это што ж, Михалыч, — твоя дочка што ль будет? — спросил чужой голос.

— Дочь.

— Та..а..к.

— Ну, что же вы стоите? — вдруг каким-то упавшим голосом заговорил Платон Михайлович. — Садитесь, гости будете.

Он хотел спросить: А где ж Костя? — И как-то вдруг растерялся, поняв, что сына с ними не было.

— Вот вам, папочка, мама папирос и булку прислала.

— А… хорошо… спасибо.

Таня села на старую шпалу возле отца.

Темнело. Пламя костра становилось ярче. Лица сидевших вокруг него казались то грубыми, то простыми и мягкими, то словно вспыхивали, освещаемые яркою мыслью, оставляя впечатление чего-то большого и неразгаданного, и только печальное лицо Платона Михайловича казалось Тане все таким же постоянным, хотя и оно менялось.

Таня сидела и слушала незнакомые голоса и смотрела, как рабочие, покойно, словно с сознанием своего права на заработанный хлеб, ели его, и как отец тянулся вместе с ними деревянною ложкой к общему котлу.

Их речи не останавливали ее мыслей. Она видела перед собой только лицо отца, и ей казалось, что в его чертах было какое-то другое лицо, какое она не знавала раньше…

— Однако, уже темно — вам пора, — проговорил Платон Михайлович, глядя на Таню с Лопатиным. — Идите с Богом.

— А вы как же папочка? — оглядывая темное пространство вокруг, спросила Таня, и свой голос показался ей также другим.

— Я тут останусь.

— А спать где же будете?

— Тут на шпалах и лягу. Укроюсь с головой, и ладно. В будке детей много, а в землянке они, вот, все спят; там тоже тесно. На полустанок идти не хочется — далеко, да и там не мед. Идите с Богом.

— Прощайте же, папочка.

Таня еще раз оглянулась на отца и пошла. Ей было и жаль его, и словно она радовалась тому, что он останется ночевать тут, вместе с рабочими; радовалась еще чему-то, новому и большому, теплой волной подкатившемуся к сердцу, охватившему всю душу.

Пламя костра, с сидевшими вокруг него, осталось позади. На горизонте еще брезжила долгая весенняя заря, и в ее окраске незаметно всходил ясный молодой месяц, нежно и незаметно загорались звезды, и вся даль казалась пропитанной нежной и легкой прозрачностью…

— Вот у нас вся жизнь впереди, — задумчиво заговорила Таня, — а папа с мамой устали. Наш путь долгий, а их уже кончается. Мы, вот, идем теперь так легко и свободно, а они должны возвращаться, должны мучиться и болеть прошлым. А им-то, может быть, было бы теперь гораздо нужнее и дороже все хорошее, чем нам?.. И мне так хочется что-то сделать для них, но что — я не знаю… Я тружусь, но вижу, что этого мало…

— Я могу помочь вам стать сельской учительницей, — отвечал Лопатин, — но ведь это не цель. Это только одна из точек, которая установит вас в большом пространстве.

Он кивнул в ту даль, куда они шли.

— Это только одно из направлений пути, но на котором для вас может оказаться целая жизнь, безграничная по своей красоте, богатая не столько яркими фактами, — где они, эти факты, в нашей русской действительности, — сколько полнотою понимания их серых красок, их скорбных оттенков; я бы сказал: красотою скорби о них и упорной борьбы с ними… А где нет борьбы, там нет и жизни… Так ведь, товарищ.

И Лопатин ласково взял Таню за руку.

— Живем, значит?

— Живем, Алексей Иваныч, — отвечая ему благодарным рукопожатием, проговорила Таня. — Теперь мне и так все легче и легче становится жить. Вот и сейчас я думала об этом: бывало папа, управляющим, кричит на рабочих, а они без шапок, не смея шевельнуться, стоят перед ним. А меня они звали «барышней», и я думала, что они должны были любить меня за это. А сегодня, глядя, как папа сидел с ними у костра, такой простой и ласковый, я припомнила все прошлое и мне стало стыдно за него, очень стыдно…

— Ну, и отлично, — смеялся Лопатин…

Когда они подошли к крыльцу оберского дома, на нем сидели невидимые в темноте существа, щелкали подсолнухи и шептались.

— И у меня дочь девушка, — раздался чей-то голос громче, — да я ее с глаз не спускаю. Ей и ходу-то всего — от крыльца да до платформы. А чтобы ночью шляться, нивесть с кем и где, это уж — ни-ни.

Таня с Лопатиным молча поднялись между темных фигур по ступенькам. В кухне их нагнала Нюрочка.

— Бессовестные! — воскликнула она. — Сами ушли, а меня не взяли. — И вдруг добавила злым и торжествующим тоном: — А тут Василь Василич Брусков приходил. Узнал, что ты ночью со студентом гулять ушла и говорит: «А я еще думал, что она настоящая, благородная, барышня. Жениться на ней хотел».

Таня и Лопатин громко рассмеялись.

Нюрочка вспыхнула, выбежала на черное крыльцо и, прислонясь к дверному косяку, горько заплакала.

— Пришли? — встретила Таню с Лопатиным Настасья Филипповна. — А я уж тут, было, беспокоиться стала. Смотрю, ночь на дворе, а вас все нет.

— Пришли, пришли, мамочка, — обнимая Настасью Филипповну, весело говорила девушка.

На столе стоял остывший самовар. Костя ходил по комнате и временами присаживался к столу, на котором лежало его недоконченное письмо в Москву к знакомой курсистке, Марье Львовне.

Он писал ей о своей тоске, об окружающей его пошлости, о непонимании его родными и о том, что он не может без ужаса подумать, что это непонимание будет преследовать его, может быть, всю жизнь.

Костя морщил брови, пощипывал усики, и опять принимался расхаживать из угла в угол, обдумывая окончание письма. Иногда улыбка, волнение, появлялись на его лице, но это были — его улыбка, его волнение…

Наконец письмо было окончено.

Через пять дней приехал Платон Михайлович и с первого же взгляда на сына почувствовал, что он по-прежнему был далек от него.

Тяжелая тоска, ни на минуту не покидавшая старика в последние дни, еще сильнее навалилась на него, сковала всякое движение, всякое слово, сделала неподвижными черты его лица.

Он с трудом говорил, с трудом подымал голову, стараясь держать ее выше и не сгибать ноющей спины.

Когда он сидел и, против обыкновения, молча пил чай, смотря куда-то вдаль тяжелым, недоумелым, взглядом, казалось, что от него исходила и та напряженная тишина, какая стояла в комнате, связывая всех.

Мать всячески старалась поколебать эту тишину; заговаривала с мужем и сыном, но голос ее был слаб, вымучен и дрожал, и от его звука тоска старика еще усиливалась, притягивая к себе всю его прошлую жизнь, мелькая жгучими обрывками отравленных надежд в воспаленном мозгу.

— Как ты думаешь жить? — устремив твердый, загоревшийся, взгляд на сына, проговорил старик.

Сын понял вызов, насторожился и побледнел.

Оба долго, упорно, смотрели друг на друга…

Обоим сразу стало ясно то, что давно уже легло между ними, сквозило в словах, намеках и взглядах друг на друга, и только искало выхода. Теперь оно само встало перед ними и каждый ухватился за него по-своему.

Отец видел только трусливую скрытность сына и, не понимая своей доли вины в ней, помнил только свою долгую службу на тормозе и мерзлый хлеб, что ел ради сына.

Сын вспомнил былые окрики отца, его бешеный гнев, разоренье и долгую нужду, и этим заслонил все остальное от себя.

Он вспомнил полученное им в этот день ответное письмо от Марьи Львовны и, достав его, с кривой усмешкой бросил отцу.

— Меня зовут репетировать на лето и зиму, по тридцати рублей в месяц, — проговорил он. — И вы можете теперь успокоиться: я не возьму больше ваших денег, — добавил он торжествующе.

— Не то, не то, — хотел ответить старик, но вместо этих слов вдруг выпрямился и с силой выкрикнул:

— Смотри ж! Помни свои слова! — И, схватив дрожащими руками фуражку, вышел.

— Господи! Что же это такое! — вся в слезах, заметалась Настасья Филипповна. — Костя, что ты наделал? Зачем ты так сказал отцу? Зачем бросил ему письмо?

— Я сейчас еду! Минуты не могу больше оставаться у вас!.. Поди, возьми у него деньги на проезд! Сейчас возьми!

— Костя, Костя, что ты? Все обойдется. Успокойся… Да, наконец, завтра же может прийти и даровой билет, что мы для тебя выписали. Подожди… Ведь шесть рублей проезд стоит.

— Поди, скажи ему, — не слушая слов матери, говорил Костя, — что я ему немедленно вышлю их из Москвы. Иди.

— Костя, родной!..

— Оставь, мама. Ты, значит, не понимаешь, что он хотел сказать мне своим вопросом, а я все вижу, все. Это был упрек за деньги, что он давал мне на образование, как будто это была не его обязанность? Породил, так и воспитывай… Животные, и те своих детей воспитывают. Это общий закон природы. Он еще в долгу перед мной, а не я у него. У дедушки не такие были средства, что я должен теперь нищенствовать…

— Костя, да успокойся же, ради Бога.

Но сын не слушал и продолжал увязывать чемодан.

Платон Михайлович был в третьем классе вокзала. Мимо него двигалась толпа, шумела, таскала сундучки, мешки, куда-то стремилась.

Из общей массы иногда выделялись отдельные группы мужиков, с сумочками за плечами, топорами и пилами. Они спешили к выходу, сесть на «дешевку». Другие покойно сидели в ожидании своего поезда…

У буфета, как всегда, толпились пассажирские и товарные обера и машинисты, пили и смеялись.

Платон Михайлович заметил у стойки коренастую, самодовольную, фигуру Рыжова, его поднятую для креста руку, и с нею ему, словно, слышалось сквозь шум голосов: «Господи! Не поставь во грех младенцу твоему Митрофану…»

— Дед, — прохрипел у него над ухом голос. Платон Михайлович откачнулся. Перед ним стояла испитая, согнувшаяся, фигура Засекина, с блестящими воспаленными глазами.

— С каким едешь?

— Никуда я не еду.

— Так пойдем, брат, выпьем.

— Нет, оставь, пожалуйста.

Засекин долго смотрел на Платона Михайловича, словно недоумевая, как это можно: никуда не ехать и не пить и, не дождавшись иного ответа, направился к стойке.

Над толпою стоял неразборчивый шум и гулко отдавался под высокими сводами здания.

Платону Михайловичу казалось, словно он остался от какого-то поезда и не знает теперь, как ему быть. Он чувствовал, как куда-то далеко-далеко отошла его служба и ему была даже странна мысль, что он может опять поехать на тормозе…

Он знал, что в первом классе вокзала сидит его сын, ждет поезда в Москву, и это его мучило. Он вспоминал, что он не может входить в первый класс, в своем платье товарного обера, да и не пошел бы, если бы и мог… Но сын?.. Ведь, он также знает, что отец тут, близко от него: мать приходила два часа тому назад за деньгами… А может, сын еще придет… отыщет его здесь?..

И он вставал, ходил по толпе, останавливался в широко открытых дверях вокзала, пропуская мимо себя волны входивших и выходивших, потом опять отходил и опускался где-нибудь в углу, на первое попавшееся место, и подолгу сидел там, никого не замечая…

Послышался громкий гудок приближавшегося поезда. В окнах вокзала замелькали темные стенки вагонов.

Платон Михайлович поднялся и вместе с другими вышел на платформу, которая вдруг наполнилась людьми. Одни вылезали из вагонов, спеша в вокзал, другие шли им навстречу, теснились и толкались у подножек вагонов.

Платон Михайлович пошел по платформе, надеясь встретить сына, но с таким видом, как будто ему было нужно куда-то, по долгу службы.

Еще издали он увидел сына. Костя шел к вагону, с чемоданом в руке, и от старика не укрылось, что сын также заметил его, но сделал вид, что не видит.

Старик замер на месте, с гордо поднятой головой, и стал прямо и упорно смотреть на тот вагон, в котором скрылся сын.

«Пусть знает, что я его увидел», — думал он, стараясь в то же время скрыть в этом упорном взгляде свое волнение, жгучую боль обиды и боязнь, что сын так и уедет, не простившись с ним, и никогда уже больше не вернется к нему… Он чувствовал также, что только эта неподвижная поза его скрывает от сына всю его слабость, всю вновь проснувшуюся любовь к нему и нежность, и готовность простить его, вернуть во что бы то ни стало, лишь бы тот сделал хотя один шаг ему навстречу. Он чувствовал, что он не выдержит тогда и бросится сыну на шею…

Послышался второй звонок, третий…

Старик продолжал стоять все в той же гордой позе…

Поезд медленно начал отходить… Глаза Платона Михайловича были словно прикованы к вагону сына…

Но вот вагон потерялся среди других; слился вместе с ними в общую темную, уходившую вдаль, линию, и голова старика как-то бессильно опустилась, упорный взгляд его стал тускнеть и становиться жалким, растерянным…

Платформа быстро опустела, а Платон Михайлович безвольно продолжал стоять все на том же месте…

К нему подошла Настасья Филипповна, в старомодной накидочке и порыжелой кружевной косынке. Он увидел прямо перед собою ее заплаканное лицо.

— Платоша, и ты здесь? — проговорила она, всматриваясь в мужа своими темными, еще влажными от слез, глазами.

— Я, так… По делу тут…

И, как бы стараясь в чем-то убедить себя, добавил: «Костя уехал?»

— Пойдем, Платоша, домой. Тебе отдохнуть надо, — говорила Настасья Филипповна. — Тебе нельзя здесь оставаться одному. «Еще как-нибудь поезд задавит», — мелькнула у нее мысль.

— Настенька, а ведь он меня видел! — вскрикнул старик каким-то детским, плачущим, голосом, и крупные слезы градом брызнули из его глаз.

— Пойдем, Платоша; пойдем, — беря мужа под руку, говорила Настасья Филипповна.

Он пошел с ней слабою, разбитою, походкой.

Когда они стали переходить в несколько путей перекрещивающиеся рельсы, Настасье Филипповне опять пришла мысль о поезде, но сколько она ни оглядывалась и ни прислушивалась тревожно, его нигде не было видно…

— Ты уж не езди сегодня, Платоша. Побудь дома, — говорила она, бережно и заботливо переводя старика через рельсы…

Когда они вошли в свою комнату, их встретил полный мысли и скрытой внутренней силы взгляд Тани.

Платон Михайлович остановился перед дочерью и вдруг, вытянув вперед руки и закрыв глаза, словно не желая ничего видеть перед собой, кроме своего внутреннего состояния, потянулся к ней…

— Папа!

Старик припал седою головою к плечу дочери и всхлипывал, как ребенок…

— Таня, прос..с..ти, — расслышала она прерывающиеся, шепотом произнесенные, слова. — Прос..с..ти… ты через меня несчастная… Но я и сам теперь… Думал — Костя, …а он… уехал… бросил… меня…

И он бился седою головою о плечо дочери…

— Папочка, не плачьте, — заговорила Таня, — не все еще потеряно. Я молода, я здоровая, и я буду работать, с радостью работать на всех на нас… Все, что было в прошлом тяжелого, больного, несправедливого, все это осветилось мыслью, и я вылечилась. Я стала сильная…

— Мама твоя… Ты мать не оставь, — рыдал старик, передавая в своем рыдании всю неразгаданную тяжесть, лежавшую на его душе, и нежную жалость к чему-то разбитому…

— Твоя мать — она святая женщина… Она… страдалица…

Настасья Филипповна также плакала, сама не зная о чем. Большими, влажными глазами, она попеременно смотрела то на мужа, на его старческие, залитые слезами, морщины, то на молодое, одухотворенное, лицо Тани и, обвевая оба эти образа красотою своей кроткой души, видела, что совершается какая-то тайна… Она не пыталась постигнуть ее, она чувствовала только, что всю жизнь ждала ее и, наконец, дождалась…

— Папочка, мы увидим новую жизнь, — говорила Таня. — Она идет на нас. Ею уже живут другие люди… Она давно жила в нашей тоске, в нашем страдании, теперь она коснулась и нас: мысль нам открыла ее. Я уже вижу ее, и не боюсь, и с радостью жду…


[[Категория:Повести]]
[[Категория:Проза Елизаветы Митрофановны Милицыной]]
[[Категория:Литература 1905 года]]
[[Категория:Публикации в журнале «Русская мысль»]]</text>
      <sha1>0qyavhkubrpj4ybdrythnx68mc4gsvn</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Не по закону (Милицына)</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1009523</id>
    <revision>
      <id>5755985</id>
      <parentid>5755113</parentid>
      <timestamp>2026-10-08T18:24:28Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <origin>5755985</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="70503" sha1="0sy8rsebfguvcqd5g2fem1kattqyx8j" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Елизавета Митрофановна Милицына
| НАЗВАНИЕ              = Не по закону
| ПОДЗАГОЛОВОК          = 
| ЧАСТЬ                 = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1905
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 
| ЯЗЫКОРИГИНАЛА         = 
| НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА     = 
| ПОДЗАГОЛОВОКОРИГИНАЛА = 
| ПЕРЕВОДЧИК            = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИОРИГИНАЛА = 
| ИСТОЧНИК              = «[[Русская мысль]]» № 1, 1905. [http://az.lib.ru/m/milicyna_e_m/text_1905_ne_po_zakonu.shtml az.lib.ru]
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИЦИТАТНИК          = 
| ВИКИНОВОСТИ           = 
| ВИКИСКЛАД             = 
| ДРУГОЕ                = 
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 1 &lt;!-- оценка по 4-балльной шкале --&gt;
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ        = 
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-old
| СТИЛЬ                 = text
}}__NOEDITSECTION__
=== Не по закону ===
Заря догорала. По широкой улице большого села прошло стадо разношерстных, мелкорослых, коров. За тихо бредущим впереди пастухом, в длинном халате, с длинною палкой в руке, с приделанным к ней бараньим рогом, прошли слитною, волнообразною, мягкою массою овцы, низко опустив к пыльной земле головы. Над овцами поднималась густая, темная, пыль, скрывала избы и медленно оседала далеко позади стада. Овцы отделялись, то там, то тут, от общей большой массы и как-то быстро, пугливо, шарахались в сторону, на зов баб, стоявших у своих ворот и на разные голоса звавших своих овец.

— Киря! киря! киря! — ласково и убедительно слышалось у одних.

— И, кыть! кыть! кыть! — визгливо и пронзительно кричали своим овцам другие.

— Кирюшь! кирюшь! кирюшь! — раздавалось еще дальше впереди.

Пыль улеглась и опять забелелись избы, вытянувшиеся версты на три «порядком». В середине его, на завалинке, у маленькой, чисто выбеленной, избушки покойно сидели: высокий, красивый и стройный старик, лет под семьдесят, с большою серою бородою и синими ласковыми глазами, одетый в валенки и полушубок, несмотря на теплую пору, и старуха, на обыкновенном деревенском лице которой было что-то особенное, гордое и затаенное. Оно сквозило в ее серых глазах, в повороте головы, во всей ее манере держать себя уверенно и непринужденно.

Старики никого не подзывали: у них не было ни коровы, ни лошади, ни овец. Между ними на завалинке, мягко ласкаясь к ним и мурлыча, сидела черная кошка с большими зелеными глазами.

На улице скрипели непомазанные приводы и колеса глубоких колодцев, и неясно были видны силуэты лошадей, толпившихся у водопоя. То там, то здесь, у изб на пыльной земле сидели и ужинали семьи, плотно окружая большие деревянные чашки, со сливною кашею.

Быстро наступала темнота безлунной августовской ночи. По опустевшей улице проскакал табун лошадей в ночное, и вскоре все стихло. А когда совсем стемнело, резкие, назойливые и однообразные, ноты огласили тишину.

То были песни девок, вышедших «на улицу».

В этих нотах не было ни радости, ни тоски, ни жизни… То был лишь крик — без красок, без мысли и чувства, животный крик тела, дикий и самодовлеющий.

Песни следовали за песнями, то протяжные и монотонные, то быстрые, с подголосками, с прищелкиваньем пальцев, постукиванием «котов» о твердую, убитую, дорогу, взвизгиваниями и выкрикиванием приговорок, полных откровенного цинизма… а крик стоял все тот же — резкий, назойливый и беспросветный…

Коты стучат,

Костищи говорят…

Гандур ганада,

Гандур ганада…

Солдатки и молодые бабы собирались отдельными группами. Репертуар песен был для всех один и тот же, но девки к ним не подходили, потому что «люди осудят».

В избе, рядом с жилищем стариков, которые все еще продолжали сидеть на завалинке, засветился огонек, и на него стали сбегаться все, бывшие на «улице». Все догадались, что в ту избу пришли сваты, так как стоял месяц «шептун», месяц сватовства и пропиванья девок, и многие из них были уже просватаны. Принято было приходить сватам ночью, чтобы поменьше народ их видел, да еще как-нибудь не помешал бы делу, а, в случае отказа, чтобы сватам не стыдно было уйти впотьмах.

Невеста, бывшая на улице вместе с другими девками, прошмыгнула в сени и спряталась в тесном и темном чулане, где был свален всякий домашний скарб, висели хомуты, стояли сомопряхи, мешки с мукой и т. д.

Подруги невесты прильнули к окошкам…

На непокрытом столе стояла четверть принесенной сватами водки. Против нее сидели сваты: отец жениха, с темным курносым лицом, и его старший брат, рослый солдат, с рыжими усами и голубыми пьяными глазами. Они были в том виде, как дома: нечесаные, неумытые, в грязных потных рубахах. А дальше сидел отец невесты, маленький, болезненный, мужичок, с тонким, крикливым, голоском.

Около стола стояли: мать жениха, его тетка и мать невесты.

— Сорок цалковых за девку, — проговорил отец невесты.

— Больно много, сват. Таперь девки дешевы.

— Куды ж это стольки денег! — восклицают сваты.

— Мы за старшего сына, за хо-о-рошую девку, двадцать восемь отдали, — промолвила мать жениха, черная высокая старуха, все время с глубоким вниманием следившая за ходом сватовства.

— И нашу девку из десятка не выкинешь, — ответила ей мать невесты.

— Ну, а из остального што просите?

Да уж што полагается, — говорил отец невесты, — четыре ведра, сапоги, фуфайкю&lt;ref&gt;Фуфайкой в… губернии называют короткую овчинную поддевку, без рукавов, носимую также и в самые жаркие дни лета. — Примеч. автора.&lt;/ref&gt; крытую, полушубок, коты, овцу, меду невесте десять фунтов.

— Эвона сколькя! — прикинувшись удивленным, воскликнул рыжий солдат. — Одно разоренье эти девки!

— Ты возьми, сват, двадцать восемь, — предложил отец жениха.

— Ведь у вас родня большая, — поддержала его жена, — на вас и так много выйдет.

— Нет, не согласны.

— Значит, не сойдемся. Наше дело не смешанное.

— Ну, вот што: видно, так и быть — тридцать три рублика, только штоб уж без подарков вам.

— Уж и без подарков, а такую цену просите, — недовольным голосом отозвалась мать жениха.

— Цена, как цена; меньше-то, кабыть, и взять зазорно. Не хуже других и наша девка.

— Ну, уж коли так: невесту, штоб, нам в город не возить, чаем поить.

— Да ладно; так и так.

— И рубахи жениху кроить пусть не приходить к нам с девками, — торговалась женихова родня, — тоже немало на них выйдя, угошшенья всякого.

— А уж вы за город, да за рубахи, веретье невесте почтите, — проговорила ее мать. — Не спрашивайте уж с нее веретья.

— Ну, уж этого нельзя. Веретье, как хотите, а штоб было. Веретье кажна девка с собой приносить. И так цену не махонькую с нас просите, тридцать три рубля.

— Да и водки-то, сват, поменьше бы.

— Да как мене-то? Чай, и у вас тоже родня не махонькая: капли не останется.

— Довольно бы и трех.

Наступило молчание.

— Овцу вам, вишь, — начала снова мать жениха. — Овцу-то с вас бы надоть.

— Ну, да ладно: ни с вас, ни с нас хватит с дочки и семейской шерсти.

— Так зачем же дело-то? В добрый час, и Богу молиться, — решила родня жениха.

Мать невесты отыскала, спрятанную на такой случай, восковую свечу и, зажегши ее, стала с нею впереди всех, перед образами.

Все крестились…

— Ну, дай Бог час добрый.

Мать потушила свечу.

— А таперь надоть и девку пойтить посмотреть, — улыбаясь, проговорила будущая свекровь.

— Пять цалковых, — спокойно заявил отец невесты, уверенный в своем праве взять, на всякий случай, задаток.

Отец жениха молча вынул кисет и выложил на стол три рубля.

— Будя, сват.

Сват также молча положил деньги в карман, давая этим понять свое согласие на уменьшенный задаток.

Сняли маленькую, закопченную, лампочку, висевшую на длинной проволоке, над столом, и все пошли в чулан, где в полной тьме сидела невеста все время, пока шло сватовство и торг за нее.

Первою вошла мать жениха; за нею боком протискались в крошечный чулан и остальные.

Невеста в шубе, чтобы казаться толще, сидела на сундучке и при входе сватов встала. Около нее уже стояли ее подруги.

— Кая ж тут наша невеста-то будить? — спросила будущая свекровь, дотрагиваясь до плеча большой красивой девки, стоявшей рядом с невестой.

Та указала ей пальцем на невысокую, плотную, голубоглазую, девушку со вздернутым носиком.

— Ну милая, — ласково улыбаясь, погладила ее по щеке и поцеловала три раза свекровь, — не плачь, не плачь. Чего плакать?.. Кузьку, жаниха, знаешь?

Невеста молчала. Она не знала Кузьки, а также не знала, что ей надо было ответить в таком случае.

— Не плачь; жить будешь. На вот тебе гостинцев.

И свекровь положила ей в руку горсть мятных пряников.

— Ну, прощай, — целуя опять невесту три раза, проговорила она и протискалась к двери.

За свекровью подошла жена старшего деверя. Она пытливо оглядела девушку: не стоит ли она на чурке, чтобы казаться выше; нет ли в ней какого-либо скрытого изъяна и, поцеловав ее тоже три раза, также дала ей пряников. За нею подошла женихова тетка, и та также поцеловала девушку с боку на бок и тоже дала ей гостинцев.

Будущий свекор только издали взглянул на невесту: он вполне надеялся, в этом случае, на оценку женщин и вышел из чулана, даже не поздоровавшись с ней.

Последним протискался с четвертью водки сват-солдат.

— О, девки, кольки вас тут! — с веселой развязностью воскликнул он, потрясая перед ними четвертью.

Девки просияли и вмиг сбросили с себя напускное молчание, приличествовавшее моменту.

— И где ж тут невеста? На, пей; будь здорова, — налил он ей полный стакан.

Та молча поклонилась и выпила.

Солдат стал наливать ее подругам. За каждым стаканчиком к нему тянулись руки.

— Ну, девки, теперь кричи: «Высоко, высоко!» — командовал им солдат.

Девки, подталкиваемые веселым сватом, со смехом выскочили на улицу и ударили в косу, давая этим знать по селу, что одну из них просватали.

Высоко, высоко, по горам хожу;

Далеко, далеко, по зорям слышу,

Как лебедь лебедушку кличет…

Дзынь, дзынь, дзынь, — выбивала в такт песни коса.

Полети, полети, лебедушка ко мне;

У меня приволье, большие луга,

Зеленая трава, шелковая вся.

Девок окружила весело настроенная толпа. Слышались смех, шутки.

— А знаешь: ведь они сватать сюда от Харапоновых пришли, — говорили в толпе.

— То-то я видела, они оттулича по задворкам шли, да скоро так.

— Што ж у Харапоновых-то?

— Да мужик какой-тось к ним за водкой пришел, когда эти сидели. «За кого, грить, вы отдаете: жаних хромой». Мать так и ахнула, да старику — морг: выйди, мол, на минуточку… А после и говорить: «Посидите, грить, сваточки дорогие; кудысь-то мой старик запропастился? Пойду, поищу его». А сама кинулась людей опрашивать, не знает ли кто жаниха. Сваты посидели, посидели; видять, што их плохо примають, а тут еще девка раньше время в чулане завыла: услыхала, што жаних хромой… Пришла мать; опять им ни то, ни се… Поднялись они, забрали свое вино, да прямо оттуль сюда… И только што, милые вы мои, они ушли, а тетка Улита к Харапоновым на порог: «Да што ж, грит, вы это понаделали-то? Местечко-то какое упустили! И жаних вовсе не хромой!»

Они вдогонку, а сваты уж здесь. «Мы, говорять, с вас не будем много и спрашивать, только идите опять к нам». А этим: «Где ж вы, говорять, раньше были, когда мы сами к вам заходили? Таперь мы уж тут прикончили».

— Дочка ты моя милая, — донесся из темного чулана, где в одиночестве продолжала сидеть невеста, плач ее матери. — Откатилась моя легкая пособа, откатилась моя скорая подмога.

— Не по…жа…ле…л меня родимый… ба…а...тюшка, — жалобно растягивая слова, отвечала ей дочь. — По…о...коры…ство… вал ён на золоту казну; пожадовал ён на зелено вино!… Отошла моя воля девичья, ото…о...шло мое красно-гуляньице…

— Видно не судьба была Харапоновой девке за Кузькой быть, — проговорила баба в толпе, прислушавшись к плачу невесты.

— Видно, так. Видно, иди за того, кого Бог первым пошлеть, — отозвалась ей рядом стоявшая молодая баба с ребенком на руках. — Сватался за меня первый — не пошла, не красив, вишь; а теперь за красивого вышла, да слезы лью…

— Так-то лучше, когда друг дружку не знаешь, — заметила ей, тоже просватанная, девка. — Отец с матерью верней разберут, как и што.

— А ты, Дашка, рази свово жаниха не знаешь?

— Не, — спокойно отозвалась Дашка. — Бачка не пьяный был, видал: большой, мырдастый… Спросил: «Как мою невесту зовуть?»

— Спро…о...сил? Ишь ты?

— А я где ж яво увижу? Гулянья у нас до свадьбы не будить: такой уговор был. Може в гости придеть? Так и то навряд: работы у них, вишь, еще много.

— К церкви приедешь, небось там укажуть с каким в пару становиться.

— Зацопя тибе за руку, небось не вырвисси, — смеялась и невеста.

— Вон Машка уж сваво жаниха видала… Хи-хи-хи… &quot;Лучше бы, грить, я яво до венца и не знала, покойней была б: ря…я...бой… Да еще говорить ей: «Хушь бы до свадьбы скорей время шло; я б табе лапти сплел…» Хи-хи-хи, лапти! Сказал бы: сапоги, а то — лапти. На кой они?

— Всё молвили: Кулиха хочить отказываться? — спросила еще одна баба. — Свекор, нареченный, вишь, избил ее?

— Ну… у?

— Говорять. Пришел, вишь, к ним, а Кулиха сидить, рубаху жаниху шиеть. Свекор сел вино пить; сквернословил, сквернословил, а вона все шиеть. А ён как закричит: «Как, грить, ты — девка, а такие слова можешь слухать?» Да раз ее по морде. Выхватил у ей рубаху, да в лахань.

— Рано бы этак-то? Не выдана еще.

— Отказываться, быдто, хочить?

— Ну, отказываться? — недоверчиво протянули еще голоса. — Они теперь потратились, и прочих жанихов упустили. Этак-то девке придется еще на год оставаться, и покор пойдет; скажут: отказывалась уж.

— Засватались? — таинственно спросила старуха, отведя другую пожилую бабу за угол избы, где не было народа.

— А што?

— Да, так… От вас сват по улице ходил. «Где, грить, тут девки хорошие? Я, грить, их в Японию сбираю». Расспрашивал тут кой-кого. Про Катюшку Махоткину спрашивал у мине. Ну, я не покорила. «Хорошая, говорю, девка». — «Ну, а из себя-то, грить, она как?» — «Да из себя-то, говорю, небольшого росточку». — «Фунта с три будя?» — «И все шесть, мол, наберутся», — смеялись все. — «Пойду, грить, похожу; буду бить на свою голову, а жаниху не покажется — жаниха свяжем».

— Так не засватали еще?

— Не.

Обе помолчали.

— А што, сказывають, люди девками набиваются? — спросила, неловко засмеявшись, старуха. — Аль и мне попробовать? Кабыть, своей-то и стыдно?

— Кая ж беда-то? — улыбалась ее собеседница.

— Местечко-то ваше больно хорошее, — сладко, нараспев, продолжала ободренная старуха. — Хотелось бы нам на это местечко нашу Матрену отдать. И избу видать, насупротив; а што близко-то, так вы об этом и не думайте; мы бы к вам не стали часто ходить. Зачем нам ходить? И Матрене бы заказали. Рази только когда в праздник, и то спросясь… А уж девка-то, девка-то хо-о-ро-шая, рабо-о-тящая. Про девку кого не спроси — не покорять.

— Да уж што говорить, — поддакнула из приличия собеседница.

— А уж мы бы ради вашего местечка и гулянья не спрашивали, ей-Богу…

— Не знаю, вот тольки как жаних? — уклончиво ответила баба, которой не хотелось брать некрасивую Матрену.

— Што ж жаних-то? — недоверчиво протянула старуха.

Опять обе помолчали.

— Може, вы у Ивашкиных сватать хотите? Так у Ивашкиных девка прелая.

— Пре…е...лая? Нет, мы еще не спешим. Еще девок много, не всех разобрали… Пойтить посмотреть; теперь, чай, уж гулянье идет. Не обессудь на слове.

И баба вмешалась в толпу.

Изба была уже набита народом. Как раз напротив окна виднелась лохматая нечесаная голова женихова отца. На полу, у его ног, обхватив колена руками, сидел его сын, солдат, видимо, наслаждаясь спокоем от понесенных трудов по сватовству.

— Спасибо, нас Бог отвел, — говорил он, подняв довольное улыбающееся лицо в сторону отца. — Там сорок пять просили, да за этакую, — показал он невысоко от пола, — а тут, ишь какую, натуристую, за тридцать три высватали.

Окошечко слегка приотворилось и в него, с улицы, просунулась голова бабы.

— Высватали?

— А што? — быстро и непокойно обернулся к ней, сидевший на лавке, сват, опасаясь, что скажут что-нибудь неприятное, покорят высватанную девку.

— Да я так. Дай Бог час добрый.

— Ну, спасибо, спасибо.

Свахи, с сияющими, потными, лицами, сидели, обнявшись на лавке.

— Жаних знаить, куда пошли?

— Узнаить, — смеясь, отвечала его мать. — Таперь скоро и к нему пойдем. Как закричать девки: Прасковья Ивановна, да Кузьма Павлыч, вот и догадается, как его невесту звать.

— Спрашивала я яво: «Кую ж, говорю, табе девку сватать?» — откровенно признавалась во всеуслышание сваха. — А ён: «Мине усе девки равны. Кую хотите, ту и сватайте».

— Знамо, молодые. Што они понимають…

А невеста по-прежнему продолжала сидеть в одиночестве и думала о том, что ее ожидает.

— Надоть у подруг заучиться получше причитать. А то, сберутся все перед венцом, к нам в избу; стануть батька с мамкой мине образом благословлять, — вставали перед ней много раз виденные картины, — полотно расстелют по полу… Тут должна я поклониться им, упасть головой на полотно и завопить: «Спа-а-сибо табе, родной батюшка, — мысленно выводила она тоненьким голоском, и делала паузы, где должен был прорываться голос от рыданий, — за-а… хлеб… за-а… соль, за ключе-ву-ю… во-о-ду»… А когда дверь отворится и введуть жаниха, Кузьку, под руки, я заголошу: «Ох, ведуть, ведуть тучу грозную… Уж грозней она маво батюшки, уж грозней она самой матушки… Вы ведите ее по-о-ти-хоничку, вы ведите ее по-о-легоничку»…

И в воображении невесты вставали дальнейшие сцены свадьбы: битком набитая изба, пар в ней, пьяные лица, обед, песни…

— Курицу на утро, скажу девкам, штоб получше обрядили: в пушки, в жарелья, в ленты. Выберу сама у матери пеструшку, желтую. Принесуть ее девки, пустять на стол, а она закакочить… «Ну-ка, ну-ка, посмотрим, скажут, какова наша молодая-то будет? Э! да молодая-то веселая — какочить. Да какая бойкяя-то»… А я буду стоять, подсолнухи грызть… Какой-то еще из себя жаних будить?..

— Эх, сваточки дорогие — так я говорю? Погуляем, значить! — несся из распахнутых дверей и окон избы шум голосов. — Г-гуля-ем!..

— Самошка, а Самошка, а когда ж вы с Надёшкой венчаться будете? — крикнул кто-то из стоявшей у окон толпы подошедшим к избе старикам.

— Заодно бы уж и вас обыграли сичас. Не надо и девок сбирать.

— Ха-ха-ха…

— Была и я венчана, — отозвалась Надежда. — Коли б муж не помер уперед, давно б мне на том свете быть. Успел только одну ногу перешибить.

— А то б обыграли, хи-хи-хи.

— Коли дапреж не венчались, теперь уж не к чему. За нами давно никакого греха нету.

— Ну да, рассказывай!

— А чего ж вы окна-то все завешиваете? — крикнул другой голос.

Девки перестали бить в косу и придвинулись ближе к говорившим.

— Врешь, Надёшка! Врешь! Ты и не говори! — набросилась на Надежду немолодая баба. — Чего ж бы, это, ён так табе жалеть стал? Давно б прогнал от сибе; не стал бы и хлебом кормить.

— Аль я не человек?

— Да ты давно так-то всем зубы заговариваешь, да кто ж табе поверить?

— Посмотрю я на табе, — нараспев начала еще одна баба, — ты это ни во што считаешь. Знать, в табе и стыда нетути? Да я б, на твоем месте, и на люди б не казалась, а ты спокон веку все хвалишься: хорошо табе жить. Видно Самошка дюже любить.

— Хи-хи-хи.

— Давно б мы от вас куды глаза глядять ушли! Затерли вы нас совсем оглушили, — не выдерживает Надежда, — да Самохина мать до ста лет жила, нас держала: на кого было ее бросить. А теперь куды мы, старые, пойдем?

— И матери-то яво грех за это будить! — с азартом подхватывает баба, не нашедшая стыда в Надежде. — Бывало, станешь ей говорить: «Прогони от себе Надёшку; жани сына». А она: «Не мое дело; их Бог рассудить». По-о-татчица была, по-о-татчица!.. — обращается она к толпе слушателей. — Не проспать ей греха на том свете!

— Тридцать лет живут, невенчанные, милые вы мои, и помирать не боятся. А?

— Да еще што, — выкрикивает новый женский голос, — станешь ей, бывало, говорить: «Надёшка, чем табе такой срам-то примат, вы б перьвяньчались». А она: «Да я, грить, лутчи эти пятнадцать рублей-то, што попу платить, на чаю пропью, чем опять на себя петлю надену». Так прямо в глаза и отрежить. Ей Божиньки, пра!

— Пойдем, Надежда; нечего нам тут с тобой делать, — позвал старуху Самуил. — Пойдем, друг.

— Друг! Их-хи-хи.

— Спать пошли! Спать!

— Тю-лю-лю! — провожали стариков свистками и уханьем мальчишки.

Старики пришли в свою избу и сейчас же заперли деревянными засовами двери, завесили окна. Старая многолетняя обида захватила их опять. Она поднималась в их памяти целыми картинами, целыми большими событиями, и старики, всякий по-своему, переживали ее.

— Всем поперек перешли, — горько проговорила Надежда. — Истязал меня муж — никто не видал: так и надо было; а стали с тобой в согласьи жить — все увидали.

И перед ней встала изба мужа, которую она видела в своем воображении всегда лишь ночью, потому что ночью в этой избе и случалось то, что вместе с нею врезалось в память Надежды: тесная, темная изба; за окнами непроглядная темь. В сенцах слышится какой-то шорох, возня. На потолок избы бросают что-то тяжелое, и с него в щели сыплется на Надежду земля. «Опять украл; опять прячет», — догадывается Надежда.

Она вскакивает с постели и кричит на всю избу:

— Ох, што-то бросили! Што-то бросили! Што-то украли!

И в этом крике весь ужас ее загубленной жизни, связанный с ненавистным образом пьяницы и вора мужа.

Входит впотьмах муж.

— Ты опять кричать! Опять! — слышит она его бешеный шепот. — Мужа хочешь выдать!

— Ох, украли!

— Молчи, убью!

— Ох, скажу всем! Всем скажу!

— Молчи! — шипит муж и сжимает ей плечи, горло.

Она вырывается и кидается к черным оконцам: разбить, закричать… Но что-то держит ее… «Кому кричать? Кто услышит?» Кругом кромешная тьма… «Кто придет?.. К чему бить окна?..»

И она в тоске бросается к другому окну. Ее настигает муж. Она не чувствует боли от его ударов; вырывается от него и опять кидается к окнам, и опять останавливается перед их черным пространством.

Иногда муж спит, а она ходит по избе от одного окна к другому… «Ох, скоро ль свет! Скоро ль свет! Пойду, докажу»… А когда рассвенет, у нее опускаются руки… «Кто заступится? Кому нужно?»

— Два века жить буду, не забуду… — думает старуха. — Загубили, говорю, батюшка, вы мою жисть; отдали силком… «Молчи, скажет, дочка: знать, такая твоя доля, горькия. Знать, так на роду табе было написано. Знать, так Богу было угодно. Терпи, видно»… А рази Богу? — сам пропил… А мать тольки и скажить: «Хушь бы табе, дочушка, скорее Господь прибрал. Я только об этом и молю Бога. Избавил бы Он табе от муки».

И припоминается ей мать: стоит она у своих ворот, рукой щеку подперла, и смотрит, как она на гумне молотит, на второй день после родов. Молотит, а мать все смотрит на нее, а подойти к гумну боится, да пальчиком, этак, манит к себе ее мужа: &quot;Подь сюда, подь; Архипушка, подь на минуточку. Думается мне, — говорит она ему тихо, вкрадчиво и осторожно, — кабыть, ты раненько свою бабочку молотить выгнал. Как бы не загубилась она?

— Ничего, — громко смеется Архип, — я ей водочки за это поднесу.

И опять она молотит, а мать все стоит и смотрит…

Но и эта картина теряется во тьме ночи, и опять выступают перед Надеждой черные окна…

А потом яркий, солнечный, день и проломленная, окровавленная, голова мужа, убитого в пьяной драке.

— Отдадим мы табе старую избу. Шестьдесят-то рублей табе дадуть за нее, — говорят ей «отдельные» мужа. — Вот табе и будить, на што сорокавуст по мужу справить. Поминай его. А боле табе чаво ж еще? Ты удова.

Изба так осталась стоять, черная, заваленная, а она Самуила, молодого вдовца, полюбила.

Счастливая, свободная, проходила она мимо покосившейся избы, с маленькими окнами, мимо родни мужа, и ей казалось теперь все таким же маленьким и ничтожным, в сравнении с ее жизнью с Самохой.

— И-и-их, Самушинька, — проговорила Надежда, очнувшись от своих дум. — Кого мы с тобой раньше боялись? От кого прятались?

Проникнутые силою прожитой вместе жизни, они только в ней одной искали теперь себе поддержку. Старость сгладила остроту прежнего чувства и наполнила их тихим сознанием неразрывной близости, и в этой близости теперь была вся сила их, весь оплот против поднимавшейся со дна души горечи.

— Деньги были — в ногах валялись: «Самошинька, выручи», — горячо заговорил старик. — А теперь, кто взял — первый ворог стал. Все думал: «Берете, зато нас трогать не будете». А стал спрашивать — только смеются: «Какие тебе деньги? Вольно тебе было их по белу свету распускать. Покличь, може сбегутся». Серчають, когда и помянешь-то.

— Да уж што и говорить, — вторит ему Надежда. — Яшка у тебе на свадьбу двадцать рублей выпросил, да еще и сватом тебя упросил быть, а уехал ты, он же у тебе всю гречиху, на пятьдесят цалковых, из «рыги» выгреб.

— Это что, — жеребца жалко! Жеребец триста целковых стоил, — спешит высказаться старик, и его синие глаза на минуту вспыхивают прежним отважным огнем. — Убил бы я его, в те поры, кабы тогда ж догадался, што это он изделал. Уж так-то мне жеребца было жалко. Прихожу, а у него, у сердешного, кол в брюхе торчить. Потом уж я понял, што это Митька; за то, што я ему денег не дал в ярманку, лошадь купить. Он спорол.

— Теперь уж ничего, ничего, у нас нет: ни курочки, ни поросенка, одна кошка, и ту, восемнадцатую, убивають, — вставила Надежда.

— Это не жисть, а провалье какое-то.

Старуха не отвечала.

В памяти обоих вставали враги, насилие и гнет, а кто над ними не творил его, те были равнодушны к нему, те опасливо «сторонились греха».

— Слышала я, Липатов помираить, — после долгого раздумья, проговорила Надежда. — Сходи-ка ты к нему. Он завтра собороваться хочить. Встань в ногах; можить, отдасть долг. За ним немного. Авось отдасть.

— Митрий вон, анадысь, отдал так-то. Увидал мине: «Потеснись уж, говорить, сынок как-нибудь. Отдай ему десять цалковых-то. Развяжи мои руки».

— Ну вот то-то же.

— И то, схожу.

— Да зайди ты, мимо итить, к Василью. Он мужик не стеснительный. Не привезеть ли он нам соломки? «Я уж, мол, про деньги, про свои, тибе не поминаю. Зима, мол, придеть; топиться нечем будить». Он привезет.

— Все кланяться надоть.

— Ктой-то-сь? Кажись, стучать, — испуганно проговорила старуха. — Выдь-ка Самошунька, посмотри; ни приперли бы опять нас ребята кольями, а то, не дай Бог, какого несчастного случаю, и не выскочить.

Старик вышел в сени и прислушался.

— Никого нетути, так тебе почудилось.

— Да ведь кричал, анадысь, Сухорукий: «Дай на бутылку, а не то посвечу. Сожгу тебя живьем, вместе с твоим кобелем».

И старики опять замолчали и думали свои невеселые думы.

— Хушь бы овраг, што ли, скорей пересыхал, — тоскливо проговорила Надежда. — Стала бы я почаще на ту сторону, к батюшке, ходить. Все бы слово какое от него услышала, а то обходить овраг дюже далече; придешь, устанешь, и слова не вымолвишь. А ведь так нельзя: пришел, да и сел. Матушка там сичас тибе ребенка на руки: «Понянчи, понянчи, скажет, Надёжа. Я хошь при тебе-то отдохну. Не живут у нас няньки. Замучили меня дети». Целых семь душ у ей, все «кажелетки», один одного меньше. Огорнуть они мине со всех сторон, и все в карманы заглядывают, все гостинцев там себе ищут.

— Уж дюже ты там подолгу всякий раз.

— Как выпустят. Им и то, и другое, поделай. Задавать всякий раз работой… Да нет, я теперь не скоро туда пойду, — в раздумье проговорила Надежда.

Она вспомнила, как в последний раз, когда она была у батюшки, он вышел к ней с матушкой, после долгого послеобеденного отдыха и, сладко позевывая и потягиваясь, сказал ей:

— Ах Надежа, тишина какая с тобой: дети не кричали. Уж так-то мы с матушкой хорошо выспались… А пора бы тебе оставить свое беззаконье: брось старика, да нанимайся к нам в няньки.

«Так и сказал, — думала старуха. — А какое спасение к ним-то в няньки итить? Тут я хошь в церковь хожу, а от них и в церковь никогда не урвешься».

— А все ж я пойду к батюшке, — решила старуха вслух.

— Пойдешь, поговори ему опять про сороковуст-то. Може, как-нибудь сладишься с ним.

— Поговорю еще. Може, как-нибудь. Да он все говорить: «На што мне, ваша изба? За нее боле восьмидесяти никто не дасть, а вы сами знаете: я за первого покойника по шестидесяти беру. Хорошо, коли вы к другим покойникам пристрянете, тогда можно и дешевле: и по пятидесяти, и по сорока, и еще, пожалуй, уступить, потому мне все равно одну обедню служить; а ну, как с вас, с первых, начинать придется?.. Нет, уж вы, говорить, чистыми деньгами мне приготовьте, што следуить. Да и очень мне нужно потом с вашей избой валандаться?» Я баяла ему: «А где ж нам их взять, чистые-то, коли не избу продать? А ну, как мы еще долго потянем, да в чужом-то углу маяться придется?» «А уж это, говорить, смотрите сами; выбирайте, как лучше».

И старики опять задумались над разрешением встававшей перед ними задачи…

Не двойни, тройни, уродилися;

Уродилась да Прасковьюшка,

Уродилась да Ивановна!

громко раздалось за их окном.

То были величания девками просватанной подруги. Они шли на другой конец села, оповестить жениха об имени высватанной ему невесты.

Не страдайте девки дюжа,

Придет осень, дадуть мужа!..

кричали они, удаляясь по пустынной улице.

Придет осень проклятая,

Дадуть мужа сопатого!..

Опять слышался звон косы, притоптыванье «котов» и бесчисленные приговорки, полные цинизма, полные дикого, животного, чувства.

Вскоре за девками прошли туда же и пьяные сваты, и толпа, стоявшая у окон, стала расходиться.

Опять все смолкло, и тьма, объявшая стариков, снова была полна для них прежней неопределенности и тоскливого недоумения, полна мыслями о их близкой смерти и необходимости все приготовить «как следует» для батюшки.

Разбудил их утром рев скотины и снова все стало ясным для них, знакомым до мельчайших подробностей. Снова настал для них день жизни.

На улице опять скрипело большое колесо колодца, и опять перекорялись друг с другом, сошедшиеся к нему со всех сторон, бабы. Налегая животом на привод и изогнувшись наперед всем корпусом, они медленно ходили вокруг него, вытаскивая из глубокого колодца тяжелую дубовую бадью.

— Ты, што же это, хватучая, анадысь про меня людям казала? Сама солнушка боишься, а я нерабочая?

— Ты мине хватала?.. Ты?.. Мине Бог хватал, — отвечала задетая за живое баба, у которой случались иногда припадки. — Ты Богу указчица? Еще Он у тебя не спросился — хватать мине, али нет?

Другие равнодушно слушали. Все это было так знакомо, так обыденно.

Из какой-то избы послышался долгий, протяжный, женский вой. Бабы, бывшие у колодца, опустили свои водоносы на землю и стояли прислушиваясь, в выжидательных позах.

— Э, да это Васька свою Наташку бьеть.

— И то, Васька.

И, убедившись в своей догадке, одни поднимали свои водоносы и равнодушно шли домой, другие спешили туда, откуда раздавался крик.

Скоро перед избой собралась целая толпа женщин и детей.

Дверь ее быстро распахнулась. Высокая, худощавая, женщина, с красивым, правильным, лицом и сбитым на бок головным платком, выскочила из нее и кинулась в толпу баб. Почти вслед за ней на крыльцо показался низкорослый, невзрачный, мужик, с маленькими красноватыми глазками и, тяжело дыша, стал злобно посматривать ими на толпу, в которой укрылась его жена.

— Послухайтесь-ка, добрая улица, — кричала из толпы Наталья, ведь он холст было схватил! — Холст пропить нес!

— Да где же это видано? Этого отродясь не было: бабьи холсты, — негодовали женщины.

— Все из своих щептей тянем. Не смеить он бабьих холстов продавать! Озорник какой!

— Ты его сперва сделай, холст-то, а потом и продавай! — кричали они Василью, крепко держась за свои «бабьи права», установленные и освященные обычаем.

— Хушь убей, клока не дам! — с возбужденным лицом выкрикивает Наталья.

— Еще и на двор покупателя приведу, — отвечает ей муж.

— Врешь, разбойник! Не дам! В волость пойду!

— Да хушь за волость ступай!

— Пойду, мошенник! Все там про тебя повыложу!

— Ты еще долго тут будешь орать? — подошел к ней Василий.

— Тебя испугалась, — храбро отвечала ему Наталья. — Еще посидишь у меня в холодной-то. Пьяница! Разоритель!

— Да што ж ты в самом деле!

И мужик одним ударом свалил жену с ног и принялся ее бить.

Женщины шарахнулись в сторону, потом опять сомкнулись вокруг Натальи и враз притихли. И чем яростнее бил жену Василий, тем слабее становились их протесты, их попытки спасти ее от побоев мужа. Они словно почувствовали вдруг свое бессилье перед властью мужика, и слабо хватали его то за руки, то за рубашку, упрашивая:

— Васенька, миленький, да ведь ты ее убьешь!

— Васенька, будя!

— Ой, Васенька, убьешь!

Не кричала больше и Наталья…

Мужики покойно стояли у своих изб, или поодаль от толпы женщин, и смотрели на избиение.

Всякий из них чувствовал себя полным властелином над своею бабою и знал, что завтра же, может быть, и он также будет бить свою бабу, как сейчас бьет свою Василий. И всякий знал тоже, что он не имеет права вступиться за чужую бабу. Все сказали бы: «Знать ты ей полюбовник, што вступается за нее». И муж ее избил бы его самого.

— Учи, учи, Васька, дюжей! Больно ты ей волю дал! — кричал от своих ворот бородатый мужик.

— Учи, штоб другим не «повадно было»!

— Музей, да и только, — смеялись другие. — Послухать только этих баб; мужик сроду супротив их не сговорить.

Наталья вырвалась от мужа и метнулась в сторону. Вместе с нею отхлынула и вся толпа, и Василий остался один на дороге.

— О…о...о, милые вы мои, — вырвался стон у избитой женщины.

— Ох, Наташунька! К…а...к он тибе избил-то, как избил! — разглядывали женщины изорванную рубашку и почерневшее плечо Натальи.

— Ро…о...димая ты моя… О…о...ох!

— Разбойник он, разбойник и есть, — каким-то расслабевшим голосом говорила другая женщина, стараясь прикрыть рубашкой плечо Натальи.

— Терпи видно, Наташинька, не повернешь ты его на свое, — говорила ей третья. — А што насчет волости ты даве сказала, так не ходи, — советовала она ей. — Аль не знаешь, как на волость ходить? Рази там дадут суду, стануть разбирать? «Ступай, скажуть, живи — работай: за тибе деньги заплочены». Высмеют еще. И тут проостынешь, и там не согреется.

— Только стыда нахлебаесси… «Какая ж ты, скажуть, жана мужу, коли на волость его тащишь?»

— Мужик у них завсегда прав будить.

— То-то ты молода еще, Наташка; не знаешь, как с мужиком ладить, — говорила ей пожилая женщина, с умным, скорбным, лицом. — Ты только вид давай, што по его делаешь, а сама молчком на свое, да полего…о...нечьку… А то, што доброго: ночью, анадысь, ко мне прибежала, пустить просилась — Васька избил! А как мне было тибе пустить ночевать? Да и никто не пустить; всяк знаить: чужую жену нельзя укрывать. Придет муж, и окна-то все перебьет: не укрывай, и ничего ему за это не будить. Сколько разов ты на морозе ночевала?

— Куда ж мне теперь? В петлю, што ль? — плакала Наталья. — Уйду к отцу.

— А што ж к отцу-то уйдешь? Дня три поживешь, а там опять не минуешь к мужу. А не пойдешь, сам придеть, за косы потащить. Еще хуже потом будить.

— О…о...ох! — плакала, стонала и вздыхала Наталья.

Надежда стояла вдали от толпы и вместе с нею переживала свою прошлую жизнь. И в ее воображении опять рисовались: темная изба, темные, маленькие оконца, тьма наружи… Она бросается то к одному, то к другому, оконцу и нет сил разбить их тонкие стекла: они кажутся ей несокрушимыми… «Никто не услышит, никто не придет на помощь».

— Вот таких-то не бьють, — слышит она озлобленный голос и видит протянутую руку, показывающую на нее пальцем. — Вот кого бить-то!

— Рази шлюх бьють? Им гостинцы из города возють… Калачи! — подхватывает худая, измученная на вид, баба. — Так только с законными женами живуть!

— Шлюхи только смотрят, как нас мужья колотють!

— Да еще над нами смеються! — присоединяются еще голоса, и все поворачиваются в сторону Надежды.

— Он ее пальчиком во всю жисть не тронул!

— Ее убить мало! — кричали женщины, и в этом крике сказывался глухой, несознаваемый, протест против насилия над собственной личностью, над тем, что они «купленные», а она — свободная и зависть к чужому, недоступному для них, счастью, которое стояло перед ними таким ярким, живым, примером. И они не хотели простить Надежде этого примера.

— Самосудка! — кричали они. — Самовольщица! Думаешь, только по-своему жить! Перед людьми идешь, головы не клонишь!

Им хотелось унизить гордую Надежду, заставить ее плакать, страдать, как страдали они всю жизнь, а она все не сдавалась, все не просила пощады.

— А только, ох, и по…о...страмили ж ее… Ох и по…о...страми…ли! — нараспев проговорила, стоявшая в толпе, немолодая баба. Она вся упивалась вспоминанием «страма», выпавшего на долю Надежды, и от удовольствия даже закрыла глаза. — Ох, и постра…а...ми…ли жа…

Бабы слушали упивающийся певучий голос; смотрели на гадкое, довольное, выражение лица говорившей, и были удовлетворены.

— Уж што ей страму было, што страму! — всплескивая руками, восклицала баба. — На двух возах, чай, не увезешь… Это теперь-то, кабысть, притихли маненько, а то, бывало: кого на улице всячески ругают? — Надёшку. Кому ребята тюлюлюкають, да в окна смотрять? Надёшке. — Кого грязью на реке всю зададуть? — Надёшку… Ох, и по..о..стра…ми…ли жа…

Забыта была Наталья, забыты на время собственные обиды и оскорбленья, перенесенные и ожидавшие их впереди.

Толпа стала расходиться.

Опять был вечер. Опять где-то была слышна прежняя резкая, назойливая и тягучая, нота, которая, казалось, охватила собою все: мысль, чувство, время; охватила всю жизнь и крепко держала ее на одном месте.

Алая заря залила край неба, осветила избы. Стали отворяться ворота и на улицу, почуяв свободу, выбегала скотина.

Показался пастух, в длинном сером халате, с высокою палкою в руке. Он шел по дороге, а за ним все росло и ширилось стадо овец. Заря бросала малиновый отсвет на волнообразную, живую, слитную, массу; освещала пастуха, походившего в своем длинном одеянии на какого-то библейского пастыря, покойно и торжественно ведущего за собою большое кроткое стадо…

Ото всей картины веяло тишиной и привольем степи, свежестью наступавшего утра.

У ворот стояли люди, провожая глазами стадо.

Только одни ребятишки озабоченно бегали по улице, набирая разный мусор и навоз, и таскали его к избушке стариков; накладывали на порог и мазали им дверь. Двое из них влезли на завалинку и рисовали на белой стене избы двух головастых уродов, с тонкими ребрами и крючковатыми руками и ногами, между которых сидело что-то маленькое, с огромными глазами.

И, выведя последние штрихи, подписали: Самошка, Надёшка и кошка.

Старшие видели это и ничего им не говорили…

{{примечания|title=}}


[[Категория:Рассказы]]
[[Категория:Проза Елизаветы Митрофановны Милицыной]]
[[Категория:Литература 1905 года]]
[[Категория:Публикации в журнале «Русская мысль»]]</text>
      <sha1>0sy8rsebfguvcqd5g2fem1kattqyx8j</sha1>
    </revision>
    <revision>
      <id>5755986</id>
      <parentid>5755985</parentid>
      <timestamp>2026-10-08T18:26:21Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <origin>5755986</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="70574" sha1="5uavr1qh3d0rnxts4ljejw668podg2y" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Елизавета Митрофановна Милицына
| НАЗВАНИЕ              = Не по закону
| ПОДЗАГОЛОВОК          = 
| ЧАСТЬ                 = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1905
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 
| ЯЗЫКОРИГИНАЛА         = 
| НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА     = 
| ПОДЗАГОЛОВОКОРИГИНАЛА = 
| ПЕРЕВОДЧИК            = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИОРИГИНАЛА = 
| ИСТОЧНИК              = «[[Русская мысль]]» № 1, 1905. [http://az.lib.ru/m/milicyna_e_m/text_1905_ne_po_zakonu.shtml az.lib.ru]
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИЦИТАТНИК          = 
| ВИКИНОВОСТИ           = 
| ВИКИСКЛАД             = 
| ДРУГОЕ                = 
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 1 &lt;!-- оценка по 4-балльной шкале --&gt;
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ        = 
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-old
| СТИЛЬ                 = text
}}__NOEDITSECTION__
=== Не по закону ===
Заря догорала. По широкой улице большого села прошло стадо разношерстных, мелкорослых, коров. За тихо бредущим впереди пастухом, в длинном халате, с длинною палкой в руке, с приделанным к ней бараньим рогом, прошли слитною, волнообразною, мягкою массою овцы, низко опустив к пыльной земле головы. Над овцами поднималась густая, темная, пыль, скрывала избы и медленно оседала далеко позади стада. Овцы отделялись, то там, то тут, от общей большой массы и как-то быстро, пугливо, шарахались в сторону, на зов баб, стоявших у своих ворот и на разные голоса звавших своих овец.

— Киря! киря! киря! — ласково и убедительно слышалось у одних.

— И, кыть! кыть! кыть! — визгливо и пронзительно кричали своим овцам другие.

— Кирюшь! кирюшь! кирюшь! — раздавалось еще дальше впереди.

Пыль улеглась и опять забелелись избы, вытянувшиеся версты на три «порядком». В середине его, на завалинке, у маленькой, чисто выбеленной, избушки покойно сидели: высокий, красивый и стройный старик, лет под семьдесят, с большою серою бородою и синими ласковыми глазами, одетый в валенки и полушубок, несмотря на теплую пору, и старуха, на обыкновенном деревенском лице которой было что-то особенное, гордое и затаенное. Оно сквозило в ее серых глазах, в повороте головы, во всей ее манере держать себя уверенно и непринужденно.

Старики никого не подзывали: у них не было ни коровы, ни лошади, ни овец. Между ними на завалинке, мягко ласкаясь к ним и мурлыча, сидела черная кошка с большими зелеными глазами.

На улице скрипели непомазанные приводы и колеса глубоких колодцев, и неясно были видны силуэты лошадей, толпившихся у водопоя. То там, то здесь, у изб на пыльной земле сидели и ужинали семьи, плотно окружая большие деревянные чашки, со сливною кашею.

Быстро наступала темнота безлунной августовской ночи. По опустевшей улице проскакал табун лошадей в ночное, и вскоре все стихло. А когда совсем стемнело, резкие, назойливые и однообразные, ноты огласили тишину.

То были песни девок, вышедших «на улицу».

В этих нотах не было ни радости, ни тоски, ни жизни… То был лишь крик — без красок, без мысли и чувства, животный крик тела, дикий и самодовлеющий.

Песни следовали за песнями, то протяжные и монотонные, то быстрые, с подголосками, с прищелкиваньем пальцев, постукиванием «котов» о твердую, убитую, дорогу, взвизгиваниями и выкрикиванием приговорок, полных откровенного цинизма… а крик стоял все тот же — резкий, назойливый и беспросветный…
{{poemx1||
Коты стучат,
Костищи говорят…
Гандур ганада,
Гандур ганада…
|}}

Солдатки и молодые бабы собирались отдельными группами. Репертуар песен был для всех один и тот же, но девки к ним не подходили, потому что «люди осудят».

В избе, рядом с жилищем стариков, которые все еще продолжали сидеть на завалинке, засветился огонек, и на него стали сбегаться все, бывшие на «улице». Все догадались, что в ту избу пришли сваты, так как стоял месяц «шептун», месяц сватовства и пропиванья девок, и многие из них были уже просватаны. Принято было приходить сватам ночью, чтобы поменьше народ их видел, да еще как-нибудь не помешал бы делу, а, в случае отказа, чтобы сватам не стыдно было уйти впотьмах.

Невеста, бывшая на улице вместе с другими девками, прошмыгнула в сени и спряталась в тесном и темном чулане, где был свален всякий домашний скарб, висели хомуты, стояли сомопряхи, мешки с мукой и т. д.

Подруги невесты прильнули к окошкам…

На непокрытом столе стояла четверть принесенной сватами водки. Против нее сидели сваты: отец жениха, с темным курносым лицом, и его старший брат, рослый солдат, с рыжими усами и голубыми пьяными глазами. Они были в том виде, как дома: нечесаные, неумытые, в грязных потных рубахах. А дальше сидел отец невесты, маленький, болезненный, мужичок, с тонким, крикливым, голоском.

Около стола стояли: мать жениха, его тетка и мать невесты.

— Сорок цалковых за девку, — проговорил отец невесты.

— Больно много, сват. Таперь девки дешевы.

— Куды ж это стольки денег! — восклицают сваты.

— Мы за старшего сына, за хо-о-рошую девку, двадцать восемь отдали, — промолвила мать жениха, черная высокая старуха, все время с глубоким вниманием следившая за ходом сватовства.

— И нашу девку из десятка не выкинешь, — ответила ей мать невесты.

— Ну, а из остального што просите?

Да уж што полагается, — говорил отец невесты, — четыре ведра, сапоги, фуфайкю&lt;ref&gt;Фуфайкой в… губернии называют короткую овчинную поддевку, без рукавов, носимую также и в самые жаркие дни лета. — Примеч. автора.&lt;/ref&gt; крытую, полушубок, коты, овцу, меду невесте десять фунтов.

— Эвона сколькя! — прикинувшись удивленным, воскликнул рыжий солдат. — Одно разоренье эти девки!

— Ты возьми, сват, двадцать восемь, — предложил отец жениха.

— Ведь у вас родня большая, — поддержала его жена, — на вас и так много выйдет.

— Нет, не согласны.

— Значит, не сойдемся. Наше дело не смешанное.

— Ну, вот што: видно, так и быть — тридцать три рублика, только штоб уж без подарков вам.

— Уж и без подарков, а такую цену просите, — недовольным голосом отозвалась мать жениха.

— Цена, как цена; меньше-то, кабыть, и взять зазорно. Не хуже других и наша девка.

— Ну, уж коли так: невесту, штоб, нам в город не возить, чаем поить.

— Да ладно; так и так.

— И рубахи жениху кроить пусть не приходить к нам с девками, — торговалась женихова родня, — тоже немало на них выйдя, угошшенья всякого.

— А уж вы за город, да за рубахи, веретье невесте почтите, — проговорила ее мать. — Не спрашивайте уж с нее веретья.

— Ну, уж этого нельзя. Веретье, как хотите, а штоб было. Веретье кажна девка с собой приносить. И так цену не махонькую с нас просите, тридцать три рубля.

— Да и водки-то, сват, поменьше бы.

— Да как мене-то? Чай, и у вас тоже родня не махонькая: капли не останется.

— Довольно бы и трех.

Наступило молчание.

— Овцу вам, вишь, — начала снова мать жениха. — Овцу-то с вас бы надоть.

— Ну, да ладно: ни с вас, ни с нас хватит с дочки и семейской шерсти.

— Так зачем же дело-то? В добрый час, и Богу молиться, — решила родня жениха.

Мать невесты отыскала, спрятанную на такой случай, восковую свечу и, зажегши ее, стала с нею впереди всех, перед образами.

Все крестились…

— Ну, дай Бог час добрый.

Мать потушила свечу.

— А таперь надоть и девку пойтить посмотреть, — улыбаясь, проговорила будущая свекровь.

— Пять цалковых, — спокойно заявил отец невесты, уверенный в своем праве взять, на всякий случай, задаток.

Отец жениха молча вынул кисет и выложил на стол три рубля.

— Будя, сват.

Сват также молча положил деньги в карман, давая этим понять свое согласие на уменьшенный задаток.

Сняли маленькую, закопченную, лампочку, висевшую на длинной проволоке, над столом, и все пошли в чулан, где в полной тьме сидела невеста все время, пока шло сватовство и торг за нее.

Первою вошла мать жениха; за нею боком протискались в крошечный чулан и остальные.

Невеста в шубе, чтобы казаться толще, сидела на сундучке и при входе сватов встала. Около нее уже стояли ее подруги.

— Кая ж тут наша невеста-то будить? — спросила будущая свекровь, дотрагиваясь до плеча большой красивой девки, стоявшей рядом с невестой.

Та указала ей пальцем на невысокую, плотную, голубоглазую, девушку со вздернутым носиком.

— Ну милая, — ласково улыбаясь, погладила ее по щеке и поцеловала три раза свекровь, — не плачь, не плачь. Чего плакать?.. Кузьку, жаниха, знаешь?

Невеста молчала. Она не знала Кузьки, а также не знала, что ей надо было ответить в таком случае.

— Не плачь; жить будешь. На вот тебе гостинцев.

И свекровь положила ей в руку горсть мятных пряников.

— Ну, прощай, — целуя опять невесту три раза, проговорила она и протискалась к двери.

За свекровью подошла жена старшего деверя. Она пытливо оглядела девушку: не стоит ли она на чурке, чтобы казаться выше; нет ли в ней какого-либо скрытого изъяна и, поцеловав ее тоже три раза, также дала ей пряников. За нею подошла женихова тетка, и та также поцеловала девушку с боку на бок и тоже дала ей гостинцев.

Будущий свекор только издали взглянул на невесту: он вполне надеялся, в этом случае, на оценку женщин и вышел из чулана, даже не поздоровавшись с ней.

Последним протискался с четвертью водки сват-солдат.

— О, девки, кольки вас тут! — с веселой развязностью воскликнул он, потрясая перед ними четвертью.

Девки просияли и вмиг сбросили с себя напускное молчание, приличествовавшее моменту.

— И где ж тут невеста? На, пей; будь здорова, — налил он ей полный стакан.

Та молча поклонилась и выпила.

Солдат стал наливать ее подругам. За каждым стаканчиком к нему тянулись руки.

— Ну, девки, теперь кричи: «Высоко, высоко!» — командовал им солдат.

Девки, подталкиваемые веселым сватом, со смехом выскочили на улицу и ударили в косу, давая этим знать по селу, что одну из них просватали.
{{poemx1||
Высоко, высоко, по горам хожу;
Далеко, далеко, по зорям слышу,
Как лебедь лебедушку кличет…
|}}

Дзынь, дзынь, дзынь, — выбивала в такт песни коса.
{{poemx1||
Полети, полети, лебедушка ко мне;
У меня приволье, большие луга,
Зеленая трава, шелковая вся.
|}}

Девок окружила весело настроенная толпа. Слышались смех, шутки.

— А знаешь: ведь они сватать сюда от Харапоновых пришли, — говорили в толпе.

— То-то я видела, они оттулича по задворкам шли, да скоро так.

— Што ж у Харапоновых-то?

— Да мужик какой-тось к ним за водкой пришел, когда эти сидели. «За кого, грить, вы отдаете: жаних хромой». Мать так и ахнула, да старику — морг: выйди, мол, на минуточку… А после и говорить: «Посидите, грить, сваточки дорогие; кудысь-то мой старик запропастился? Пойду, поищу его». А сама кинулась людей опрашивать, не знает ли кто жаниха. Сваты посидели, посидели; видять, што их плохо примають, а тут еще девка раньше время в чулане завыла: услыхала, што жаних хромой… Пришла мать; опять им ни то, ни се… Поднялись они, забрали свое вино, да прямо оттуль сюда… И только што, милые вы мои, они ушли, а тетка Улита к Харапоновым на порог: «Да што ж, грит, вы это понаделали-то? Местечко-то какое упустили! И жаних вовсе не хромой!»

Они вдогонку, а сваты уж здесь. «Мы, говорять, с вас не будем много и спрашивать, только идите опять к нам». А этим: «Где ж вы, говорять, раньше были, когда мы сами к вам заходили? Таперь мы уж тут прикончили».

— Дочка ты моя милая, — донесся из темного чулана, где в одиночестве продолжала сидеть невеста, плач ее матери. — Откатилась моя легкая пособа, откатилась моя скорая подмога.

— Не по…жа…ле…л меня родимый… ба…а...тюшка, — жалобно растягивая слова, отвечала ей дочь. — По…о...коры…ство… вал ён на золоту казну; пожадовал ён на зелено вино!… Отошла моя воля девичья, ото…о...шло мое красно-гуляньице…

— Видно не судьба была Харапоновой девке за Кузькой быть, — проговорила баба в толпе, прислушавшись к плачу невесты.

— Видно, так. Видно, иди за того, кого Бог первым пошлеть, — отозвалась ей рядом стоявшая молодая баба с ребенком на руках. — Сватался за меня первый — не пошла, не красив, вишь; а теперь за красивого вышла, да слезы лью…

— Так-то лучше, когда друг дружку не знаешь, — заметила ей, тоже просватанная, девка. — Отец с матерью верней разберут, как и што.

— А ты, Дашка, рази свово жаниха не знаешь?

— Не, — спокойно отозвалась Дашка. — Бачка не пьяный был, видал: большой, мырдастый… Спросил: «Как мою невесту зовуть?»

— Спро…о...сил? Ишь ты?

— А я где ж яво увижу? Гулянья у нас до свадьбы не будить: такой уговор был. Може в гости придеть? Так и то навряд: работы у них, вишь, еще много.

— К церкви приедешь, небось там укажуть с каким в пару становиться.

— Зацопя тибе за руку, небось не вырвисси, — смеялась и невеста.

— Вон Машка уж сваво жаниха видала… Хи-хи-хи… &quot;Лучше бы, грить, я яво до венца и не знала, покойней была б: ря…я...бой… Да еще говорить ей: «Хушь бы до свадьбы скорей время шло; я б табе лапти сплел…» Хи-хи-хи, лапти! Сказал бы: сапоги, а то — лапти. На кой они?

— Всё молвили: Кулиха хочить отказываться? — спросила еще одна баба. — Свекор, нареченный, вишь, избил ее?

— Ну… у?

— Говорять. Пришел, вишь, к ним, а Кулиха сидить, рубаху жаниху шиеть. Свекор сел вино пить; сквернословил, сквернословил, а вона все шиеть. А ён как закричит: «Как, грить, ты — девка, а такие слова можешь слухать?» Да раз ее по морде. Выхватил у ей рубаху, да в лахань.

— Рано бы этак-то? Не выдана еще.

— Отказываться, быдто, хочить?

— Ну, отказываться? — недоверчиво протянули еще голоса. — Они теперь потратились, и прочих жанихов упустили. Этак-то девке придется еще на год оставаться, и покор пойдет; скажут: отказывалась уж.

— Засватались? — таинственно спросила старуха, отведя другую пожилую бабу за угол избы, где не было народа.

— А што?

— Да, так… От вас сват по улице ходил. «Где, грить, тут девки хорошие? Я, грить, их в Японию сбираю». Расспрашивал тут кой-кого. Про Катюшку Махоткину спрашивал у мине. Ну, я не покорила. «Хорошая, говорю, девка». — «Ну, а из себя-то, грить, она как?» — «Да из себя-то, говорю, небольшого росточку». — «Фунта с три будя?» — «И все шесть, мол, наберутся», — смеялись все. — «Пойду, грить, похожу; буду бить на свою голову, а жаниху не покажется — жаниха свяжем».

— Так не засватали еще?

— Не.

Обе помолчали.

— А што, сказывають, люди девками набиваются? — спросила, неловко засмеявшись, старуха. — Аль и мне попробовать? Кабыть, своей-то и стыдно?

— Кая ж беда-то? — улыбалась ее собеседница.

— Местечко-то ваше больно хорошее, — сладко, нараспев, продолжала ободренная старуха. — Хотелось бы нам на это местечко нашу Матрену отдать. И избу видать, насупротив; а што близко-то, так вы об этом и не думайте; мы бы к вам не стали часто ходить. Зачем нам ходить? И Матрене бы заказали. Рази только когда в праздник, и то спросясь… А уж девка-то, девка-то хо-о-ро-шая, рабо-о-тящая. Про девку кого не спроси — не покорять.

— Да уж што говорить, — поддакнула из приличия собеседница.

— А уж мы бы ради вашего местечка и гулянья не спрашивали, ей-Богу…

— Не знаю, вот тольки как жаних? — уклончиво ответила баба, которой не хотелось брать некрасивую Матрену.

— Што ж жаних-то? — недоверчиво протянула старуха.

Опять обе помолчали.

— Може, вы у Ивашкиных сватать хотите? Так у Ивашкиных девка прелая.

— Пре…е...лая? Нет, мы еще не спешим. Еще девок много, не всех разобрали… Пойтить посмотреть; теперь, чай, уж гулянье идет. Не обессудь на слове.

И баба вмешалась в толпу.

Изба была уже набита народом. Как раз напротив окна виднелась лохматая нечесаная голова женихова отца. На полу, у его ног, обхватив колена руками, сидел его сын, солдат, видимо, наслаждаясь спокоем от понесенных трудов по сватовству.

— Спасибо, нас Бог отвел, — говорил он, подняв довольное улыбающееся лицо в сторону отца. — Там сорок пять просили, да за этакую, — показал он невысоко от пола, — а тут, ишь какую, натуристую, за тридцать три высватали.

Окошечко слегка приотворилось и в него, с улицы, просунулась голова бабы.

— Высватали?

— А што? — быстро и непокойно обернулся к ней, сидевший на лавке, сват, опасаясь, что скажут что-нибудь неприятное, покорят высватанную девку.

— Да я так. Дай Бог час добрый.

— Ну, спасибо, спасибо.

Свахи, с сияющими, потными, лицами, сидели, обнявшись на лавке.

— Жаних знаить, куда пошли?

— Узнаить, — смеясь, отвечала его мать. — Таперь скоро и к нему пойдем. Как закричать девки: Прасковья Ивановна, да Кузьма Павлыч, вот и догадается, как его невесту звать.

— Спрашивала я яво: «Кую ж, говорю, табе девку сватать?» — откровенно признавалась во всеуслышание сваха. — А ён: «Мине усе девки равны. Кую хотите, ту и сватайте».

— Знамо, молодые. Што они понимають…

А невеста по-прежнему продолжала сидеть в одиночестве и думала о том, что ее ожидает.

— Надоть у подруг заучиться получше причитать. А то, сберутся все перед венцом, к нам в избу; стануть батька с мамкой мине образом благословлять, — вставали перед ней много раз виденные картины, — полотно расстелют по полу… Тут должна я поклониться им, упасть головой на полотно и завопить: «Спа-а-сибо табе, родной батюшка, — мысленно выводила она тоненьким голоском, и делала паузы, где должен был прорываться голос от рыданий, — за-а… хлеб… за-а… соль, за ключе-ву-ю… во-о-ду»… А когда дверь отворится и введуть жаниха, Кузьку, под руки, я заголошу: «Ох, ведуть, ведуть тучу грозную… Уж грозней она маво батюшки, уж грозней она самой матушки… Вы ведите ее по-о-ти-хоничку, вы ведите ее по-о-легоничку»…

И в воображении невесты вставали дальнейшие сцены свадьбы: битком набитая изба, пар в ней, пьяные лица, обед, песни…

— Курицу на утро, скажу девкам, штоб получше обрядили: в пушки, в жарелья, в ленты. Выберу сама у матери пеструшку, желтую. Принесуть ее девки, пустять на стол, а она закакочить… «Ну-ка, ну-ка, посмотрим, скажут, какова наша молодая-то будет? Э! да молодая-то веселая — какочить. Да какая бойкяя-то»… А я буду стоять, подсолнухи грызть… Какой-то еще из себя жаних будить?..

— Эх, сваточки дорогие — так я говорю? Погуляем, значить! — несся из распахнутых дверей и окон избы шум голосов. — Г-гуля-ем!..

— Самошка, а Самошка, а когда ж вы с Надёшкой венчаться будете? — крикнул кто-то из стоявшей у окон толпы подошедшим к избе старикам.

— Заодно бы уж и вас обыграли сичас. Не надо и девок сбирать.

— Ха-ха-ха…

— Была и я венчана, — отозвалась Надежда. — Коли б муж не помер уперед, давно б мне на том свете быть. Успел только одну ногу перешибить.

— А то б обыграли, хи-хи-хи.

— Коли дапреж не венчались, теперь уж не к чему. За нами давно никакого греха нету.

— Ну да, рассказывай!

— А чего ж вы окна-то все завешиваете? — крикнул другой голос.

Девки перестали бить в косу и придвинулись ближе к говорившим.

— Врешь, Надёшка! Врешь! Ты и не говори! — набросилась на Надежду немолодая баба. — Чего ж бы, это, ён так табе жалеть стал? Давно б прогнал от сибе; не стал бы и хлебом кормить.

— Аль я не человек?

— Да ты давно так-то всем зубы заговариваешь, да кто ж табе поверить?

— Посмотрю я на табе, — нараспев начала еще одна баба, — ты это ни во што считаешь. Знать, в табе и стыда нетути? Да я б, на твоем месте, и на люди б не казалась, а ты спокон веку все хвалишься: хорошо табе жить. Видно Самошка дюже любить.

— Хи-хи-хи.

— Давно б мы от вас куды глаза глядять ушли! Затерли вы нас совсем оглушили, — не выдерживает Надежда, — да Самохина мать до ста лет жила, нас держала: на кого было ее бросить. А теперь куды мы, старые, пойдем?

— И матери-то яво грех за это будить! — с азартом подхватывает баба, не нашедшая стыда в Надежде. — Бывало, станешь ей говорить: «Прогони от себе Надёшку; жани сына». А она: «Не мое дело; их Бог рассудить». По-о-татчица была, по-о-татчица!.. — обращается она к толпе слушателей. — Не проспать ей греха на том свете!

— Тридцать лет живут, невенчанные, милые вы мои, и помирать не боятся. А?

— Да еще што, — выкрикивает новый женский голос, — станешь ей, бывало, говорить: «Надёшка, чем табе такой срам-то примат, вы б перьвяньчались». А она: «Да я, грить, лутчи эти пятнадцать рублей-то, што попу платить, на чаю пропью, чем опять на себя петлю надену». Так прямо в глаза и отрежить. Ей Божиньки, пра!

— Пойдем, Надежда; нечего нам тут с тобой делать, — позвал старуху Самуил. — Пойдем, друг.

— Друг! Их-хи-хи.

— Спать пошли! Спать!

— Тю-лю-лю! — провожали стариков свистками и уханьем мальчишки.

Старики пришли в свою избу и сейчас же заперли деревянными засовами двери, завесили окна. Старая многолетняя обида захватила их опять. Она поднималась в их памяти целыми картинами, целыми большими событиями, и старики, всякий по-своему, переживали ее.

— Всем поперек перешли, — горько проговорила Надежда. — Истязал меня муж — никто не видал: так и надо было; а стали с тобой в согласьи жить — все увидали.

И перед ней встала изба мужа, которую она видела в своем воображении всегда лишь ночью, потому что ночью в этой избе и случалось то, что вместе с нею врезалось в память Надежды: тесная, темная изба; за окнами непроглядная темь. В сенцах слышится какой-то шорох, возня. На потолок избы бросают что-то тяжелое, и с него в щели сыплется на Надежду земля. «Опять украл; опять прячет», — догадывается Надежда.

Она вскакивает с постели и кричит на всю избу:

— Ох, што-то бросили! Што-то бросили! Што-то украли!

И в этом крике весь ужас ее загубленной жизни, связанный с ненавистным образом пьяницы и вора мужа.

Входит впотьмах муж.

— Ты опять кричать! Опять! — слышит она его бешеный шепот. — Мужа хочешь выдать!

— Ох, украли!

— Молчи, убью!

— Ох, скажу всем! Всем скажу!

— Молчи! — шипит муж и сжимает ей плечи, горло.

Она вырывается и кидается к черным оконцам: разбить, закричать… Но что-то держит ее… «Кому кричать? Кто услышит?» Кругом кромешная тьма… «Кто придет?.. К чему бить окна?..»

И она в тоске бросается к другому окну. Ее настигает муж. Она не чувствует боли от его ударов; вырывается от него и опять кидается к окнам, и опять останавливается перед их черным пространством.

Иногда муж спит, а она ходит по избе от одного окна к другому… «Ох, скоро ль свет! Скоро ль свет! Пойду, докажу»… А когда рассвенет, у нее опускаются руки… «Кто заступится? Кому нужно?»

— Два века жить буду, не забуду… — думает старуха. — Загубили, говорю, батюшка, вы мою жисть; отдали силком… «Молчи, скажет, дочка: знать, такая твоя доля, горькия. Знать, так на роду табе было написано. Знать, так Богу было угодно. Терпи, видно»… А рази Богу? — сам пропил… А мать тольки и скажить: «Хушь бы табе, дочушка, скорее Господь прибрал. Я только об этом и молю Бога. Избавил бы Он табе от муки».

И припоминается ей мать: стоит она у своих ворот, рукой щеку подперла, и смотрит, как она на гумне молотит, на второй день после родов. Молотит, а мать все смотрит на нее, а подойти к гумну боится, да пальчиком, этак, манит к себе ее мужа: &quot;Подь сюда, подь; Архипушка, подь на минуточку. Думается мне, — говорит она ему тихо, вкрадчиво и осторожно, — кабыть, ты раненько свою бабочку молотить выгнал. Как бы не загубилась она?

— Ничего, — громко смеется Архип, — я ей водочки за это поднесу.

И опять она молотит, а мать все стоит и смотрит…

Но и эта картина теряется во тьме ночи, и опять выступают перед Надеждой черные окна…

А потом яркий, солнечный, день и проломленная, окровавленная, голова мужа, убитого в пьяной драке.

— Отдадим мы табе старую избу. Шестьдесят-то рублей табе дадуть за нее, — говорят ей «отдельные» мужа. — Вот табе и будить, на што сорокавуст по мужу справить. Поминай его. А боле табе чаво ж еще? Ты удова.

Изба так осталась стоять, черная, заваленная, а она Самуила, молодого вдовца, полюбила.

Счастливая, свободная, проходила она мимо покосившейся избы, с маленькими окнами, мимо родни мужа, и ей казалось теперь все таким же маленьким и ничтожным, в сравнении с ее жизнью с Самохой.

— И-и-их, Самушинька, — проговорила Надежда, очнувшись от своих дум. — Кого мы с тобой раньше боялись? От кого прятались?

Проникнутые силою прожитой вместе жизни, они только в ней одной искали теперь себе поддержку. Старость сгладила остроту прежнего чувства и наполнила их тихим сознанием неразрывной близости, и в этой близости теперь была вся сила их, весь оплот против поднимавшейся со дна души горечи.

— Деньги были — в ногах валялись: «Самошинька, выручи», — горячо заговорил старик. — А теперь, кто взял — первый ворог стал. Все думал: «Берете, зато нас трогать не будете». А стал спрашивать — только смеются: «Какие тебе деньги? Вольно тебе было их по белу свету распускать. Покличь, може сбегутся». Серчають, когда и помянешь-то.

— Да уж што и говорить, — вторит ему Надежда. — Яшка у тебе на свадьбу двадцать рублей выпросил, да еще и сватом тебя упросил быть, а уехал ты, он же у тебе всю гречиху, на пятьдесят цалковых, из «рыги» выгреб.

— Это что, — жеребца жалко! Жеребец триста целковых стоил, — спешит высказаться старик, и его синие глаза на минуту вспыхивают прежним отважным огнем. — Убил бы я его, в те поры, кабы тогда ж догадался, што это он изделал. Уж так-то мне жеребца было жалко. Прихожу, а у него, у сердешного, кол в брюхе торчить. Потом уж я понял, што это Митька; за то, што я ему денег не дал в ярманку, лошадь купить. Он спорол.

— Теперь уж ничего, ничего, у нас нет: ни курочки, ни поросенка, одна кошка, и ту, восемнадцатую, убивають, — вставила Надежда.

— Это не жисть, а провалье какое-то.

Старуха не отвечала.

В памяти обоих вставали враги, насилие и гнет, а кто над ними не творил его, те были равнодушны к нему, те опасливо «сторонились греха».

— Слышала я, Липатов помираить, — после долгого раздумья, проговорила Надежда. — Сходи-ка ты к нему. Он завтра собороваться хочить. Встань в ногах; можить, отдасть долг. За ним немного. Авось отдасть.

— Митрий вон, анадысь, отдал так-то. Увидал мине: «Потеснись уж, говорить, сынок как-нибудь. Отдай ему десять цалковых-то. Развяжи мои руки».

— Ну вот то-то же.

— И то, схожу.

— Да зайди ты, мимо итить, к Василью. Он мужик не стеснительный. Не привезеть ли он нам соломки? «Я уж, мол, про деньги, про свои, тибе не поминаю. Зима, мол, придеть; топиться нечем будить». Он привезет.

— Все кланяться надоть.

— Ктой-то-сь? Кажись, стучать, — испуганно проговорила старуха. — Выдь-ка Самошунька, посмотри; ни приперли бы опять нас ребята кольями, а то, не дай Бог, какого несчастного случаю, и не выскочить.

Старик вышел в сени и прислушался.

— Никого нетути, так тебе почудилось.

— Да ведь кричал, анадысь, Сухорукий: «Дай на бутылку, а не то посвечу. Сожгу тебя живьем, вместе с твоим кобелем».

И старики опять замолчали и думали свои невеселые думы.

— Хушь бы овраг, што ли, скорей пересыхал, — тоскливо проговорила Надежда. — Стала бы я почаще на ту сторону, к батюшке, ходить. Все бы слово какое от него услышала, а то обходить овраг дюже далече; придешь, устанешь, и слова не вымолвишь. А ведь так нельзя: пришел, да и сел. Матушка там сичас тибе ребенка на руки: «Понянчи, понянчи, скажет, Надёжа. Я хошь при тебе-то отдохну. Не живут у нас няньки. Замучили меня дети». Целых семь душ у ей, все «кажелетки», один одного меньше. Огорнуть они мине со всех сторон, и все в карманы заглядывают, все гостинцев там себе ищут.

— Уж дюже ты там подолгу всякий раз.

— Как выпустят. Им и то, и другое, поделай. Задавать всякий раз работой… Да нет, я теперь не скоро туда пойду, — в раздумье проговорила Надежда.

Она вспомнила, как в последний раз, когда она была у батюшки, он вышел к ней с матушкой, после долгого послеобеденного отдыха и, сладко позевывая и потягиваясь, сказал ей:

— Ах Надежа, тишина какая с тобой: дети не кричали. Уж так-то мы с матушкой хорошо выспались… А пора бы тебе оставить свое беззаконье: брось старика, да нанимайся к нам в няньки.

«Так и сказал, — думала старуха. — А какое спасение к ним-то в няньки итить? Тут я хошь в церковь хожу, а от них и в церковь никогда не урвешься».

— А все ж я пойду к батюшке, — решила старуха вслух.

— Пойдешь, поговори ему опять про сороковуст-то. Може, как-нибудь сладишься с ним.

— Поговорю еще. Може, как-нибудь. Да он все говорить: «На што мне, ваша изба? За нее боле восьмидесяти никто не дасть, а вы сами знаете: я за первого покойника по шестидесяти беру. Хорошо, коли вы к другим покойникам пристрянете, тогда можно и дешевле: и по пятидесяти, и по сорока, и еще, пожалуй, уступить, потому мне все равно одну обедню служить; а ну, как с вас, с первых, начинать придется?.. Нет, уж вы, говорить, чистыми деньгами мне приготовьте, што следуить. Да и очень мне нужно потом с вашей избой валандаться?» Я баяла ему: «А где ж нам их взять, чистые-то, коли не избу продать? А ну, как мы еще долго потянем, да в чужом-то углу маяться придется?» «А уж это, говорить, смотрите сами; выбирайте, как лучше».

И старики опять задумались над разрешением встававшей перед ними задачи…
{{poemx1||
Не двойни, тройни, уродилися;
Уродилась да Прасковьюшка,
Уродилась да Ивановна!
}}

громко раздалось за их окном.

То были величания девками просватанной подруги. Они шли на другой конец села, оповестить жениха об имени высватанной ему невесты.
{{poemx1||
Не страдайте девки дюжа,
Придет осень, дадуть мужа!..
|}}

кричали они, удаляясь по пустынной улице.
{{poemx1||
Придет осень проклятая,
Дадуть мужа сопатого!..
}}

Опять слышался звон косы, притоптыванье «котов» и бесчисленные приговорки, полные цинизма, полные дикого, животного, чувства.

Вскоре за девками прошли туда же и пьяные сваты, и толпа, стоявшая у окон, стала расходиться.

Опять все смолкло, и тьма, объявшая стариков, снова была полна для них прежней неопределенности и тоскливого недоумения, полна мыслями о их близкой смерти и необходимости все приготовить «как следует» для батюшки.

Разбудил их утром рев скотины и снова все стало ясным для них, знакомым до мельчайших подробностей. Снова настал для них день жизни.

На улице опять скрипело большое колесо колодца, и опять перекорялись друг с другом, сошедшиеся к нему со всех сторон, бабы. Налегая животом на привод и изогнувшись наперед всем корпусом, они медленно ходили вокруг него, вытаскивая из глубокого колодца тяжелую дубовую бадью.

— Ты, што же это, хватучая, анадысь про меня людям казала? Сама солнушка боишься, а я нерабочая?

— Ты мине хватала?.. Ты?.. Мине Бог хватал, — отвечала задетая за живое баба, у которой случались иногда припадки. — Ты Богу указчица? Еще Он у тебя не спросился — хватать мине, али нет?

Другие равнодушно слушали. Все это было так знакомо, так обыденно.

Из какой-то избы послышался долгий, протяжный, женский вой. Бабы, бывшие у колодца, опустили свои водоносы на землю и стояли прислушиваясь, в выжидательных позах.

— Э, да это Васька свою Наташку бьеть.

— И то, Васька.

И, убедившись в своей догадке, одни поднимали свои водоносы и равнодушно шли домой, другие спешили туда, откуда раздавался крик.

Скоро перед избой собралась целая толпа женщин и детей.

Дверь ее быстро распахнулась. Высокая, худощавая, женщина, с красивым, правильным, лицом и сбитым на бок головным платком, выскочила из нее и кинулась в толпу баб. Почти вслед за ней на крыльцо показался низкорослый, невзрачный, мужик, с маленькими красноватыми глазками и, тяжело дыша, стал злобно посматривать ими на толпу, в которой укрылась его жена.

— Послухайтесь-ка, добрая улица, — кричала из толпы Наталья, ведь он холст было схватил! — Холст пропить нес!

— Да где же это видано? Этого отродясь не было: бабьи холсты, — негодовали женщины.

— Все из своих щептей тянем. Не смеить он бабьих холстов продавать! Озорник какой!

— Ты его сперва сделай, холст-то, а потом и продавай! — кричали они Василью, крепко держась за свои «бабьи права», установленные и освященные обычаем.

— Хушь убей, клока не дам! — с возбужденным лицом выкрикивает Наталья.

— Еще и на двор покупателя приведу, — отвечает ей муж.

— Врешь, разбойник! Не дам! В волость пойду!

— Да хушь за волость ступай!

— Пойду, мошенник! Все там про тебя повыложу!

— Ты еще долго тут будешь орать? — подошел к ней Василий.

— Тебя испугалась, — храбро отвечала ему Наталья. — Еще посидишь у меня в холодной-то. Пьяница! Разоритель!

— Да што ж ты в самом деле!

И мужик одним ударом свалил жену с ног и принялся ее бить.

Женщины шарахнулись в сторону, потом опять сомкнулись вокруг Натальи и враз притихли. И чем яростнее бил жену Василий, тем слабее становились их протесты, их попытки спасти ее от побоев мужа. Они словно почувствовали вдруг свое бессилье перед властью мужика, и слабо хватали его то за руки, то за рубашку, упрашивая:

— Васенька, миленький, да ведь ты ее убьешь!

— Васенька, будя!

— Ой, Васенька, убьешь!

Не кричала больше и Наталья…

Мужики покойно стояли у своих изб, или поодаль от толпы женщин, и смотрели на избиение.

Всякий из них чувствовал себя полным властелином над своею бабою и знал, что завтра же, может быть, и он также будет бить свою бабу, как сейчас бьет свою Василий. И всякий знал тоже, что он не имеет права вступиться за чужую бабу. Все сказали бы: «Знать ты ей полюбовник, што вступается за нее». И муж ее избил бы его самого.

— Учи, учи, Васька, дюжей! Больно ты ей волю дал! — кричал от своих ворот бородатый мужик.

— Учи, штоб другим не «повадно было»!

— Музей, да и только, — смеялись другие. — Послухать только этих баб; мужик сроду супротив их не сговорить.

Наталья вырвалась от мужа и метнулась в сторону. Вместе с нею отхлынула и вся толпа, и Василий остался один на дороге.

— О…о...о, милые вы мои, — вырвался стон у избитой женщины.

— Ох, Наташунька! К…а...к он тибе избил-то, как избил! — разглядывали женщины изорванную рубашку и почерневшее плечо Натальи.

— Ро…о...димая ты моя… О…о...ох!

— Разбойник он, разбойник и есть, — каким-то расслабевшим голосом говорила другая женщина, стараясь прикрыть рубашкой плечо Натальи.

— Терпи видно, Наташинька, не повернешь ты его на свое, — говорила ей третья. — А што насчет волости ты даве сказала, так не ходи, — советовала она ей. — Аль не знаешь, как на волость ходить? Рази там дадут суду, стануть разбирать? «Ступай, скажуть, живи — работай: за тибе деньги заплочены». Высмеют еще. И тут проостынешь, и там не согреется.

— Только стыда нахлебаесси… «Какая ж ты, скажуть, жана мужу, коли на волость его тащишь?»

— Мужик у них завсегда прав будить.

— То-то ты молода еще, Наташка; не знаешь, как с мужиком ладить, — говорила ей пожилая женщина, с умным, скорбным, лицом. — Ты только вид давай, што по его делаешь, а сама молчком на свое, да полего…о...нечьку… А то, што доброго: ночью, анадысь, ко мне прибежала, пустить просилась — Васька избил! А как мне было тибе пустить ночевать? Да и никто не пустить; всяк знаить: чужую жену нельзя укрывать. Придет муж, и окна-то все перебьет: не укрывай, и ничего ему за это не будить. Сколько разов ты на морозе ночевала?

— Куда ж мне теперь? В петлю, што ль? — плакала Наталья. — Уйду к отцу.

— А што ж к отцу-то уйдешь? Дня три поживешь, а там опять не минуешь к мужу. А не пойдешь, сам придеть, за косы потащить. Еще хуже потом будить.

— О…о...ох! — плакала, стонала и вздыхала Наталья.

Надежда стояла вдали от толпы и вместе с нею переживала свою прошлую жизнь. И в ее воображении опять рисовались: темная изба, темные, маленькие оконца, тьма наружи… Она бросается то к одному, то к другому, оконцу и нет сил разбить их тонкие стекла: они кажутся ей несокрушимыми… «Никто не услышит, никто не придет на помощь».

— Вот таких-то не бьють, — слышит она озлобленный голос и видит протянутую руку, показывающую на нее пальцем. — Вот кого бить-то!

— Рази шлюх бьють? Им гостинцы из города возють… Калачи! — подхватывает худая, измученная на вид, баба. — Так только с законными женами живуть!

— Шлюхи только смотрят, как нас мужья колотють!

— Да еще над нами смеються! — присоединяются еще голоса, и все поворачиваются в сторону Надежды.

— Он ее пальчиком во всю жисть не тронул!

— Ее убить мало! — кричали женщины, и в этом крике сказывался глухой, несознаваемый, протест против насилия над собственной личностью, над тем, что они «купленные», а она — свободная и зависть к чужому, недоступному для них, счастью, которое стояло перед ними таким ярким, живым, примером. И они не хотели простить Надежде этого примера.

— Самосудка! — кричали они. — Самовольщица! Думаешь, только по-своему жить! Перед людьми идешь, головы не клонишь!

Им хотелось унизить гордую Надежду, заставить ее плакать, страдать, как страдали они всю жизнь, а она все не сдавалась, все не просила пощады.

— А только, ох, и по…о...страмили ж ее… Ох и по…о...страми…ли! — нараспев проговорила, стоявшая в толпе, немолодая баба. Она вся упивалась вспоминанием «страма», выпавшего на долю Надежды, и от удовольствия даже закрыла глаза. — Ох, и постра…а...ми…ли жа…

Бабы слушали упивающийся певучий голос; смотрели на гадкое, довольное, выражение лица говорившей, и были удовлетворены.

— Уж што ей страму было, што страму! — всплескивая руками, восклицала баба. — На двух возах, чай, не увезешь… Это теперь-то, кабысть, притихли маненько, а то, бывало: кого на улице всячески ругают? — Надёшку. Кому ребята тюлюлюкають, да в окна смотрять? Надёшке. — Кого грязью на реке всю зададуть? — Надёшку… Ох, и по..о..стра…ми…ли жа…

Забыта была Наталья, забыты на время собственные обиды и оскорбленья, перенесенные и ожидавшие их впереди.

Толпа стала расходиться.

Опять был вечер. Опять где-то была слышна прежняя резкая, назойливая и тягучая, нота, которая, казалось, охватила собою все: мысль, чувство, время; охватила всю жизнь и крепко держала ее на одном месте.

Алая заря залила край неба, осветила избы. Стали отворяться ворота и на улицу, почуяв свободу, выбегала скотина.

Показался пастух, в длинном сером халате, с высокою палкою в руке. Он шел по дороге, а за ним все росло и ширилось стадо овец. Заря бросала малиновый отсвет на волнообразную, живую, слитную, массу; освещала пастуха, походившего в своем длинном одеянии на какого-то библейского пастыря, покойно и торжественно ведущего за собою большое кроткое стадо…

Ото всей картины веяло тишиной и привольем степи, свежестью наступавшего утра.

У ворот стояли люди, провожая глазами стадо.

Только одни ребятишки озабоченно бегали по улице, набирая разный мусор и навоз, и таскали его к избушке стариков; накладывали на порог и мазали им дверь. Двое из них влезли на завалинку и рисовали на белой стене избы двух головастых уродов, с тонкими ребрами и крючковатыми руками и ногами, между которых сидело что-то маленькое, с огромными глазами.

И, выведя последние штрихи, подписали: Самошка, Надёшка и кошка.

Старшие видели это и ничего им не говорили…

{{примечания|title=}}


[[Категория:Рассказы]]
[[Категория:Проза Елизаветы Митрофановны Милицыной]]
[[Категория:Литература 1905 года]]
[[Категория:Публикации в журнале «Русская мысль»]]</text>
      <sha1>5uavr1qh3d0rnxts4ljejw668podg2y</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>В ожидании приговора (Милицына)</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1009524</id>
    <revision>
      <id>5755980</id>
      <parentid>5755109</parentid>
      <timestamp>2026-10-08T18:09:55Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <origin>5755980</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="177254" sha1="lge732zfsgv6dsfn3nbgvikba5l6d26" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Елизавета Митрофановна Милицына
| НАЗВАНИЕ              = В ожидании приговора
| ПОДЗАГОЛОВОК          = 
| ЧАСТЬ                 = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1910
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 
| ЯЗЫКОРИГИНАЛА         = 
| НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА     = 
| ПОДЗАГОЛОВОКОРИГИНАЛА = 
| ПЕРЕВОДЧИК            = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИОРИГИНАЛА = 
| ИСТОЧНИК              = Только час. Проза рус. писательниц конца XIX — начала XX в. / Сост., авт. вступ. ст. и примеч. В. Ученова ; Худож. В. и Л. Низовы]. — М.: Современник, 1988. [http://az.lib.ru/m/milicyna_e_m/text_1910_v_ozhidanii_prigovora.shtml az.lib.ru]
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИЦИТАТНИК          = 
| ВИКИНОВОСТИ           = 
| ВИКИСКЛАД             = 
| ДРУГОЕ                = 
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 1 &lt;!-- оценка по 4-х бальной шкале --&gt;
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ        = 
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-old
| СТИЛЬ                 = text
}}__NOEDITSECTION__
=== В ожидании приговора ===
Светает. В густом морозном воздухе тонет большой город. Иней льнет к домам, придает каменным громадам смутные мягкие очертания, стирает с них краски, пушистым налетом ложится на арках ворот, выступах подъездов. Толстые белые проволоки телеграфа, телефонные сетки, электрические фонари, обындевевшие решетки садов — все сливается в легком призрачном рисунке.

Улицы еще пустынны. На главной из них около высокой сквозной кирпичной ограды видна кучка народа. Мягкий покойный колорит утра ложится на большие широкие фигуры мужиков в серых свитах, на овчинные полушубки баб, обмотанных теплыми платками, на холщовые сумочки с хлебом, беспорядочно наваленные на снегу около запертых ворот. Крестьяне ходят перед ними взад и вперед, заглядывают сквозь просветы ограды на большой, пустынный двор, в глубине которого угрюмо, словно сторонясь от большой улицы, высится старинный барский дом, с густым парком за ним.

Они испуганно смотрят на черные, слепые, переплетчатые окна дома, на таинственную дверь, прячущуюся за толстыми облупленными колоннами, на его широкое рассевшееся крыльцо и обвалившиеся орнаменты со львами и копьями над балконом, на развалины служб, разгонистым полукругом обхватывающих с обеих сторон широкий двор.

И то томительное ожидание, с каким они приехали сюда из дальних сел и деревень в военно-окружной суд, заседающий в этом доме, связывает их испуганную мысль с прошлым величием дома. Тут будут судить их братьев и сыновей за поджоги и нападения на усадьбы помещиков, и в этом молчаливом, разрушающемся доме произнесут им приговор.

И в смутных, страшных образах встают перед ними неведомые им тени былых владельцев этого дома, и другие, было стершиеся из их памяти, как барельефы на нем.

Отделившись от кучки, ходит взад и вперед высокий седой старик и подолгу смотрит белыми, помертвелыми глазами на дом, стонет, сплевывает в тоске слюну, и кажется ему, словно он проваливается в какую-то тьму, и не выбиться ему из нее, как не выручить из острога и петли сына, хоть и привез он целых четверых свидетелей на него, которые, как изваяния из серого камня, молчаливо стоят у страшных ворот. И теперь ему представляется уже небывалою дерзостью тот поступок сына, которому старик сам раньше сочувствовал, так что «блажей» было бы «вернуть все на прежнее» и примириться с ним, чем затевать то, что привело в этот дом.

Но кто-то неживой, неумолимый скрылся в нем, и нет к нему доступа.

Старик еще помнил, как пустой двор перед домом бывал полон возков и карет, как гремела музыка в доме и легкие тени мелькали в его окнах.

Отошло крепостное право, и дом долго стоял заколоченным. Угрюмо смотрели окна; обваливалась штукатурка; над старым парком тучами носились и вили в нем гнезда вороны. Бывая в городе, старик часто проезжал мимо дома, уже не интересуясь знать — живет ли кто в нем, — и даже не замечая его.

Прошло еще много лет, и дом опять привлек к себе его внимание: из открытых окон его несся нестройный гул песен, гармоник, гиканья и свиста. Над губернией была объявлена чрезвычайная охрана, и в доме стояли казаки.

Опять двор был полон лошадей, и мелькали красные околыши, ухарски заломленные над взбитыми чубами.

Пронеслась волна революции. Потухли пожары помещичьих усадеб, стихли возбужденные речи, в испуганной мужицкой памяти улеглись страшные картины усмирений. Уехали казаки.

Дом снова опустел, точно вымер, и только временами словно просыпался от какого-то долгого сна и удивленно смотрел на улицу своими скучными окнами, а по вечерам до поздней ночи горел весь каким-то упорным, немигающим, тусклым светом среди мрака и тишины широкого двора.

Это значило, что в доме шли заседания приехавшей в город сессии военно-окружного суда. И тогда каждый день гоняли в него и обратно из губернской тюрьмы арестантов. Одни шли, озираясь как пойманные звери, другие — гордо окидывая улицу взглядом и так звеня своими кандалами, словно на них были драгоценные украшения.

Медленно двигались к нему, занимая всю улицу, большие партии участников городских революционных организаций. Вон в переднем ряду партии молодое улыбающееся лицо минного матроса, его храбро расстегнутая на морозе арестантская куртка, открывающая высокую грудь, его блестящие, щегольски подобранные одной рукой цепи на франтовских арестантских штанах с большими медными пуговицами по лампасам. Его довольная вызывающая фигура точно дополняет суровый облик бледного бородатого соседа с тонкими раздувающимися ноздрями и горящим фанатизмом взглядом — главаря всей организации — и резко оттеняет глубокую задумчивость, застывшую не то вопросом, не то сожалением о чем-то, в мягких чертах сельского учителя по другую его сторону. А рядом с ними и сзади исхудалые фигурки девушек, взявшихся под руки, с нежною улыбкою на истомленных тюрьмою лицах, и пиджаки и поддевки рабочих, и еще что-то, не поддающееся определению, подслеповатое и растерянное, словно ошибкою попавшее в сомкнутые ряды.

Бледные, усталые, они тянулись к людям, стоявшим на тротуарах, каким-то особым, вопрошающим взглядом, острым и наблюдательным, мгновенно схватывающим все оттенки выражений: привет, улыбку, грусть, бесконечную тоску материнских глаз, их слезы и злорадные огоньки иль покойное равнодушие и любопытство остальных. Вот в толпе высокая женщина и черный сосед ее с тонким усталым профилем — это «они» — близкие, рассеянные теперь всюду. Их много. Они еще таинственны для некоторых из идущих в партии, но уже один их вид, глубокий взгляд вызывает страстное, неудержимое влечение к ним, и напряженно вытянутые шеи втягиваются, острые глаза загораются теплою радостью встречи.

Плавные, усталые движения подсудимых, выражения их лиц сливались во что-то удивительно цельное, словно они двигались под музыку неслышного марша, сотканного из самых тонких отражений мысли и ускользающих, непередаваемых движений души, вызванных дорогими встречами, вспыхнувшими огнем желаний, тоской замкнутой, заглушённой страсти… Многие словно видели чрез лица и улицу свой долгий путь на каторгу или виселицу.

Подчиняясь маршу движений, торжественно ехали вокруг конные стражники, и в такт ему шагали конвойные солдаты, с обнаженными саблями на плечах. В такт провожала их толпа, останавливаясь на перекрестках и подолгу прощаясь с ними взглядами.

— Скоро ль наших-то пригонют? — спрашивали время от времени бабы, уставшие носить и баюкать грудных детей, заглядывая красными, бессонными глазами вдоль все еще пустой улицы.

— Не дождусь, умру, не прощусь, — стонал старик с помертвелыми глазами. — Тимохин отец умер… Небось ждет теперь Тимоха увидеть его с нами, а его уж и схоронить успели. Так и я с тоски одной помру.

— Как теперь сказать Тимохе-то, што отец помер и жена родила неблагополучно! Умрет до петли.

— Молчать надоть. Одно слово — молчать.

— Што ж теперь поделаешь-то? Вот и мой мальчонок умирает; чую, умирает. Може, уж и умер: давешь не копошится, — прислоняя круглое лицо к отверстию подвернутого полушубка, нараспев говорит маленькая круглолицая баба, которую звали Марьей. — Велел беспременно привезть: «Я, — говорит, — подержать-то не дадут — так хошь через решетку на него погляжу в последний разок». Привезла, а он умираить… Да мне што: мне бы ему-то живого показать, а там пусть — все равно погибать. И всем пятерым не жить.

— Вы, бабы, хошь раньше времени-то не войте.

— Погодите, всего еще навидаетесь.

— Суд не нынче кончится. Не все сразу, — успокаивали их большие, загадочно покойные мужики.

— Будете плакать, ничего не поймете.

— Знаю, што так. Где уж тут? — соглашались бабы и опять ходили перед запертыми воротами или сбивались кучками около телеграфных столбов.

Улица оживлялась. Показались извозчики, конки, разносчики газет. Учащиеся, чиновники, барыни, простой люд двигались как в тумане перед ожидавшею у ворот группой. Иногда к ней подходили, расспрашивали и, уходя, бросали ей в свою очередь несколько слов, смутною тревогою ложившихся ей на сердце. Часа через два они знали, что суд уже присудил в эту сессию восемнадцать человек к смертной казни.

Но вот движение на улице замедлилось; на перекрестках стал останавливаться народ.

— Гонят!

Бабы бросились было навстречу, но вернулись и замерли у ворот вместе с мужиками. Показались верховые стражники, конвойные с саблями и в средине их темно-бледные лица арестантов, почти неотделимые от серых шапок и курток.

Широко расставляя скованные ноги, путаясь в цепях и деловито поддерживая их, они спешили, спотыкались, вязли в снегу и тянули за собою скованных вместе, словно их гнало что-то, что знали и видели только они.

Кругом слышались грубые окрики: «Стой! Осади назад!»

— Ты куда! — перегородил старику дорогу конный стражник, замахиваясь над ним плеткой.

— Сын он, сын мне.

— Был сын, и держал бы около себя. А пустил в тюрьму, наш стал. Прочь!

Скованная масса подошла к воротам и скрылась во дворе. Бабы опять было кинулись ей вслед, но их вытолкали, и ворота снова затворились. Возле дома долго еще слышался лязг кандалов и окрики конвойных; потом все стихло, двор опустел.

— Ну теперь идите и вы, — подошел к воротам солдат. — Родных велено впущать. Да только пачпорта чтоб там предъявлять, — предостерегал он, отворяя калитку.

Подхватив сумочки, толпа спешила к открытым дверям суда.

Грязная лестница, широкие оборванные двери с блоком, высокие комнаты с лепными остатками на потолках, клоки обоев и выбитый паркет говорили о недавнем пребывании казаков.

Крестьяне пугливою кучею сбились к засаленным, изрезанным ножами и исписанным окнам в передней и долго стояли, оглушенные, неподвижные, молчаливые.

В соседней комнате теснились солдаты, пригнавшие арестантов. Среди них виднелись рослые стражники в лохматых овчинных шапках с характерными отпечатками страстей на лицах и угрюмая, тяжелая и неповоротливая тюремная стража в своих черных, словно траурных, формах, тупая, молчаливая, с тяжелыми бездушными взглядами. Она как-то не подходила ни к деревне, ни к городу и, казалось, родилась и выросла в тюрьме, впитала в себя ее жизнь, толщу стен, оглохла, ослепла для человека и покойно гоняла арестантов, не замечая ни их лиц, ни убыли, ни смены.

Дверь в свидетельскую была полуотворена. Крестьяне видели в ней своего попа, маленького, в коротенькой зеленой ряске, из-под которой виднелись рыжие, заплатанные сапоги, видели его круглые, беспокойные глазки и жидкие, льняные пряди по плечам, высокого, рябого монопольщика, раскосого и хитрого, его жену с белыми глазами, молчаливую и напуганную, и своего урядника с острой, удлиненной головой и зеленоватыми глазами над выдавшимся носом и толстыми губами.

Попа они не боялись; они знали, что показания его не останутся для них тайной, а он дорожил своим приходом. От урядника зависело многое. Перед отъездом на суд в селе и ночью в городе, на вокзале, его хорошо угостили из боязни, чтобы он «не наплел чего», и теперь ото всех этих угощений лицо его было красно и полно какого-то хитрого добродушия, а нижняя губа свешивалась. Он со всеми заговаривал, кивал на следующую комнату, где были сложены вещественные доказательства, смеялся, потирал руки и все выходил в переднюю. Рябой монопольщик, подозрительно косясь на родню подсудимых, опять уводил его под руку в «свидетельскую».

Мужики особенным, загадочным взглядом всматривались в урядника, каждое движение которого казалось им многозначительным. Уже два года, как он жил в их селе, гулял на их свадьбах, был общим кумом и сватом, но как только являлась возможность придраться к чему-нибудь — из свата и кума вмиг превращался в крючка, из доброжелательного советчика — в лукавого и жестокого предателя. Крестьяне знали, что у него нет ничего цельного, что весь он источен червем хитрой разлагающей мысли, нет даже цельной правдивой ненависти к ним и он — только лгун, и тем не менее, когда из села забрали пятерых и урядник пустил слух, что жалеет их, отцы взятых ходили к нему, кланялись, просили «постараться» и отдали ему «пока» по пятерке. Урядник обещал «выправить», посоветовав не тратиться на защитников и положиться на него одного. Теперь же он хвалился, что три часа будет держать речь перед судьями.

«Выдаст, — думали мужики, следя за ним. — Спасибо не послушались, защиту взяли. Для того и брать не велел, штоб ему не помешали перед начальством выказаться».

Высокий старик стонал и уже не надеялся больше на своих четырех свидетелей, которых он долго уговаривал и «угощал» всячески, перед тем как привезти — судьи и не посмотрят, думалось ему, — поверят уряднику. Старуха больна; самому дай бог до дому добраться — уж не встану. А тут еще защите плати; и похорониться нечем будет. Да еще вперед требуют: а ну как на петлю?.. Жеребец заводский, две кобылы, корова — прахом пошли. Пока в уездной тюрьме сын сидел, писарям одним да надзирателям сколько всего перевозил. «Вот, вот, говорили, выпустим; жди». А заместо того — в губернскую перегнали; пропало все мое ни за што. Да в придачу еще и петля… А за што?

Старик никак не мог понять ни письменных законов, ни чрезвычайного положения. Он знал только, что сын вместе с другими парнями, встретив на дороге своего барина, посмеялся ему: «Из гнезда-то скоро придется фить!» — а его товарищи отобрали у барина револьвер, хотели было и часы взять, но часы он упросил оставить «ради отцовской памяти». У другого помещика они омет ржаной соломы сожгли — тот самый, за который он зимой назначил по пяти рублей за воз. А што в монополию ночью вломились, деньги отобрали — думали землицы на них весною принанять — так их всего-то там по два рубля тридцать копеек на человека оказалось. И монополыцик первый пальбу открыл — руку Тимохе прострелил, а сам теперь простреленный пинжак суду кажет. Да уж коли бы пинжак-то на ем был, а то — на стенке висел… А што шашка в доказательствах приложена, так шашку при обыске сын сам принес: в риге была «ущемлена». Може, и не нашли бы… Наговорить-то все можно: вишь, в монастыре у игумена деньги отобрали; стражника да сыщика убили. А хто видел?..

До всего доходила мысль старика; но как только он узнал, что сыну грозит петля, «в голове вдруг похолодело и потемнело; ослаб весь, а сердце с того времени зажглось».

Старик гнулся, мотал головою, словно хотел вытряхнуть из нее страшную мысль, и порою, забывшись, удивленно всматривался в лица стражников иль, вытянув шею, напряженно прислушивался к чему-то.

Бабы сидели рядом на длинной скамье, закутанные в платки, из-под которых выглядывали только их тяжелые глаза с темными набухшими веками, покрасневшие носы, вспухшие губы. Они сидели молча, неподвижно, отдавшись в полную власть безысходного горя. Ужас, от которого они состарились и высохли за два года сиденья мужей в тюрьме, придвинулся теперь так близко к ним, что они уже могли видеть и слышать его: суд протянется еще два, три дня, а там, говорят, и казнь в двадцать четыре часа после приговора или вечная каторга. Позади же, в деревне, бессильная одинокая борьба с голодною смертью.

Беременную бабу с четверыми детьми уже гнал из дому пятнадцатилетний брат мужа. «На што вы мне сдались — кормить вас! Ступай за им!» — кричал он как-то подвыпивши. Ни свекор, ни свекровь не вступились.

Другой бабе, жившей в отделе с мужем, родня его запретила что-либо продавать из хозяйства: «Он теперь все равно решенный. Може, наши дети щастливы будут — им хошь што-нибудь достанется. А тебе жаних готов. Твое дело замуж итить».

— Муж-то жив еще! Не хочу! — отбиваясь то от одной, то от другой из подосланных советчиц, кричала баба.

— Не хочешь — в город иди: у тебя всего одна девочка; тебя в кухарки и с ней возьмуть.

Третья не обижалась ни на родню, ни на «общество», а на жену одного из товарищей мужа, который был в бегах. Жена этого товарища должна была отдать ей пятьдесят рублей, какие при дележе добычи пришлись на долю ее мужа. Из этих денег она получила всего пять рублей; а когда перед отъездом на суд пришла просить остальные — на защиту мужа и горько плакала, ей дали еще рубль.

— Хорош товарищ — сам на воле гуляет, а моего в петлю гонит — рубль дала. Не на смех это?

Сердце ее рвалось от обиды, от острого желания мести и сознания в то же время, что она не выдаст, и этим пользуются.

— Ох и люди ж! — вздыхала она. — Тех же Мирошниковых взять: на какие деньги такую свадьбу справляли? Сыну петлю назначили, а они по всей улице песни играют, девку выдают… Да ведь кто плясал-то? Мать… Какими ногами?.. А другим и вовсе до тебя дела нет. Где ж тут правде быть?.. Не миновать ему петли. Рази защита даром будет стараться? Она небось как и звать-то его забыла. «Ишь, мол, в пяти делах участвовал; одним из самых главных считался, а какие-то пять рублей дает». Лучше уж ничего не давать, ему поберечь.

И она тяжелыми глазами всматривалась в страшную дверь, около которой блестели обнаженные сабли.

Четвертая, красивая молодая Дарья, которую уже заметили солдаты и стражники и подмигивали ей, сверкала белыми ровными зубами и все отводила в сторону большие карие глаза, в которых солдатам казались вызов и чувственный смех, несмотря на то что Дарья сердилась на них.

Девять лет она прожила с мужем в богатой избе его отца. Свекор был скуп и жесток. За ним стоял целый ряд преступлений, которые, казалось, переплелись с каждым днем его семейной жизни. За одно слово укора он убил свою тещу; через год так посадил о пол жену — за то, что она снесла ковригу бедной вдове, что та, безмолвно прохворав три недели, отдала богу душу. Даже восьмидесятилетний слепой отец его, укорявший сына за такие поступки, боялся в последние годы своей жизни ночевать дома и скитался по соседям. И только Константин, муж Дарьи, в малолетстве страшившийся отца пуще огня, резко восстал на него после смерти матери. Старик поспешил вторично жениться и вместе с молодою женою стал издеваться над сыном и невесткой, кормившей грудного ребенка. Их старались «задавить» работой; а в то время, как они переезжали с поля на поле, убирая большие посевы отца, их хилый мальчик целыми днями валялся без пищи, обгаженный, облепленный мухами и «тянул из родителей душу».

Константин стал пьянствовать, а на вино воровать у отца муку, зерно. Дарья плакала; просьбы бросить пить не действовали. Между молодыми начались раздоры. Дарья стала ходить с синяками; когда же на ней появлялось новое платье или платок, свекор еще пуще злился, допытываясь у сына, откуда это взялось. С обеих сторон страсти разгорались, и скоро уже не было дня, когда или сын не боялся за свою и Дарьину жизнь, или отец с мачехой. Ужасом этой жизни воспользовались. Константину предложили принять участие в ограблении винной лавки. Рассчитывая развязаться через это с ненавистным домом отца, он согласился и теперь за три рубля двадцать копеек, пришедшихся на его долю, ожидал петлю или каторгу. Жизнь Дарьи, как забрали мужа, стала еще невыносимее, а на просьбы у свекора марки на письмо к мужу она слышала неизменный ответ: «Тыльки на марки и будем робытымо. Попався — хай сыдыть». Ребенок вскоре умер, Дарья ушла от свекра. Вся прежняя жизнь словно тяжелая глыба отвалилась от сердца. С мужем связывало только то, что, воруя у отца на вино, он старался также «нагодувать як-нибудь больну дытыну». А еще она была благодарна ему за то, что он прислал ей из тюрьмы письмо, в котором велел ей выходить замуж, «як тыльки его отжинуть зовсим», и теперь приехала в суд не столько ради свидания с ним, сколько — чтобы переговорить с его защитником: может ли она последовать совету мужа, если его сошлют на каторгу. От нее веяло степью, загаром солнца, избытком молодых, неизжитых сил.

Около нее тихо сидела худая белокурая женщина с громадным животом, прислушиваясь к жизни того, кто не позволял ей ни шевелиться, ни плакать.

На коленях ее соседки с приветливым умным лицом, Фионы, барахтался годовой мальчик, выпучивал глазенки, остро смотрел на мать и поминутно схватывал ее цепкою ручонкою за нос. Мать улыбалась ему сквозь тихие, частые слезы: ребенок был вылитый отец.

Маленькая Марья, та, что привезла мальчика по просьбе мужа, видела, что ребенок умирает. Она не боялась, что ей придется, может быть, дня два, три носить с собою его трупик, завернутый в пеленки — «под забор ведь не кинешь и в людях мертвенького не оставишь».

Распродав, что было можно, и навязав все вырученные деньги на крест — на защиту мужа, и наперед лишая себя этим всякой возможности кормиться с детьми, она шла ко дну кротко, послушно, довольная сознанием, что муж вспомнит на казни, «как она об нем старалась».

Ее Ефима «задавила нужда» на полудушевом наделе. Тихий и безответный, как Марья, он упорно бился на нем с пятерыми детьми, выдал сестру, схоронил отца с матерью; а когда единственную лошаденку увели из ночного, биться уж не хватило сил.

— Будет тебе дурака-то строить, — предложили ему. — Пора за ум взяться. Видишь — у нас на все хватает, а не ломаем горб. И Марье твоей пора лохмоты-то сбросить, барыней будет ходить.

Угостили для храбрости. Дал согласие и вместе с Константином попался на первом же «деле».

Прислонив к своему темному лицу посиневшее личико ребенка, Марья закрыла глаза набухшими веками и, казалось, заснула вместе с ним каким-то смертным сном.

Звякнули цепи. Бабы, старик, мужики в свитах, вздрогнув, вскочили с мест, образуя узкий проход. Блеснули сабли, показались скованные попарно арестанты. Родня, жадно вытянув шеи, смотрела на них расширившимся вопрошающим взглядом.

Глаза у всех были какие-то пустые, прозрачные, выцветшие, а сквозь эту пустоту и прозрачность смотрело что-то острое, похожее на притаившийся ужас и бешеный гнев. Одни смеялись, кивали головами; другие молодцевато подтягивались, но и смех, и молодцеватость, казалось, тоже были где-то на поверхности блестящих зрачков и не захватывали живой глубины человека.

Арестантов провели обратно. Взволнованная родня долго не садилась, смотрела на дверь, прислушивалась, и чуть только звякали цепи, кидалась в сени и ждала. Провели еще четверых, потом двоих.

— Семейство живо ль? — кинул называемый Тимохой, не видя отца. — Хозяйка?

— Слава богу! Слава богу! — быстро залепетала мать, кланяясь, чтобы этим скрыть свое смущение.

Заметив, что на лестницу вышла и Дарья, туда же направились два стражника. Они долго стояли, курили и переговаривались, улыбаясь ей.

По ступенькам легко и молодцевато, словно играя тяжелыми кандалами, поднимались два арестанта: худой и черный Ефим и высокий, статный блондин — муж Дарьи. Он уже заметил что-то особенное в поведении жены и теперь поглядывал на нее как-то сбоку, одним глазком, как смотрят орлы, и улыбался тоже какою-то особенною, тюремного улыбкою, словно желая показать, что он уже выше всего; и даже на жену, которая, может быть, «гуляет», смотрит так же беспечно и храбро, как на ожидавшую его виселицу или вечную каторгу. Но губы его заметно дрожали, а нижняя бессильно свешивалась.

— Ну, ну! Пофорси еще! Немного осталось! — кинул ему вроде шутки стражник. — Тебе ведь, Глущенко, вот что, — картинно провел он по горлу рукой.

Арестантов словно толкнул кто. Стражник потешался над их бледностью, мгновенно залившей еще недавний отблеск жизни. Рот его раскрылся; видны были даже желтые, кутние зубы&lt;ref&gt;кутние зубы — ''устар.'' — коренные зубы&lt;/ref&gt;.

— Чего ощерился? — кинул ему Глущенко. — Знаю тебя!

И в этом «знаю тебя» была такая сила отвращения и такой жгучий огонь мести, что смех стражника застыл в его глазах и только судорогами злобы сбегал с лица.

— А што ж?

— То, что над этим не смеются. Человек тоже.

— И смеяться не буду, как язык высунешь, вроде бешеной собаки.

— Подавись им!

Весь разговор произошел на трех-четырех ступеньках. Быстрый, как ураган, он смял все человеческое, бросив обоих в бездну кошмарных отношений, диких взглядов, нервных улыбок…

Конвойные быстро распахнули двери и втолкнули в них арестантов, словно спеша загородить их своими спинами от разъяренного стражника.

Бабы оцепенели.

Стражник грузно привалился к перилам и несколько минут дрожащими руками закуривал папиросу, то нервно мял ее, то вынимал изо рта. Побелевшее лицо его мало-помалу успокаивалось; под глазами ложилась усталая синева.

— Нынче их каждый день, как собак, десятками давят. Че-ло-ве-к, — протянул он с презрением и, замяв огонь, далеко отбросил папиросу. — Что ему веревка? Он давно к ней готов… Другой идет, как на праздник: «Здравствуй, говорит, петёлочка моя желанная, давно меня ждешь»… Веревкой их удивишь. Даже петлю сам наденет — вот до чего дошли… Священник к нему с крестом, а он: «Отойди. Мне, говорит, веревка милей твоего креста. Убирайся с ним вон куда!»

Бабы слушали с неподвижными глазами, полными ужаса. Перед ними вставал мир, куда не долетали ни мысль их, ни плач, ни мольбы, в котором далекими и чужими казались им мужья…

Стражник недовольно взглянул на них и резко оборвал речь.

Они вернулись в переднюю и с тревогой в голосе шепотом передавали слышанное на лестнице. К ним придвинулись мужики и тянулся тоскующий старик с помертвелыми глазами.

— Сон я нынче ночью какой видел: не знаю уж когда и спал, а только видел, — говорил он тихо, с трудом улавливая слова в кружащейся мути мозга, — четверо наших, и сын с ними, за столом сидят. И как будто стол брашный, а пустой… И на всех венцы.

— Ве-н-цы!.. Ну, значит, петли. Смотри, четверых и приговорят.

— Как тогда их поминать? Куда причислить? — припав головою к подоконнику, плачет одна из матерей.

Неподалеку стоит немолодой стражник с окладистою русою бородою и внимательно водит по лицам крестьян косыми, глубоко запавшими, рыжими глазами, порою отворачивается от них и, прячась от взглядов, словно записывает в мозгу свои наблюдения. Когда же крестьяне переставали говорить и с замкнутыми лицами следили за ним, он начинал ходить взад и вперед, значительно, строго постукивая о пол ружьем. Но лишь только они отвлекались от него, снова старался подойти поближе, как бы желая точнее уловить выражение их лиц, низкий наклон головы, сторожкое очертание их серых фигур. Больше всего ему хочется незаметно приблизиться к двум парням, горящие глаза которых — он заметил — особенно зорко следили за ним. Ему хочется подслушать их короткие речи, понять те знаки, какие они быстро делали проводимым арестантам, глядя на них таким вопрошающим взглядом, в котором стражник читал, что они больше знают, чем он, чем весь состав суда — кто остался на воле из шайки, где спрятаны нера-зысканные прокламации, оружие, бомбы и какие у непойманных планы. Но подойти незаметно все не удавалось, и он опять начинал ходить и постукивать ружьем, с сознанием своей присяги и долга, скупой и трезвый, без жалости и обмана, выслеживая и пополняя в уме длинный список уже накрытых им «крамольников».

Тусклыми, скучными глазами и с таким видом, словно его тошнило, смотрит на крестьян другой стражник, с бледными отвислыми ушами, нечистой кожей и спадающими углами сухих, тонких губ. Он «слаб головою» и не может присутствовать при казнях. Зная, что начальство недовольно им и выкинет его при первом удобном случае, службою он не дорожит и несет ее нехотя, вяло — только из страха перед голодом.

То появлялся, то исчезал в другой комнате четвертый стражник — высокий, статный красавец с черными бархатными глазами. Поводя широкими плечами и плавно раскачиваясь гибким телом, он то небрежно-ласково прижимал к себе ружье, то замирал как статуя и быстро оборачивался, словно его кто подкарауливал сзади, и весь вытягивался в строгой готовности исполнить всякое приказание, когда мимо него проходил дежурный офицер. Безграмотный, темный, рано покинув деревню, пошел он «искать жизни»: мостил мостовые, работал на шахтах, тысячи верст исшагал степями, берегом моря за призраком счастья; попал в солдаты на войну, выучился грамоте и, окончив службу, поступил в жандармы. Но, прослужив полгода, ушел от строгой дисциплины жандармской службы в стражники — на волю, какую любил больше всего на свете. И вот уже три года, как он ездит на своей лошади по деревням, измеряя ими свою силу и власть. Ему приятна внешняя почтительность к нему крестьян; он знает, что она, как тихий омут, скрывает в себе глубокую ненависть к нему, но его тешит опасная игра силы и слабости, быстроты и неподвижности, тьмы и света. Его подстерегают в этой игре, но подстерегает и он. Охваченный страстью, целыми ночами простаивает он у окон избы, где собрались выслеженные им, дрожа в сладостной лихорадке опасности, или ловит их в степи, готовый пасть в неудержимой горячке преследования. Зная темные глубины жизни, он страстно любит ее и поклоняется только силе, какая бы она ни была и в чем бы ни проявлялась. Силу он видит и в мягкости и, умея прикрыться красивыми фразами, прославляет деликатность даже в сыске: «Ты этим подозреваемого только располагаешь, — поучает он товарищей, — душа у него раскроется, и пока ты с ним ласково говоришь, глядь, у него уж пять слов наперед для тебя готовы, он уже и попался; а только ему и вида не подаешь. А как подведешь ему итог его словам, он и глаза выпучит. Тут его хошь руками бери: духом упадет, плакать начнет, руки ломать… С ласковым, деликатным человеком ему не так страшно и на казнь идти».

Глаза его под черными ресницами мягко смеются, речь течет плавно; но стоит только собеседнику сказать какое-либо неосторожное слово иль мелькнет в его глазах насмешка, недоверие, словно кто смахивает с лица стражника цветущее веселье; с минуту длится его испуганное недоуменье, лицо становится злым и надолго застывает в холодном, жестком покое.

Опять загремели цепи, и опять крестьяне бросились к проходу, теснясь и налегая друг на друга.

Вывели скованных вместе: коренастого, с широкими круглыми плечами и круглою головою, Калачева, и высокого бледного — Пряслова. Оба были уже приговорены к смертной казни за другие дела и теперь спокойно относились к ожидавшему их суду и даже радовались ему, как случаю увидеть своих, подышать воздухом, пройтись по городу от тюрьмы до суда.

Калачев был приговорен три раза к повешению и теперь смеялся над судьями. Он знал, что ему оставалось жить всего несколько дней и что тюремное начальство дожидалось только окончания этого процесса, чтобы его повесить. Но с того раза, как его вывели из тюрьмы, он стал мотать свою богатырскую силу, какую до тех пор не могло сломить заключение. И чем больше он мотал ее, тем более, казалось, она входила в него, вливаясь годами энергии в оставшиеся часы и минуты жизни. Ум, чувство работали как никогда. Щеки его напружились, округлились и разрумянились; глаза сделались блестящими и красными от внутреннего огня и беспрерывной зрительной лихорадочной работы: снежные улицы, небо, серые сумерки тюрьмы, солдаты, лица крестьян, казалось, пылали в них, охваченные каким-то кровавым огнем, сжигающим жизнь. Иногда сил было так много, и так они были всеобъемлющи, что заслоняли собою все, и Калачев уже несколько раз кричал на улице: «Смотрите, вот Калачев идет!» Быстро вспыхивали мысли и словно перебрасывали через какую-то реку жизни легкий мост к смерти: выплывал план умереть не во тьме, на виселице, а средь бела дня перед народом, когда партию поведут в суд для выслушивания приговора в окончательной форме. Сделать вид, что хочет бежать, и пусть его тут же пристрелят: в этом тоже будет борьба и последний вызов.

Холодно, серыми глазами скользнул по лицам крестьян Пряслов. Когда-то он, будучи писарем в их селе, завел организацию, доставлял литературу и выработал план борьбы. Но, несмотря на все его усилия, вокруг все металось, шарахалось из стороны в сторону, то вырастая до дикой бесцельной отваги, то падая в бездну такого же дикого, беспричинного страха. Одних сослали или казнили; другие были испуганы до жалкого лепета и предательства. Правда, его будут помнить, но память о нем как тень ляжет на былое. Он уже и теперь затерялся для массы в хаосе охватившего ее ужаса, и никто не приехал свидеться с ним. Он знал, что будет один, и ни в чьем мозгу не запечатлеются его предсмертные слова, ни в чьих глазах не отразится скорбь по нему, ничье сердце не сожмется от жалости к нему. Ближе всех будет палач в черной маске, а дальше… глаза прокурора, священника, надзирателей, городовых, глаза, от которых, как от каменной стены, отскочит последний луч его сознания. А там, далеко, в темной деревне, когда узнают — испугаются, ничем не согреют его память… Мать будет «криком кричать» и биться. Но разве это то, что оживило бы душу, прошло бы перед казнью, как светлый мираж в степи?

В испуге скользнут бледные, безнадежные мысли: «Эх, и чего ему было надо! Чего недоставало? Кому лучше сделал? Сам погиб и за собою сколько потащил».

И ни у кого не вспыхнет ярким пламенем его душа… Притихнут, узнав о казни; и будут шепотом передавать о ней, бледнеть при громких вопросах, отговариваться незнанием.

К Калачеву также никто не приехал. С тех пор как его в первый раз приговорили, отец его пил «смертную» и уверял всех, что «Ванюха» жив, что его уже водили на казнь, а вместо того вывели подземными ходами в чужие земли и — много, много, года через три — он обязательно вернется.

Произошло движение. Конвойные, стражники вытянулись со строгими лицами; крестьяне попятились назад. В широко распахнутую дверь входили, ни на кого не глядя: тучный краснолицый генерал — председатель суда и двое судей: один — бывший кавалерист, другой — из армейских штабс-капитанов, уже дослужившийся чина подполковника за время пребывания военным судьей. За ними шел лет тридцати прокурор с испитым лицом и лысиной.

— Родные могут войти! — крикнул дежурный офицер. Крестьяне столпились у двери в зал; у них осматривали выданные из волости удостоверения и впускали по одному человеку на подсудимого, через что многим пришлось остаться в передней.

Началось чтение длинного обвинительного акта. Серая скованная масса сидела, не шевелясь, на черных скамьях. За короткими сухими фактами, иногда за одним словом его, перед нею вставали целые картины яркой жизни: веселая дерзость нападений, смертельная опасность погони, вызов всему, о чем нудно, жестко напоминал им обвинительный акт.

Вот белесоватая степь крутится в поземке. Вдали во тьме слышны крики, набатный звон. Калачев, взвалив на плечи раненного в ногу Пряслова, бежит прямиком по снегу, бросив дорогу, по которой сейчас помчится погоня: в станице ими убито два казака — при попытке арестовать их в тот миг, когда они вчетвером садились в сани, чтобы догнать ехавшего в монастырь с деньгами казначея. Один из товарищей также убит, другой скрылся, пользуясь темнотой. За ними уже числился длинный ряд дел, и за их головы назначена награда.

— Брось меня! Пристрели! Спасайся сам! — молит Пряслов, чувствуя, как кровью наполняется сапог, и видя, как она смачивает ноги Калачева. — Все равно не уйдем.

Калачев кладет товарища на снег, сбрасывает с себя куртку, полуголый рвет окровавленными руками рубашку на бинты и вяжет ими раненую ногу товарища. Крутит поземка; холодный ветер пронизывает разгоряченное тело: полушубки брошены на постоялом дворе.

— Пристрели. Замерзнешь. И там схватят, куда придем: в крови все. Спасайся хоть ты.

— Погибать так вместе, — решительно отвечает Калачев и опять несет на себе товарища. Как во сне слышит Пряслов лай собак, потом словно опускается куда-то в глубокую воду и теряет сознание.

Чуть свет казаки окружили ригу, где спрятались беглецы.

— Сдавайтесь! — кричат голоса. — Не то живьем сожжем.

Калачев отвечает выстрелами. Казаки ворвались, лишь когда были расстреляны все патроны. Это была последняя облава на них.

— «Благодаря только агентам сыскного отделения, — слышится размеренный голос, — удалось открыть в селе Красный Гай преступное сообщество, поставившее себе целью вооруженною силой ниспровержение существующего строя и установление демократической республики. С сообществом этим два года безуспешно боролась местная полиция, не будучи в состоянии проследить в целом движения, охватившего несколько сел».

Перед подсудимыми встают эти агенты — в черных революционных рубахах, с широкими кожаными поясами, приехавшие к ним из города с паролем партии социалистов-революционеров и массою нелегальных листков и брошюр.

И опять перед ними картины: почет, с каким встречали агентов в селе — ведь от самого губернского комитета присланы, признавшего полезною деятельность их братства и решившего еще более повысить ее. Всего навидавшийся и наслушавшийся на войне Фоменко, обучавший в овраге стрельбе боевую дружину, первый принимает их как братьев в свою избу, водит по остальным братчикам, показывает склады оружия и знакомит с прочими сочувствующими движению крестьянами, которые видят в них какую-то новую, смутную, могучую силу.

Вот Тимохин отец, умерший с тоски, что сына приговорят к казни, всенародно облекает перед ними свои заветные мечты в детски наивные, сказочные образы: то он вышел на утренней зорьке к колодцу и только было нагнулся зачерпнуть из него водицы, глядь, стоит перед ним какой-то в накидке — в каких господа от дождя хоронятся, распахнул ее, и весь, как есть, увешан «левольвертами», ружьями, саблями, бомбами.

— Видишь? — говорит.

— Вижу.

— Таких-то нас много. Ждите и надейтесь.

И скрылся. А то еще, слышал он, кто-то из мужиков и все войско ихнее видел. Завязали ему глаза и повели. И долго вели — всю ночь. А когда сняли повязку, увидел широкую долину, окруженную горами, и несметное войско на ней. Костры горят, палатки везде пораскиданы. И сказали ему, что войско почти уже все собрано — не хватает немногого, чтобы было пятьсот пятьдесят пять тысяч. Как наберется ровно это число, так и выступят. «Передай, говорят, всем крестьянам, что ты видел и чтобы готовились».

Приезжие оказались хорошими чтецами. Они собирали крестьян и задавали им такие вопросы, от которых у них, как от выпитого вина, кружилась голова.

Две недели пролетели как сон.

Ночью изба Фоменко была окружена казаками. Страшными глазами взглянул он на гостей и сразу понял все. Схватил револьвер, чтобы тут же уложить их и себя, но курок только насмешливо щелкал: патроны были вынуты гостями еще с вечера. Он за другой, за винтовку — и там ни одного.

Забрали целых шестнадцать человек; оружием и литературой нагрузили две подводы. По дороге в тюрьму их всех жестоко били, в том числе «друзья», принесшие пароль.

«А все через себя, — встают взволнованные мысли, заслоняя слова обвинительного акта. — Сами пароль выдали: „зеленая ветка“, сами же и попались через него. Обошел подлец лавочник братчика Антона: прикинулся сочувствующим, книжек понадавал, что ему урядник принес для этого, и угостил. Тот и выболтал… Теперь-то все ясно».

Картины сменялись картинами, полные отваги, ненависти, жажды мести…

Вот перед ними другой товарищ: на всем ходу спрыгивает он с поезда и спешит к виднеющемуся вдали лесу. Поезд быстро тормозит; за ним спрыгивают замеченные им подозрительные люди и с криком гонятся следом. Впереди какой-то мужичонка на телеге; только бы добраться до него, и он спасен. Одним прыжком вскакивает он к нему и, приставя револьвер к голове, приказывает гнать. Лошадь мчится вскачь; пули свищут, как осы. Вот уже и лес, еще какая-нибудь верста, как лошадь падает со всех ног, уложенная наповал. Опять он бежит; другая пуля перебивает колено. Падает, вскакивает и, волоча ногу, спотыкаясь и опять падая, не чувствует боли. Голоса ближе; вот и опушка… Третья пуля пронизывает плечо; последняя разбивает череп.

Организация, охватившая несколько сел, как говорилось в обвинительном акте, была сломлена: одни казнены, другие сосланы в каторгу или томились по тюрьмам. Остатки ее разбежались по городам или образовали шайки, начавшие заниматься экспроприациями.

На скамье подсудимых был лишь ничтожный осколок былой организации. Атаман этого осколка, Ващенко, раньше один из деятельных членов организации, был также пойман и уже присужден к смертной казни. По настоящему делу он являлся лишь свидетелем, но так как у него развилась скоротечная чахотка и он доживал последние дни, допрос с него по этому делу был снят в тюрьме.

Начался допрос свидетелей со стороны обвинения…

В четыре часа был объявлен перерыв. Уставшие, голодные, выходили крестьяне из зала суда и смешивались с конвойными и стражниками.

— В петлю гонють, — слышался взволнованный, придавленный говор. — Урядник деньги обирал, выправить обещался, а теперь два часа кряду топил. Чего и не было — плел, перед начальством старался.

— Уж так топил, так топил.

— За што дюже так строго-то да немилостиво?

— Под какую страсть-то подводють, господи! Голоса устало стихали.

Бабы, закутанные в свои платки — несмотря на страшную духоту, опять уселись на лавки. Некоторые вяло жевали булку. Два мужика дремали, облокотившись на колени.

Рядом с Марьей, запрокинув голову на подоконник, развалился толстый городовой. Виден только его красный; мясистый нос и торчащие кверху усы. Он чувствует свою сытость, утробно доверчив и простодушно рассказывает о казнях, при которых присутствовал: о том, как ему приходится помогать укладывать в гробы казненных и складывать им руки, получая за это от палача по пяти рублей с трупа; льнет к бабам и томно жалуется им, что начальство совсем про него забыло и он с утра ничего не ел.

Стражник с бархатными глазами отыскал в темном углу Фиону, красивое лицо которой заметил еще днем, и, подсев к ней, ласково смотрит на спящего на ее коленях ребенка, зажав между ног заряженное ружье. Он страстно любит женщин и хорошо знает их психологию.

— Дальний? — прерывает молчание Фиона.

— Из Киева.

— Небось жена, дети есть?

— А как же: по десятке каждый месяц им шлю.

— Здесь-то ты почему ж?

— Нас девяносто человек с «губернии», самых способных, прислано сюда законам обучаться.

— Каким законам?

— Как, значит, государство понимать, и что такое преступник, и как с ним поступать. Здесь мы только по случаю бываем, по наряду… А ты все плачешь, — мягко скользнул он взглядом по ее лицу и темно-синим глазам. — Ты ведь Тищенкова?

— Его.

— Любила мужа?

Теплая волна осветила лицо Фионы:

— Святно жили&lt;ref&gt;святно — ''диалектн.'' — дружно, ладно&lt;/ref&gt;.

Стражник прильнул ближе.

— Как такую красавицу не любить?

— Старухой стала, — стыдливо потупилась Фиона.

— А мне тебя жаль, истинно говорю. Ради такой и я бы на всякое дело пошел.

Красивое лицо стражника, его крепкие мужские губы, властно покоряющий ласковый голос смутно волновали женскую душу, и Фиона ослабевшим голосом начала ему рассказывать про свою жизнь с мужем; про то, скольких они родили детей, и как отец радовался на них и любил их.

Тихие слезы неудержимо катились из ее глаз, и слова скатывались такие же — светлые, тихие, нежные…

«Не знает, кому тоску свою раздать», — думал стражник, слушая музыку женского чувства, которое сквозь дымку слез рисовало ей дорогие, неясные дали. Фиона подняла глаза, и в них мелькнуло отражение испуганного удивления, словно ей показалось странным, что муж не возле нее и не в селе или поле, а скованный, там, за дверью.

— Ужли враз после приговора и вешать? — спросила она упавшим голосом.

— Пустое, — нехотя отвечал стражник, которому не хотелось расстаться со сладкой истомой женской близости. — Тех, которые судом останутся недовольны, в другой раз судить будут, а если жалобе их и не дадут хода, так скреплять приговор еще главнокомандующему войсками пошлют. Может, тот помилует.

— Если бы так! Мне бы только знать, что жив-то он! Пусть зашлют далече! Уж я не думаю о том, чтобы жить с ним. Пусть никогда не увижу, да лишь бы знать только, знать, што жив-то он!

— Замешан-то он сильно. Да авось уцелеет.

— Так и закричала бы на весь дом.

— Кричи не кричи, этим не поможешь. Намедни в суде баба одна упала: сына к казни приговорили; рвет на себе рубаху, платок. Стали ее одевать. «Не хочу, кричит, одеваться, не буду. На што мне теперь одежа, коли его повесят». Так и вытащили на мороз; не знаю, что там с нею было.

— Часто у вас кричат?

— Случается. А то вот молоденькая одна, городская: жениха приговорили к повешению — тоже упала; думали, обморок с ней, а она яду хватила, и ему каким-то манером ухитрилась еще раньше в папиросе передать. Смотрим, и он хлопнулся. Пока то да се; за доктором послали — оба готовы.

— Господи! Што только деется, што деется!

Стражник не отвечал, припоминая растерявшихся судей, испуганных конвойных и словно выросших вдруг арестантов, которые, гремя цепями, сплелись вокруг бившегося в агонии товарища, тянувшего за собою на пол скованного с ним. Тот обнимал его. А в глазах и изменившихся лицах арестантов было что-то до того торжествующее и вызывающее, что он на минуту даже залюбовался на них.

Публику удалили из залы, и по лестнице и коридорам долго носился взволнованный шум голосов, криков, плача.

— Ох и страшно ж!.. А им… еще страшнее.

— Ну, не так, как это кажется, — ответил стражник. — Мы ведь от них скрываем; никогда не говорим, в какую именно ночь… не пугаем… Но только они и сами не спят: днем отсыпаются, а по ночам чуть где стукнет, вскакивают, как один. И не к нему идут, а он все думает — сейчас его брать.

— Да разве ж к этому привыкнешь?

Стражник задумчиво смотрел перед собою. Мысль его кралась по коридору тюрьмы, вбирая в себя знакомые ему двери, «глазки», стражу на часах и даже его шаги, такие простые и естественные, от которых переставало биться сердце приговоренных, останавливалась кровь, наливаясь в руки и ноги и приковывая человека к месту каким-то страшным ударом, который сразу уничтожал в нем силу, накопленную на всю жизнь, убивал до казни. И часто на виселицу вели не живого человека, а какую-то шатающуюся, бессознательную тень…

Иные от этого удара сходили с ума. Другие резали себе горло отломленными ручками чайников, вешались на лоскутьях платья, обливали себя керосином, кидались головой в «парашу». Третьи шумели, «калили» бога и начальство, словно стараясь пробить этим какую-то брешь в душах участников их казни.

— И ты… видел? — дрожа, спросила Фиона, не договаривая мысли.

— Доводилось, — подымая плечи, проговорил стражник.

— Да как же ты? — заметалась женщина, откидываясь от него в угол, чтобы не прикасаться к его шинели. — Как же ты… мог?

— Из веры.

— Из ве-ры?.. Да рази ж господь велел убивать? Его самого, батюшку, распяли.

— Тебе этого не понять.

— Дадут им причаститься-то? — робко спросила Фиона.

Стражник снисходительно улыбнулся:

— Причастника вешать нельзя, крест дадут.

Наступило молчание.

— Правда, что скованными вешают?

— Правда.

— А как же перекреститься-то?

— Это уж как знает. Руки не вплотную сковывают.

— Неужто и на тот свет в кандалах идут?

— На руках — замком заперты, а на ногах наглухо заклепаны.

— Матушка божия! — воскликнула Фиона, чувствуя, что не может больше обнять всего ужаса и всей тоски, переполнившей сердце. — Да каково же тебе было смотреть на твоего распятого сына! Да подкрепи ж ты нас!

Она не видела больше ни стражника, ни остальных, бывших в комнате.

Стражник встал и, выпятив грудь и расправляя ноги, подошел к Дарье, вокруг которой толпились конвойные солдаты.

Покойные, темные, они плотоядно смотрели на нее, подмигивали ей, подталкивали друг друга и хохотали над своими вожделениями, сильные общим чувством.

— Хоть посидеть-то рядышком, — стаскивая товарища, сидевшего возле Дарьи, и приваливаясь к ней, проговорил один при общем взрыве смеха. — Когда нам придется. Теперь по случаю хоть.

— Га, га, га.

— Отойдить, обрыдли! — скаля зубы, бросала им Дарья.

— Га, га, га.

— Чи вы бабы сриду не бачилы? Лизуть, як репехи до собаци!

— Ги, ги, ги.

— Мужа повесят, выходи за солдата замуж. За солдатом жить хорошо.

— Тьфу!

— И, ги, ги, ги.

— А ежель на вечную сошлют, може, за им пойдешь?

— Чего я там не бачила?

— Свиданья будут давать, а на что другое не надейся, мамочка.

— Чистое яичькя! — не выдерживает какой-то прыщавый солдатик.

— Нет, ты послухай, што я тебе скажу, моя дорогаичка, — обнимая Дарью за плечи, шепчет ей на ухо третий.

— Не лизь: у пыку дам! — отшатывается Дарья&lt;ref&gt;пыка — ''укр.'' — морда&lt;/ref&gt;.

— Га, га, га.

Дарья, как отуманенная, смотрит перед собою тяжелыми, остановившимися, злыми глазами, продолжая скалить зубы, словно огрызаясь от циничных шуток и вызывая взрывы довольного смеха.

В стороне несколько конвойных молчаливо наблюдают сцену. Они знают, что в их команду попадают обыкновенно самые темные, самые несознательные — такие, которые даже слово «арестанты» не научаются правильно произносить за всю свою долгую службу в ней, а говорят «рестанты». Они знают также, что те животно веселы всегда и ничего не видят и не слышат из того, перед чем дрожит порой и бессильно бьется их слабая мысль, придавленная силою воинского долга, заставляя их уединяться, молчать, бледнеть и вздрагивать при виде начальства, его внезапных вопросах, и чувствовать себя страшно запуганными. Они привыкли к грубым шуткам своих товарищей, их грубому, как сама казарменная жизнь, открытому половому разврату и, казалось, ничему уже не удивлялись.

— Подождали бы хоть, когда повесят, черти, — холодно проговорил один из них.

Тьма гоготала. Она забыла службу, суд, страшную комнату, где томились подсудимые в ожидании смертного приговора…

Тускло светят лампочки. В табачном дыму, духоте человеческих испарений толкутся серые, сливающиеся фигуры. В глубине просторной комнаты виднеются койки для дежурных, охраняющих здание суда. На них валяются в самых непринужденных позах. Конный стражник, раскинув согнутые в коленях острые ноги, мечтательно играет на одной из них своею плеткой. На столиках между ними идет «трынка». Слышатся громкие восклицания: «Хлюст! Замирил! Две под тебя!», циничные возгласы, взрывы хохота.

Несколько конвойных вылавливают деревянными ложками из ведерок холодные остатки щей, принесенных арестантам.

Обнаженные сабли, ружья в козлах посреди комнаты, отдаленное звяканье цепей — все напоминало какой-то военный постой или бивуак на поле сражения.

В тусклые окна светился залитый электричеством город.

С утра опустевший и замолкший на ночь дом снова наполнился солдатами, стражниками, закутанными женщинами с бессонными тяжелыми глазами, сдавленным говором и звоном кандалов, от которого крестьяне вздрагивали, словно просыпаясь от сковывавшей мозг и тело усталости.

Калачева не было среди пригнанных арестантов. Тюремному начальству донесли, что накануне, когда партию выстроили вечером у суда, чтобы гнать обратно в тюрьму, он, после обычного предупреждения арестантов старшим конвойным — вести себя смирно дорогою, иначе к ним будет применено оружие, крикнул: «Так што ж! Равно помирать-то!»

Начальство хорошо знало психологию «смертников». По этому крику, а также всему поведению Калачева накануне оно догадалось, о чем он замышлял. Ему вместе с прочими велели идти в суд, но вместо того врасплох схватили в его одиночке, связали и бросили в темный глухой карцер, откуда не долетало ни одного звука. Там он должен был пробыть весь день, а в ночь решено было его повесить. Заодно решили повесить и Ващенко, и еще одного, Петрова, осужденного вместе с ним.

Дарья ласково смотрела сегодня на своего мужа, когда конвойные вели его мимо нее во двор. Вчера, когда она вместе с другими бабами провожала арестантов до тюрьмы и партия уже входила в ворота, муж ее, обернувшись, крикнул ей: «Приди ще!» Она ясно расслышала эти слова сквозь его рыдающий голос, и они всю ночь стояли перед ней.

В карих глазах ее светилось что-то теплое; на лицо легла неуловимая мягкость.

— Одирвав ты мие серце от печенок, — кинула она ему, когда его вели обратно.

— А я б свие умисте з печенками для тебе вырвав, — отвечал муж.

Дарья притихла и сидела как пришибленная. Признание, сорвавшееся у самолюбивого мужа, за полтора года сиденья в тюрьме стосковавшегося по ней, еще более ударило по сердцу, нежели вчерашнее рыдающее «Приди ще», напомнило наполовину забытое, прежнее счастье, встало мучительными, нежданными вопросами.

— Пийду з им, — решила она вслух, — як ни повисять.

— Ну, бабы! — глядя на просветлевшее лицо вчерашней «скалозубки», смеялись конвойные. — Вчера за солдата замуж собралась выходить, а нынче ее от прежнего не оторвешь.

— Та вин же сам вилив, — виновато оправдываясь, улыбалась Дарья.

В переднюю вошла небольшого роста пожилая баба и остановилась на пороге комнаты, где, как и вчера, толпились конвойные и стражники. Выцветшие голубые глаза ее остро окинули присутствовавших и остановились на противоположной двери, ведшей в зал суда.

— Мать, мать атамана шайки, — пронесся шепот.

— Где? Какая? — спрашивали любопытные, не видевшие ее ранее.

— Вон, что в полушубке у двери стоит.

— Лядащая-то?

— Она самая.

— А я-то думал… мать атамана…

Серая масса делилась замечаниями, рассматривая вошедшую. Бархатные глаза красавца стражника расширились и загорелись.

Ващенко продолжала смотреть на запертую дверь, словно видела за нею что-то такое, перед чем не смел дрогнуть ни один мускул ее измученного, застывшего лица.

— Скоро перерыв? — спросила она у проходившего мимо дневального.

— Через час, не раньше. А что?

— Да нельзя ли будет как-нибудь генералу сказать, чтоб дали мне пропуск к сыну. Я мать Ващенко. В тюрьме сказали — к нему обратиться.

— Хорошо, скажу писарю, он доложит.

Около стояла табуретка. Ващенко села на нее и по-прежнему не обращала ни на кого внимания. Но вот ушедший вовнутрь взгляд ее словно зацепился за настороженно впившиеся в нее глаза стражника, потемнел и замелькал быстрыми искорками.

«Узнала», — подумал стражник.

И перед обоими встала связавшая их когда-то картина: осенний ветер, дождь; в избу к Федосье Ващенко пришел ее сын, два года скрывавшийся от полиции.

— Мамочка, — проговорил он печально. — Устал я бегать, как собака. И холодно. Все у меня болит. Желается мне заночевать хоть одну ночку дома, около тебя.

— Ох, сыночка, выследят! Ох, заберут! — борясь с желанием пригреть и приласкать сына, шептала в страхе мать.

— Хоть одну ночку, мамочка. Неужели так тут и случится? Всего одну только.

Он лег на теплую лежанку и вскоре уснул. Затеплив лампадку, мать вглядывалась в тонкое, похудевшее лицо сына, черные пряди волос, свесившуюся с лежанки руку, ловила его дыхание, прислушиваясь ко всем шорохам на улице… И из глубины настороженного чувства робкими тенями тянулись воспоминания былых, разбитых надежд.

Пригревшись, сын сладко спал.

Наружи послышались быстрые чмокающие шаги, и сразу под окнами, в сенях, дворе выросли громкие крики: «Отворяй!»

Дверь сильно затрясли.

Мать ахнула, хотела крикнуть: «Сыночка, приехали!» — но голос не слушался, издавая какие-то смешные звуки: п… п… п… п… Сердце замерло, ноги приросли к месту.

Дверь с грохотом сорвалась с петель.

Что-то большое, шумное ворвалось в избу. Мать видела лишь, как черный стражник одним прыжком очутился возле сына и, навалясь на грудь, схватил его за руки.

— А, попался! Теперь не уйдешь от меня! Мой! Связать его! Обыскать! — командовал он. — Довольно ты меня помучил!

И было столько торжества, столько дикой радости в словах, самых звуках его голоса, что к матери сразу вернулось потерянное самообладание. Ей вдруг представилось то, о чем она не смела даже подумать все эти два года — виселица, грозившая сыну. Страх, жалость, мольбы за него — все поглотилось ужасом блеснувшей мысли; а на место растерянности и страха вставало что-то до того покойное, от чего веяло холодом могилы. Зубы стучали, как в лихорадке; дрожь трясла тело, а мысль, словно торжествуя, подсказывала какие-то дикие, злорадные слова, в которых были гнев и ненависть, вызов и безграничное отчаяние…

Неимоверным усилием воли стараясь быть покойной, она подошла к сыну и, словно не замечая стражников, медленно говорила ему:

— Не спеши, не спеши, сыночка. Сперва одну ногу обуй, потом другую.

Она чувствовала, что говорит не то, и цеплялась не столько за слова, сколько за тон своего голоса, как за силу, которая должна была передаться и сыну и поддержать его.

— Я те тут поговорю еще! — крикнул стражник.

— Хорошенько, хорошенько обувайся, сыночка, — словно не слыша грозного окрика, говорила мать.

— Прочь! Нагайки захотела, ведьма!

Сыну не дали как следует одеться и вывели на улицу. Мать выбежала провожать его, увидела верховых с ружьями, телегу, на которую бросили связанного сына, хотела что-то крикнуть, но ноги подкосились, «ударил ее поморок»&lt;ref&gt;поморок — ''диалектн.'' — обморок&lt;/ref&gt;.

С тех пор как взяли сына, она словно оглохла и ослепла, вся уйдя в прошлое. Перед нею был лишь он. Она видела его еще ребенком, слышала его голос, которым он трех слов не мог сказать, чтобы одно из них не было нежное, ласковое «мамочка».

Вот она, недавно вторично вышедшая замуж, везет его, восьмилетнего мальчика, из дома вотчима в Ростов — отдать в ученье сапожнику, своему брату. Тихий, робкий мальчик растерялся от шума большого города и забился под крыльцо постоялого двора, умоляя мать везти его обратно.

Вот он, уже юноша, идет к ней степью. Она издали видит его высокую, стройную фигуру, выбегает ему навстречу, радостно бьющимся сердцем измеряя каждый его шаг. Как он вырос за эти восемь лет, что она не видела его, какой стал пригожий, да «ствольный», да нарядный в своем городском платье.

— Мамочка, ты звала, вот я и приехал, — слышит она его радостный голос, — не ослушался тебя.

Они сели на пригорке, в виду села, и он весело рассказывал ей, какая ему была привольная жизнь с тех пор, как он переехал в Одессу и попал в книжный магазин. Как много читал там книжек и узнал хороших людей.

— Тут, мамочка, такие есть, — указал он на принесенный в числе вещей узелок, — что, если узнают, достанется мне. Но если бы ты знала, какая в них правда, какая ужасная правда, мамочка!

Она слушала его и с тайным страхом косилась на узелок; потом стала рассказывать, как тосковала по нему день и ночь, с тех пор как его крестная мать, умирая, видела сон, будто оброс он весь мохом — с этого и тоска началась.

Когда они переходили реку под самым селом, мать стала упрашивать сына бросить в воду страшный узелок. Сын говорил, как он любит книги, как мечтает открыть их правду другим, — но мать продолжала настаивать.

Узелок скрылся под водою, а сын грустный шел рядом с матерью и боязливо, как она раньше на книги, посматривал на приближавшуюся избу вотчима.

А вот и он сам, словно еще более угрюмый и нелюдимый, чем был прежде.

Вечером Федосья зорко следила за сыном с печи, стараясь запечатлеть все его новые, невиданные еще ею движения. Вот он молится богу. Она приподнялась и замерла, объятая ужасом: сын «бил поклоны», но не крестился. Она слышала от людей, что пошли такие — в бога не верят, церковь не признают, причастия не принимают и ругают правительство. «Неужто и он?» — мелькнула мысль, смешиваясь с чем-то кошмарным, чего не принимало чувство матери.

— Сы…но…чка, да никак ты в бога не веришь! — вскрикнула она каким-то воющим голосом, в котором дрожали неимоверный страх, мольба и горе.

— Чего ж ты так испугалась? — обернулся он к ней, светлый и ласковый. — Бог, он во мне, мамочка.

— Нет, ты крест, крест клади.

— Да не все ли равно? Не в кресте сила. И он опять засмеялся.

Мать долго не могла успокоиться.

А наутро он весело принялся за работу: ловкий, сильный, скоро вскопал огород, натаскал глины матери избу мазать — лошади не было.

— Еще что сделать, мамочка? Ты устала, — слышались его ласковые слова, — уж старенькая; одна во всякий след. Дай помогу, мамочка.

Мать чувствует, как тает от его ласки тяжесть ее неудачной жизни со вторым мужем.

А перемежилась работа, он уже на улице, рассказывает: отчего идет дождь, отчего гром и молния, где какие государства есть и как живут в них.

Стал собираться около него народ; стали на селе поговаривать, что Ващенко в бога не верит.

Стала мать тосковать.

— Зачем ты, сыночка, все это рассказываешь?

— Да ведь это ж все правда, мамочка.

— Не нужна мне твоя правда; мне нужен ты. Ты ведь один у меня. Скрепись, не рассказывай, прошу тебя.

— Не буду, не буду, мамочка.

А сам за картуз и опять на улицу.

— Мама! — запыхавшись, вбегает приемная дочь. — Петя там опять что-то рассказывает!

Мать бежит на улицу:

— Петя, дорогое мое чадо, ведь ты же мне обещал! Ты ж обещал! Пойдем.

— Постой, постой, мамочка. Сейчас. Дай только досказать.

— Идем, идем.

— Одно только слово, всего.

— Што это он там болтает? — угрюмо встретил ее вотчим. — Меня уж стражник пытал. Захотел пропадать, пускай один пропадает, а то и нас попутает.

— Што ж ты сказал ему?

— Што народ говорит.

— Ах, чо ж ты наделал! Да зачем же ты это? Предатель ты, предатель. Заберут теперь моего Петю! Ох, заберут! Ох, заберут!

— Так пускай он не выражает таких слов.

— Да каких? Каких?

Вотчим упрямо молчал.

А дня через два кто-то ночью подошел к окну и стал смотреть в избу. Светила луна. Мать видела прильнувшее к стеклу лицо и тень еще кого-то, притаившегося у плетня. Неслышно, как привидение, скользнула она в сени, разбудила сына и выпустила его во двор.

Тени сошлись, постояли и скрылись.

С этой ночи мать перестала спать, а сын начал хорониться в сараях, ригах, ометах соломы соседей.

Когда заметили, что он скрывается, стали примечать каждый шаг. Молва росла.

Ващенко нанялся кашеваром к чабанам. Жили в курене; кругом расстилалась беспредельная степь; в синем небе реяли коршуны; томила истома, зной. И степь, и пугливые отары овец накладывали на рослых загорелых чабанов какую-то ровность, покой. Говорили мало: когда же кто-либо принимался играть на жалейке, звуки были такие же ровные, как степь, легкие, как ветер на ней, меланхоличные, как зори заката.

Ващенко стал видеть сны. Раз даже не вытерпел, прибежал к матери и рассказал ей:

— Вижу я все, мамочка, какие-то сады, реки быстрые, леса дремучие и все ищу какого-то правосудия. И нынче ночью тоже пришел я будто в какой-то большой сад, цветы там разные, птички поют. Хорошо как, и сказать нельзя. Смотрю, и ты там стоишь, а одеянье на тебе из одних слезок, и катятся они, а не спадают, — вроде как риза на тебе. И лицо у тебя светлое, пресветлое… Мамочка, сады эти — они будут на земле; будет, мамочка, всем счастье; будем любить друг друга. Придет и до нас правосудие.

Ушел, а мать плакала.

Дошло до помещика, что у него чабаний кашевар в бога не верит.

Призвал, спрашивает:

— Ты, говорят, в бога не веришь? В тюрьму, видно, захотел.

— А вы верите, а из людей кровь пьете.

Подскочил, ударил. Велел вытолкать за околицу; грозился собаками затравить.

Пришел домой. Вотчим встретил «сумерками». Сели ужинать. Вотчим молчит. Мать видела, что у сына дрожат руки и лицо то бледнеет, то покрывается пятнами. Она знала, что сын «стыдлив на еду», и ломала голову, как облегчить его положение.

— Надо бы под капусту огород унавозить, — обратилась она к мужу.

— Давайте, батя, я завтра это сделаю.

— Обойдется и так.

— Вот кизяки у нас тоже на исходе.

— Ну, я начну кизяки готовить? Хорошо, батя?

— Без тебя приготовятся.

Сын положил ложку, а наутро чуть свет собрался уходить, завязав в платок краюшку хлеба.

— Куда ты, сыночка?

— И сам не знаю.

Наступила осень, зима, опять пришло лето, от сына не было вестей. Мать таяла, упрекая мужа.

Ровно через год сын пришел опять, на этот раз с одним узелочком.

Глянула мать, а там только книги.

Рассказал, что жил в Москве на фабрике — больше прежнего хороших людей узнал. Заметили на одной сходке, выслали под надзор в Орел. По три дня не ел, работы просил — не дают. «Ты, говорят, против нас пошел, а наш хлеб хочешь есть». Стал разносить по селам прокламации. Выследили; пришлось бежать.

Опасаясь ареста, опять начал скрываться по соседям. Больше прежнего пошла молва. Стражники то и дело стали заглядывать под разными предлогами в избу вотчима.

Надо было уходить. Но куда? Срок паспорту истек; за новым — сказали матери из волости — чтобы сам явился. Было ясно — хотят арестовать. Нанялся к карусельщику играть на гармонике по ярмаркам. Но карусельщик велел как-то надеть шапку с бубенцами и трясти ею перед народом. Показалось обидно; расчелся. Опять пришлось вернуться в село и скрываться в нем.

Мать издали следила за сыном: знала, где он был, что говорил, где ночевал; в каком конце села пьянствовали стражники; у кого расспрашивали про него, — и предупреждала от опасности. Знала, где и как он ушел от них: как они пришли раз по указанию в одну избу взять его и застали там — в избе, кроме него, была только «молодайка» — и как он схватил из люльки ее ребенка и стал носить его, укачивая и приговаривая: «Спи, спи, дочка», а его матери велел «сбирать обед». Стражники были новые и приняли его за хозяина; перерыли все вверх дном в горнице, лазили на чердак и ушли, пожимая плечами.

Мать видела, что сын не может строго выбирать людей: кто скрывал его, становился товарищем, вносил свои счеты, требовал удовольствий, денег. Накатывался какой-то огромный клубок, опутывал сына и катил к пропасти. Удержаться не было ни сил, ни возможности.

Начались экспроприации. С разных сторон стали доходить вести об удачных нападениях на усадьбы помещиков, винные лавки, купцов, кулаков-крестьян. Страсти разыгрывались. Удача предприятий туманила голову, а тьма переделывала их по-своему: создавала героев, сказочные подвиги, толкала на новые.

И скоро по всей округе уже гремело имя «славного разбойника» и носились изменчивые, призрачные картины, полные творчества бездольной жизни, обид, глубоко затаенной мести.

То узнавала мать, что для поимки сына приехало двадцать сыщиков из города, что хотят во что бы то ни стало «выбить» его из большого родного села, где борьба с ним была трудна.

Превратясь вся в слух и зрение, она улавливала в окружавшем ее водовороте страстей сочувствие к сыну. Ей чудилась погибель его в тысячах случайностей: жадности и страхе односельчан, любопытстве и болтовне жинок, их доверчивости; в самых ничтожных мелочах. От вечного прислушивания вырастали крики в ушах: ей казалось, что это ловят ее сына. Мелькала ли где тень, ей чудилось, что это пробежал «он» без пристанища и ищет материнского взгляда. В нищей братии, которая повадилась ходить к ней за подаянием и проситься ночевать, она по тонким приметам видела переодетых сыщиков. Имя Христа, с которым они входили; лохмотья, жалкое смирение, простодушная глупость забитых людей — казались ей предательскими: во всем таился обман, не знающий пощады, острый выслеживающий взгляд, который словно клал свои страшные таинственные приметы на стены ее хаты, на вещи сына, на образа, перед которыми, ползая по ночам в смертельной тоске, мать выдавала тайны сына… Ноги ее почти отнялись от нервной потрясающей работы, какую могла вынести только мать.

А наряду с этим ее верования, вся жизнь приниженности и нужды претворялись во что-то новое, в какую-то неведанную раньше силу, и образ «разбойника» перевоплощался в ней в лучезарные одеяния материнской мечты. По одному слову, намеку, выловленному из ужаса и мрака окружавшей жизни, стоустой людской молвы, сонному видению, вокруг страшного имени плелись и создавались нежные краски, полные творческой красоты, ее радовало, что разбойника, за голову которого уже была назначена крупная награда, любили дети и лазили к нему играть, когда он лежал, завешанный тряпьем, где-нибудь под чужой кроватью, скрываясь днем от всех взглядов. Ее умиляло, что он «прост», что такому-то купил корову, другому самовар, третьему дал денег снять землю, что он «милостив без конца». Она слышала, что его товарищи уличили двоих из односельчан, недавно приставших к шайке, в предательстве и, заперев их в заброшенной угольнице, товарищеским судом присудили к смерти. Сын страшно тосковал и не спал ночей. Ему казалось, что уличенные лишь из страха перед истязаниями согласились на измену. Они умоляли его помиловать их, взять опять в шайку и клялись погибнуть вместе.

Поверить им, уговорить товарищей простить их и взять с собою — значило открывать им и дальше свои планы и людей, у которых было пристанище. Отпустить — отравить шайке новыми заботами, подозрениями последний час отдыха.

Затягивалась какая-то мертвая петля.

Шел третий день; томились приговоренные, томились и приговорившие. Атаман сидел, опустив голову.

— Есть у бога сад, — обратился он к товарищам, — и много в нем всяких цветов: душистых, махровых и простых, и всем им хочется солнца. И они в этом саду, — указал он на приговоренных. — Ужели мы вырвем их из божьего сада; они такие же темные, какими были мы? Помилуем их.

Товарищи угрюмо согласились.

Один из предателей был бос. Стояла осень. Сын снял с себя сапоги и отдал ему.

И чудились матери во всем этом вещие сны сына о садах и правосудии, какого он искал тогда.

Помилованные пришли к стражникам и открыли все, что узнали. Началось еще более жаркое преследование. Шайка металась, как в огне.

Как-то вечером Калачев встретил на улице одного из предателей и двумя выстрелами уложил на месте.

— Мамочка, — сказал сын, когда они сошлись ночью в густом тальнике у реки, — я хочу жениться.

Мать удрученно молчала. Женить сына было ее заветной мечтой, но теперь и эта мечта принимала странные, тревожные образы: какую и где мог сын высватать себе невесту, когда на нем, в воображении всех, уже лежала петля.

— Кто ж она, сыночка? Голос ее испуганно дрожал.

— После убитого вдова осталась с ребенком — так я ее возьму.

— Да когда ж ты?.. — мать хотела сказать «спознался с ней», но не договорила.

— Нет, мамочка, у нас ничего не было. А только куда ж ей теперь, бесприютной, с ребенком? А вдовою она через нас осталась.

— Да она ж первая тебя выдаст! — воскликнула пораженная мать.

— Я так к ней подойду, мамочка, что не выдаст: я ее сына воспитаю, человеком сделаю.

Они долго сидели в тальнике. Сын рассказывал матери, что уже все товарищи согласились уехать куда-нибудь — в Сибирь, на Кавказ — и купить там землю. Туда же перевезти всех хороших людей из села и соединиться всем для новой жизни.

Было решено везти туда: глухую бабку Акулину — для присмотра за призрачною птицею; деда Агафона, «мастака» заговаривать от змеиных укусов и зубной боли, знающего привычки старых домовых и умеющего разгадывать их предсказания к добру и худу.

— Выстроим себе там, мамочка, четырехэтажный дом и будем все проживать в нем. Дом будет виден издалека, и всякий, кто захочет отдохнуть в нем, пусть смело идет к нам. Мы всем будем рады.

Мать уже слышала, что некоторые жинки успели поругаться из-за тех мелочей, какие, по мнению одних, были необходимы, по мнению других, лишни в жизни в неведомой стране. Бабка Акулина говела перед призрачным отъездом в призрачные края. Дед Агафон помолодел лет на десять.

Дыхание сына ласкало впалую щеку матери. Она видела всю несбыточность его мечты и что ему уже не вырваться из опутавшего его клубка. Она сама раньше лелеяла мечту уехать с ним куда-нибудь подальше и даже, чтобы сделать ее реальнее, собирала ему украдкою от мужа в неведомую дорогу деревянные ложки, чашки, холсты; но теперь эти мечты были так же далеки, как тот четырехэтажный дом, о котором говорил сын.

Они долго засиделись в тальнике…

— Ващенкова, — подошел к ней писарь, — скорей! Сейчас генерал выйдет. Я докладывал ему.

Федосья вздрогнула и, сжимая в руках сложенный в трубочку платок, пошла за писарем. Лицо ее опять застыло.

В противоположных дверях показались председатель, прокурор и кавалерист-судья.

— Ваше высокопредседательство, — кланяясь генералу, заговорила Федосья, — дайте мине до сына хвиточек, — остатни часы доживае.

— Мать Ващенко? — строго спросил генерал.

— Мать, мать. Остатни, — уж я верно знаю.

— Как? Почему? Это никому не известно.

В густом голосе его дрожали растерянные, сбивчивые нотки. Тяжелые, усталые глаза тревожно забегали по комнате: к приговоренному к казни обыкновенно уже никого не допускали. Тюрьма не любила выдавать свои тайны и выработала целую систему приемов, чтобы сохранить их. Добивавшемуся свиданья отцу или матери осужденного тюремное начальство, смотря по его положению и характеру, то туманно и уклончиво, то уверенно и успокаивающе говорило, что их сына переслали в другой город для снятия допроса или что он болен и его нельзя беспокоить; то грубо отказывало, безо всяких объяснений.

— Кто же это мог сказать? — обиженным голосом проговорил прокурор, выдвигая еще более нижнюю челюсть. — Странно.

Отставной кавалерист смотрел на мать удивленными, неморгающими глазами.

— Да как же так? — уже внушительно заговорил председатель. — Этого, матушка, даже и мы не знаем.

— Я знаю, ваше сиятельство, — звенящим голосом отвечала Федосья. — Сердце матери все узнало. Я и ямы видела.

— Ямы, гм… Какие ямы?

— Куда положат моего сына. Три их. Либо в эту, либо в ту ночь конец ему будет. Я ко всему готова; только бы мне еще живого его захватить.

— Ну, хорошо, хорошо, — перебивая ее, заспешил председатель, словно стараясь оградиться от какого-то кошмара, выступившего перед ним в образе матери. — Вот тебе пропуск. Иди, иди.

— Покорно благодарю за милость.

Федосья не спеша свернула билет. От ее острого взгляда не ускользнула тревога, пробежавшая по лицам офицеров.

— Получила пропуск? — спросил подстерегавший ее на лестнице черный стражник.

Ему вдруг страстно захотелось поговорить с Федосьей. Четыре месяца он караулил ее сына в тесной, темной, без воздуха одиночке уездной тюрьмы, истомленного заключением и допросами, какими вымогали у него выдачи сообщников.

Четыре месяца стражник наблюдал, как разрушалась в нем крепкая молодая жизнь и как из ужаса повеявшей на него смерти вырастало в нем признание какой-то грозной силы, перед которой он часами лежал ниц, волнуя сердце стражника желанием достигнуть его душу. В ней чудилось ему смирение перед тем жестоким и властным, в чем видел он бога своего.

Он считал себя верующим.

Мать с ужасом отшатнулась от него и вышла на улицу.

Пестрая толпа, рысаки, витрины магазинов плыли перед ней, как обманчивый мираж. Сейчас она увидит сына, с которым не виделась год — с тех пор, как его перевели сюда из уездной тюрьмы.

Вот уже и низкие скученные дома, изрытые ухабами переулки, серые люди, солдаты; все чаще и чаще попадаются стражники, жандармы.

А вон за околицею, в стороне от дороги, и высокое четырехэтажное здание с черными на белом фоне стен совками над рядами окон, окруженное высокою каменною стеною.

Минуя полосатую будку и шлагбаум, Федосья прошла через двор в приемную.

Юркий, в новенькой форме помощник смотрителя с закрученными усиками останавливает на ней острый, испытующий взгляд, вертит в руках ее пропуск, пожимает плечами, снова вертит и скрывается в конторе. Она не замечает, сколько времени ждет его; не видит, что рядом сидят родные заключенных, ходят конвойные, надзиратели, жандармы; не слышит, как бьются о каменные стены, сливаясь в смешанный гул, многосотенные голоса, звон кандалов, бряцанье ружей, шаги часовых. Она представляет себе свидание с сыном, какое уже много раз видела и пережила в своем воображении в долгие бессонные ночи, и окончательно решает, чтобы не расстраивать сына, говорить с ним тем торжественным языком, каким писала ему в тюрьму письма. Готова уже речь, в которой должны быть следующие слова: «Благословляю тебя, чадо мое дорогое, принять смерть с верою и покаянием. Не отрицайся от бога, от веры, евангелия и креста. Там, сыночка, будет суд праведный; говорят, что страшный, только это неверно: страшный тут — от судей, а там от бога не страшный. Предлагаю тебе, сыночка, поисповедайся по-христиански и по закону божию, а впрочем, есть твоя воля на то, я тебя не принуждаю».

И дальше шли все такие же торжественные выражения, какие, по мнению матери, должны были подкреплять сына в его последние часы. За ними вставали и прятались другие, от которых жгучей болью схватывало и замирало сердце; но мать решила крепиться, не высказывать их и даже не плакать.

— Иди в свидальную, сейчас выведут, — дотронулся до ее плеча тюремный дядька.

Она пошла, высоко, неверно поднимая ноги, не чувствуя пола, и шла, пока не уперлась головою в решетку.

За другою, напротив, показался неясный, шатающийся облик, с трудом передвигавший гремящие кандалами ноги.

Неужто сын! Как ввалились его щеки, блестят глаза!

Федосья видела, как бессильно запрокинулась его голова, когда он поднял ногу на приступочку, с какой полагается разговаривать с пришедшими на свиданье.

— Сыночка! — вскрикнула пораженная мать.

— Здравствуй, мамочка, — послышался хриплый, неживой ответ.

— Ты ли это?

Она не могла вспомнить ни одного слова приготовленной речи и молчала. Молчал и сын, опустив голову.

За обоими стояли тюремные надзиратели, за сыном и сам смотритель тюрьмы — чтобы слушать их разговор, а молчание длилось… Казалось, ему не будет конца.

— Как твое здоровье, сыночка?

— Теперь ничего не болит.

— Как тебя кормят?

— Обед стали хороший давать за последние дни, только я его не ем… ничего не хочется.

Мать поняла, что перед ней был покойник, что сын двигался и говорил лишь по привычке.

— Сыночка, — возвысила она голос, — кланяются тебе репьевцы, и суходольцы, и погореловцы, помнят и любят тебя, и все тебя жалеют.

Слова были из тех, какие должны были остаться спрятанными где-то глубоко, глубоко, но они вырвались сами собою.

Яркие пятна выступили на щеках сына, грудь стала высоко, неровно вздыматься. Он хотел сказать что-то, но слова тонули переливающимся хлипом, руки дрожали, тело тряслось в лихорадке, бившей его приступами с самого утра.

— И я всем кланяюсь, — уловила мать. — Пусть живут за меня.

Он отдышался и вытер рукавом кровавую пену с губ.

— Сестру мою крестовую не кидай, воспитай ее, выдай замуж; она всегда будет до тебя пригортаться, и ты не останешься одна. Передай ей мой привет братский, и отцу названому, и всем, всем.

Голос был грустен; на глазах блестели слезы.

— Самовар сестре отдай, поддевку отцу… а картуз новый себе на память спрячь… Письмо мое тут, в конторе, тебе приготовлено… береги его; карточку тоже спроси… А вербу на огороде, что я посадил, не руби — пусть растет.

Мать поняла, что сын боялся затеряться и хотел на всем оставить свой след на земле; а ей хотелось как можно ближе подойти к ожидавшей его смерти, рассмотреть ее, припасть к сыну невидимкою в его страшную минуту. Утром для этого она была у тюремного священника и просила его сказать сыну на казни, что была его мать и целовала тот самый крест, который теперь он дает ему. Была у начальника тюрьмы и умоляла его обойтись с сыном на казни ласково и не пугать его.

— А я, сыночка, ты уж прости… я свое сердце жалею… Тебе, может, все равно, а для матери…

Она крепко сжала зубы, чтобы не разрыдаться.

— Ты уж крест прими.

— Хорошо, — ответил он еще грустнее.

— Какая на тебе рубаха грязная, сыночка, — як свята земля. Я привезла тебе новую, тонкую, и подштанники. Ваше благородие, — обернулась она к смотрителю тюрьмы, — нельзя ли моему сыну надеть на смерть ту рубаху?

— Нельзя.

— Хороша, мамочка, будет и эта, я ее недавно одел. Мать видела полосы пота на ней. Ворот был расстегнут, и сын несколько раз поднимал скованные руки и почесывал худую, тонкую шею.

— Отдай ее, пусть другой кто-нибудь за меня поносит… Мне теперь ничего не нужно… Доживаю последние дни… Помираю… и казнь мне назначили… Ну, пусть так, пусть я разбойник, атаман шайки, а вот Петров по одному делу со мною осужден на смерть, а я его в первый раз увидел в здешней тюрьме.

— Ващенко, кончай свиданье, не расстраивай мать!

— Ваше благородие, минуточку еще! — взмолилась Федосья.

Выбирать слов уже не приходилось. Надо было торопиться, боясь перерыва свидания, а сказать было так много, словно ничего еще не было сказано.

— Дорогое мое чадочко, сознайся мне: может, через меня ты теперь такую смерть принимаешь, потому что вышла я во второй брак. Говорил же ты мне: «Вывела ты меня на чужую сторону, в чистое поле, на буйный ветер, променяла на мужа своего».

— Ну, что теперь об этом поминать.

— Ничего, ничего, сыночка. Ты меня не жалей, говори правду, потому — я на воле, белый свет вижу, а тебе сырую землю приготовили.

— Ващенкова, не расстраивай сына!

— Томит меня неизносимая беда, тянет мое сердце. Простишь ли ты мне?

Она ухватилась руками за решетку, чтобы не упасть.

— Ващенкова, кончай! Пора!

— Сыночка, благословляю тебя, — словно защищаясь, заметалась мать, — не бойся. Будет еще суд праведный, — вспомнились слова из приготовленного вступления и опять пропали. — А только постыди, постыди ты перед смертью палача.

— Вывесть ее!

Она впилась в решетку, не чувствуя, как ее брали под руки, отрывали от железных прутьев.

— Прощай! Про-о-щай! Про-о-ща-й! Целую тебя в последний раз, — прильнула она губами к решетке.

Сын сделал то же.

— Прощай, прощай, мамочка.

— Сыночка! Сыночка! Сыночка! — вскрикивая все громче и громче, билась мать. Ей хотелось рвать на себе волосы, упасть на пол, умереть, но смутная мысль, что она может обозлить начальство и этим повредить сыну на казни, вязала рвавшееся сердце.

Ее довели до ворот. Переступая их, она услышала кандальный звон и бросилась назад.

— Куда! — загородил ей дорогу стражник.

— Дай, дай еще раз взглянуть на сына! Это на нем кандалы гремят! Я знаю!

— Вон! Больно много знаешь! Умрешь раньше времени!

Ворота захлопнулись. Что-то последнее оборвалось в сердце. Мать долго стояла на месте… обернулась, взглянула еще раз на ворота, мутным взглядом обвела тюрьму, черные совки под окнами и опять пошла на кладбище.

Оно было возле, почти за оградою тюрьмы. Густыми, сомкнутыми рядами стояли на нем сбитые по одному образцу — из двух заостренных кольев — некрашеные кресты с намазанными на них черными номерами. Под каждым номером значилось два покойника. Смерть собирала обильную жатву с переполненной тюрьмы и губернской больницы, и из экономии места в каждую могилу ставили по два гроба; когда же их не хватало на четное число, последний опущенный в могилу только слегка присыпался землею, иногда по нескольку дней дожидаясь товарища.

Ямы заготовлялись с осени, а чтобы земля в них не замерзала, до краев набивались навозом. Длинными рядами тянулись они перед окнами тюрьмы. Весною могилы проваливались; солнце пригревало мелко зарытые трупы, и ветер нес на тюрьму удушливый смрад разложения.

Словно кости самих мертвецов, серели издали наклонившиеся во все стороны тонкие кривые кресты. В некоторых местах они слегка расступались, оставляя неширокие полосы, совершенно незаметные со стороны: они были видны только из окон верхнего яруса тюрьмы.

Черная, тучная, перемешанная с навозом земля на них была сплошь взрыта и сливалась в какой-то безобразный нарыв, образуя вспухшие неровные поверхности. То были наскоро забросанные по ночам бескрестные могилы казненных.

Не было ни ограды вокруг кладбища, ни кустика на нем — ничего, за что бы зацепиться теплому, живому чувству. Ужасом заброшенности веяло от него, грязного, неряшливого, ютившегося за задворками каких-то притонов, лепившихся около тюрьмы.

Мать шла по одной из вспухших полос, проваливаясь и увязая в рыхлой земле. Сердце ее дрожало, ноги подламывались. Она только что видела сына, говорила с ним; он остался там, но был уже и здесь — частью этой гнойной земли.

Освященная веками, омытая слезами смерть, сливавшаяся с жизнью в вечном царстве, в сиянии и красоте, какую так знал и любил народ, она была тут другою, полною безмолвного ужаса, перед которым бессильно билась и холодела мысль и гасли вековые слова молитв и жалоб.

Вот и три свежевырытые ямы.

— О-о-о-о! — завопила мать, падая на насыпь одной из них и словно измеряя своим криком всю глубину своего горя. Из хаоса сбитых, неверных представлений с трудом вырывались мысли, которых нельзя было ни поймать, ни запомнить — так быстро являлись они и бесследно исчезали. Сознание то терялось, то возвращалось. Холодная земля липла к лицу, груди…

Когда Федосья села, то долго внимательно рассматривала комочки земли, приставшие к рукам, кресты, тюрьму, потом неуверенно поднялась, как поднимается человек, которого сбросила понесшая лошадь и он не знает — переломаны у него ноги или нет. Подошла к ямам, увидела на дне одной навоз; спустилась в нее, выгребла и выкидала комья. Одна из ям показалась мелка. Пришла мысль: положат в нее сына, просочится к нему вешняя вода, и будет ему мокро и холодно лежать в ней.

Захотелось вдруг вырвать могилу сына из ужаса этого места, отгородить ее своею ласкою, слезами. И мысли, взлелеянные веками народного горя, запросились сами собою. Мать черпала их, как воду из глубокой криницы, и они являлись по первому зову — сильные, красивые, чеканные.

— Не ты ль, ямочка, будешь моего сына спасать? — «закричала» она над могилою.

Ты ль будешь его, как я, примовлять?

Нет у тебя ни одного окна, ни двери;

Не заходит к тебе солнце,

Не завевает ветер.

Она перешла к другой могиле:

Может, ты, ямочка, будешь его пригревать,

Как я пригревала, как я привечала?

....................................................

.....................................................

Скажи мне, могилка свята, не ты ли? —

спрашивала она у третьей.

Сегодня я пришла к вам, могилочки,

И солнце вам светит, и ветер веет;

А завтра приду — уж будете вы закрыты;

Положат моего сына, засыпят сырою землею,

Навалят на грудь ему и на голову,

И не будет ему слышно никакого шума,

Ни голоса товарищей,

Ни звона колокола христианского…

Ей казалось, что она уже говорит с сыном тем загробным языком, который был теперь всего ближе и понятнее ей.

Теперь мне своя — чужа сторона,

Все люди чужие.

Не придешь ты ко мне,

Не выглянешь из-за угла,

Не пробежишь нигде, нигде…

Смеркалось, когда она, шатаясь, шла с кладбища.

— Нынешнюю ночь будут моего сына казнить, — сказала она хозяйке грязного постоялого двора, стоявшего через дорогу, напротив тюрьмы. — Нет ли у тебя елею лампадку засветить?

Растрепанная, отекшая от пьянства женщина оправила лампадку.

— Господи! — молилась мать. — Будет мой сын в эту ночь смерть принимать свою страшную, будет смотреть в очи палачу… Пошли ему кончину легкую…

Других слов не было, и она только «била поклоны».

В соседней комнате долго ссорились, слышалась брань, и покойно спал отец Петрова, которого не допустили на свиданье с сыном, сказав, что его переслали в другой город.

Наконец все стихло. На лавках, полу лежали спящие, закутанные фигуры.

— Господи, да развали уж ты тюрьму и выпусти моего сына! — вырвался вопль. — Иль бы он умер до этой страшной ночи!

И опять «била поклоны». И опять не было слов…

Вышла на улицу. Через дорогу как в тумане мерещилась тюрьма. Над краями толстой ограды ложился слабым заревом свет с тюремного двора. Как гнезда высились над ней со всех сторон деревянные будки на столбах. На этот раз они были пусты: даже часовые не должны были видеть того, что делается во дворе.

Мать продолжала стоять на дороге, с невероятною силою напрягая слух, чтобы уловить, что делается «там»… Но ни единый звук не долетал до нее… Мелькнула мысль прокрасться к будке, влезть, взглянуть оттуда, броситься вниз, помешать… и исчезла: ужас творившегося на дворе словно переселился и в нее, сковал члены… Кругом все спало. В домах погасли огни. Около тюремной ограды словно ездила какая-то невидимая, призрачная стража…

По спине, казалось, водил кто-то холодною рукою: она сокращалась и дрожала бегающею дрожью. Испуганно бился живот и подтягивался к спине. Рубаха была мокра, а руки и ноги окоченели. Мозг, казалось, тоже окоченел и остановился на одной мысли: казнят.

Чтобы не потерять рассудок, Федосья входила в дом, смотрела на спавших, окна, образа, свет лампады… Молиться она уже не могла…

И она опять выходила на дорогу, боясь переступить через нее, как через какую-то грань, из-за которой уже нет возврата…

Когда она вышла в третий раз из дома, уже смутно светало. Она осмелилась подойти ближе к тюрьме и увидела свежий санный след от ворот на кладбище, всплеснула руками и закричала:

Вот уж и санный следочек,

Вот уж проехал мой сыночек,

Вот уж и люди прошли.

А дальше что кричала — не помнила — и шла по этому следочку. Когда увидела заброшенные могилы, закричала еще громче:

Матынька ты моя, святая земля,

Рано ж ты моего сына к себе приняла.

И заря тебе еще не светила,

А ты уж его собою прикрыла…

.........................................

.........................................

На то ль я его себе породила,

На то ли вскормила, вспоила.

На то ли во слезках купала,

Чтоб ему доля такая припала?

Другие-то матери убирают своих детей цветами,

А тебя убрали тяжкими цепями…

Кричала, пока не выбилась из сил. Сколько времени пробыла на кладбище — не знала. Оттуда опять пошла к тюрьме, долго кружилась вокруг нее, проходила туда, куда никого не пускают; узнавала там, где озлобленно хранят страшные тайны и нельзя вырвать слова. Останавливала жандармов, стражников, тюремных дядек, конвойных, и из их слов, часто испуганных, мимолетных, перед нею создавалась картина казни. Она узнала, что сына не переставала бить смертная лихорадка и его повесили в эту ночь только потому, что, по свидетельству больничного врача, ему оставалось жить всего день, два, и боялись, как бы он не умер до казни. Когда пришли его брать, он со страха весь обмочился и не мог говорить. Его вели под руки, и он шатался; и только что «засмырнули» веревкою, как он испустил дух, не висел и пяти минут. Когда же сняли, «совсем, совсем» походил на обыкновенных покойников, так что начальство даже сказало: «Ай да Ващенко, изо всех казненных один такой красивый».

«Побилив, як крейда&lt;ref&gt;крейда — ''укр.'' — мел&lt;/ref&gt;, и глазки закрыв, и губочки стулив», — думала мать, находя в том утешение, что сын «почти, почти», своею смертью умер. Она узнала также, что Петров, которого так жалел сын, почернел, как чугун, глаза окровянились и вылезли, и высунулся язык; а Калачев, приблизившись к палачу и мотая головою, словно хотел бодаться, так крикнул ему: «Здравствуй, палач!» — что тот в испуге попятился. Узнала, что Калачев долго бился на веревке, и так сильно, что тряслась перекладина.

Но в какую из трех могил положили ее сына, никто ей сказать не мог.

Мать опять была у священника и узнала, что сын принял крест; прошла к смотрителю тюрьмы и просила отдать письмо к ней сына и его карточку.

— Домой, домой поезжай, — отвечал смотритель, — карточка тебе не выдастся, а письмо на место пришлется. А в случае не получишь его, через три месяца можешь на имя губернатора прошение о нем подать.

Явилась мысль поставить над сыном крест, и стало как будто легче: находилась цель, для которой нужно было жить.

— Ваше благородие, — говорила она инспектору тюрьмы, — прошу я вас, дозвольте крест сыну поставить.

— Крест? Ему крест?.. Да ты с ума сошла! — закричал на нее инспектор и даже затопал ногами. — Этак он, пожалуй, и моих бы детей зарезал, а ему крест!

Пошла с тою же просьбою к председателю суда. Там её не приняли; к прокурору, и там получила отказ. Была у какой-то барыни; та, слушая ее, плакала и все хваталась за голову, говоря: «Нет, об этом я не могу просить мужа, мне вредно расстраиваться, я так слаба».

И велела прислуге напоить ее чаем с вареньем.

Жандармский полковник кричал на нее: «У, сука, какого сына родила! Креста захотела!.. Сейчас отправляйся домой, а не то — завтра этапом вышлю!»

— К живому к тебе не допускали и от мертвого из губернии гонят, — думала мать и шла дальше; еще кому-то что-то рассказывала; кто-то в ужасе бледнел перед нею; кто-то опасливо смотрел как на сумасшедшую.

А дальше все уже сливалось в каком-то кошмаре испуга, слез, насмешек и брани… Ходила без целили где была — уже не помнила. Прошла всю главную улицу; стояла на площади перед масленичной каруселью; почему-то купила булку и ела ее большими кусками.

А вечером почему-то пришла в суд, поднялась по лестнице и, когда увидела солдат, стражников, закутанных баб, вдруг вспомнила, что тут судятся товарищи сына.

В духоте и испарениях, в чаду лампочек по-прежнему устало двигались солдаты с ружьями, стражники и томительно ждали приговора родственники.

Судьи совещались.

Прошло еще часа два. Наконец двери суда отворились; желавшие слышать приговор стали входить в зал.

Он был пуст. Среди грязных, облупившихся стен ярко горел длинный, красный стол. Дежурный офицер с холеными усами ходил взад и вперед перед тусклыми окнами, да в дверях с трех сторон стояли солдаты.

Крестьяне, не присаживаясь на расставленные скамьи, жались к стене, друг к другу. Сердца бились пугливым ожиданием, каждая минута казалась долгой, тяжелой. Прошло еще с час. Темная усталость сковывала болью мозг. Многие зевали.

Раздалась команда ввести подсудимых. Блеснули лезвия сабель, показались серые, скованные фигуры и выстраивались в ряды, осторожно лязгая кандалами.

— Встать, суд идет! — испуганно крикнул солдат, распахивая двери в смежную комнату, и в зал, словно отбивая такт, вошли судьи.

Родные подсудимых видели перед собою выпрямившиеся фигуры, гордо закинутые головы, увешанные орденами груди…

Председатель взял бумагу. Настала жуткая тишина.

Вот оно наконец то, что со страхом ждалось годами, бессильным гневом клокотало по тюрьмам, крутилось в мути мозга, сводя с ума, тоскою укладывало в могилу, робкою надеждою тлело в сердцах матерей, исходило слезами жен, жалобными воплями детей; вот оно скинет сейчас свой мучительно-загадочный образ; вещим, может быть, словом утушит ненависть, светлым лучом заглянет в измученные, истомленные души.

Громкий, уверенный голос читал холодные, чуждые слова о каком-то строе, каких-то статьях и нарушениях закона… а вот и имена, дорогие, понятные, единственные на свете. И вслед им что-то кошмарное резнуло ухо, ударило в сердце. И опять шли чуждые статьи и нарушения, а за ними имена, и снова, и снова страшное, невероятное, ошеломляя слух, вонзалось в сердце, туманило голову, безумным ужасом захватывало всего человека.

Ни быстрой смены чувств, ни испуга не было видно на лицах арестантов, словно то, о чем говорил приговор, давно было известно им и только пряталось в их бледных, землистых лицах, а теперь тоскою выступило яснее: скользнуло загадочною улыбкою по лицу Пряслова, залегло в расширенных глазах мужа Дарьи, не спускавшего взгляда со своей «скалозубки».

Родные, вытянув головы, напряженно прислушивались к именам и приговорам, но какой-то внутренний слух не принимал их. Имена смешивались: страшное слово «казнь» витало около всех их, и хотелось выгадать час, минуту незнания; боялись спросить друг друга.

— Оправдан и освобождается от суда и следствия Степан Горемыкин, — громко произнес председатель, как бы желая подчеркнуть этим особую милость суда, и, словно возмутившись, что невинный продолжает оставаться среди осужденных, приказал секретарю распорядиться его немедленно освободить.

Смутный шум вздохов пробежал по зале.

Арестанты заколыхались и, неловко толкая друг друга, стали скрываться за саблями конвойных в другую комнату.

Растерянно продолжали стоять родные, боязливо отдаляя страшную минуту действительности.

Как во сне, цепляясь друг за друга, спускались они по лестнице и окружили наружную дверь, откуда должны были выйти приговоренные, но стражники, еще так недавно мирно беседовавшие с ними, грозно крича и размахивая ружьями, отогнали их в глубину пустынного двора.

Послышался знакомый лязг, озабоченные громкие голоса, и в белесоватом свете ночи неясно выросло длинное, серое, бесформенное видение.

Кто-то крикнул: «Прощайте, не убивайтесь!» Кто-то: «Пришлите чаю, сахару, а то у нас нет!» Еще один: «Живите подольше!»

Запылали факелы и побежали отблеском по черным всадникам и серым фигурам приговоренных.

Опять послышался приказ старшего конвойного арестантам: держать себя смирно с угрозою оружием.

— Марш!

Передний солдат с силою оторвался от места, словно его держала вся эта скованная вереница. В такт ударили цепи. Поплыли огни…

Родные бежали позади, увязая в снегу. Никто не кричал.

Улицы были пустынны. Город спал.

{{примечания|title=}}


[[Категория:Повести]]
[[Категория:Проза Елизаветы Митрофановны Милицыной]]
[[Категория:Литература 1910 года]]</text>
      <sha1>lge732zfsgv6dsfn3nbgvikba5l6d26</sha1>
    </revision>
    <revision>
      <id>5755982</id>
      <parentid>5755980</parentid>
      <timestamp>2026-10-08T18:18:38Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <origin>5755982</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="177392" sha1="k6xvz0tcaj05ke1iuvxbqifhykg1cqk" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Елизавета Митрофановна Милицына
| НАЗВАНИЕ              = В ожидании приговора
| ПОДЗАГОЛОВОК          = 
| ЧАСТЬ                 = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1910
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 
| ЯЗЫКОРИГИНАЛА         = 
| НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА     = 
| ПОДЗАГОЛОВОКОРИГИНАЛА = 
| ПЕРЕВОДЧИК            = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИОРИГИНАЛА = 
| ИСТОЧНИК              = Только час. Проза рус. писательниц конца XIX — начала XX в. / Сост., авт. вступ. ст. и примеч. В. Ученова ; Худож. В. и Л. Низовы. — М.: Современник, 1988. [http://az.lib.ru/m/milicyna_e_m/text_1910_v_ozhidanii_prigovora.shtml az.lib.ru]
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИЦИТАТНИК          = 
| ВИКИНОВОСТИ           = 
| ВИКИСКЛАД             = 
| ДРУГОЕ                = 
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 1 &lt;!-- оценка по 4-х бальной шкале --&gt;
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ        = 
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-old
| СТИЛЬ                 = text
}}__NOEDITSECTION__
=== В ожидании приговора ===
Светает. В густом морозном воздухе тонет большой город. Иней льнет к домам, придает каменным громадам смутные мягкие очертания, стирает с них краски, пушистым налетом ложится на арках ворот, выступах подъездов. Толстые белые проволоки телеграфа, телефонные сетки, электрические фонари, обындевевшие решетки садов — все сливается в легком призрачном рисунке.

Улицы еще пустынны. На главной из них около высокой сквозной кирпичной ограды видна кучка народа. Мягкий покойный колорит утра ложится на большие широкие фигуры мужиков в серых свитах, на овчинные полушубки баб, обмотанных теплыми платками, на холщовые сумочки с хлебом, беспорядочно наваленные на снегу около запертых ворот. Крестьяне ходят перед ними взад и вперед, заглядывают сквозь просветы ограды на большой, пустынный двор, в глубине которого угрюмо, словно сторонясь от большой улицы, высится старинный барский дом, с густым парком за ним.

Они испуганно смотрят на черные, слепые, переплетчатые окна дома, на таинственную дверь, прячущуюся за толстыми облупленными колоннами, на его широкое рассевшееся крыльцо и обвалившиеся орнаменты со львами и копьями над балконом, на развалины служб, разгонистым полукругом обхватывающих с обеих сторон широкий двор.

И то томительное ожидание, с каким они приехали сюда из дальних сел и деревень в военно-окружной суд, заседающий в этом доме, связывает их испуганную мысль с прошлым величием дома. Тут будут судить их братьев и сыновей за поджоги и нападения на усадьбы помещиков, и в этом молчаливом, разрушающемся доме произнесут им приговор.

И в смутных, страшных образах встают перед ними неведомые им тени былых владельцев этого дома, и другие, было стершиеся из их памяти, как барельефы на нем.

Отделившись от кучки, ходит взад и вперед высокий седой старик и подолгу смотрит белыми, помертвелыми глазами на дом, стонет, сплевывает в тоске слюну, и кажется ему, словно он проваливается в какую-то тьму, и не выбиться ему из нее, как не выручить из острога и петли сына, хоть и привез он целых четверых свидетелей на него, которые, как изваяния из серого камня, молчаливо стоят у страшных ворот. И теперь ему представляется уже небывалою дерзостью тот поступок сына, которому старик сам раньше сочувствовал, так что «блажей» было бы «вернуть все на прежнее» и примириться с ним, чем затевать то, что привело в этот дом.

Но кто-то неживой, неумолимый скрылся в нем, и нет к нему доступа.

Старик еще помнил, как пустой двор перед домом бывал полон возков и карет, как гремела музыка в доме и легкие тени мелькали в его окнах.

Отошло крепостное право, и дом долго стоял заколоченным. Угрюмо смотрели окна; обваливалась штукатурка; над старым парком тучами носились и вили в нем гнезда вороны. Бывая в городе, старик часто проезжал мимо дома, уже не интересуясь знать — живет ли кто в нем, — и даже не замечая его.

Прошло еще много лет, и дом опять привлек к себе его внимание: из открытых окон его несся нестройный гул песен, гармоник, гиканья и свиста. Над губернией была объявлена чрезвычайная охрана, и в доме стояли казаки.

Опять двор был полон лошадей, и мелькали красные околыши, ухарски заломленные над взбитыми чубами.

Пронеслась волна революции. Потухли пожары помещичьих усадеб, стихли возбужденные речи, в испуганной мужицкой памяти улеглись страшные картины усмирений. Уехали казаки.

Дом снова опустел, точно вымер, и только временами словно просыпался от какого-то долгого сна и удивленно смотрел на улицу своими скучными окнами, а по вечерам до поздней ночи горел весь каким-то упорным, немигающим, тусклым светом среди мрака и тишины широкого двора.

Это значило, что в доме шли заседания приехавшей в город сессии военно-окружного суда. И тогда каждый день гоняли в него и обратно из губернской тюрьмы арестантов. Одни шли, озираясь как пойманные звери, другие — гордо окидывая улицу взглядом и так звеня своими кандалами, словно на них были драгоценные украшения.

Медленно двигались к нему, занимая всю улицу, большие партии участников городских революционных организаций. Вон в переднем ряду партии молодое улыбающееся лицо минного матроса, его храбро расстегнутая на морозе арестантская куртка, открывающая высокую грудь, его блестящие, щегольски подобранные одной рукой цепи на франтовских арестантских штанах с большими медными пуговицами по лампасам. Его довольная вызывающая фигура точно дополняет суровый облик бледного бородатого соседа с тонкими раздувающимися ноздрями и горящим фанатизмом взглядом — главаря всей организации — и резко оттеняет глубокую задумчивость, застывшую не то вопросом, не то сожалением о чем-то, в мягких чертах сельского учителя по другую его сторону. А рядом с ними и сзади исхудалые фигурки девушек, взявшихся под руки, с нежною улыбкою на истомленных тюрьмою лицах, и пиджаки и поддевки рабочих, и еще что-то, не поддающееся определению, подслеповатое и растерянное, словно ошибкою попавшее в сомкнутые ряды.

Бледные, усталые, они тянулись к людям, стоявшим на тротуарах, каким-то особым, вопрошающим взглядом, острым и наблюдательным, мгновенно схватывающим все оттенки выражений: привет, улыбку, грусть, бесконечную тоску материнских глаз, их слезы и злорадные огоньки иль покойное равнодушие и любопытство остальных. Вот в толпе высокая женщина и черный сосед ее с тонким усталым профилем — это «они» — близкие, рассеянные теперь всюду. Их много. Они еще таинственны для некоторых из идущих в партии, но уже один их вид, глубокий взгляд вызывает страстное, неудержимое влечение к ним, и напряженно вытянутые шеи втягиваются, острые глаза загораются теплою радостью встречи.

Плавные, усталые движения подсудимых, выражения их лиц сливались во что-то удивительно цельное, словно они двигались под музыку неслышного марша, сотканного из самых тонких отражений мысли и ускользающих, непередаваемых движений души, вызванных дорогими встречами, вспыхнувшими огнем желаний, тоской замкнутой, заглушённой страсти… Многие словно видели чрез лица и улицу свой долгий путь на каторгу или виселицу.

Подчиняясь маршу движений, торжественно ехали вокруг конные стражники, и в такт ему шагали конвойные солдаты, с обнаженными саблями на плечах. В такт провожала их толпа, останавливаясь на перекрестках и подолгу прощаясь с ними взглядами.

— Скоро ль наших-то пригонют? — спрашивали время от времени бабы, уставшие носить и баюкать грудных детей, заглядывая красными, бессонными глазами вдоль все еще пустой улицы.

— Не дождусь, умру, не прощусь, — стонал старик с помертвелыми глазами. — Тимохин отец умер… Небось ждет теперь Тимоха увидеть его с нами, а его уж и схоронить успели. Так и я с тоски одной помру.

— Как теперь сказать Тимохе-то, што отец помер и жена родила неблагополучно! Умрет до петли.

— Молчать надоть. Одно слово — молчать.

— Што ж теперь поделаешь-то? Вот и мой мальчонок умирает; чую, умирает. Може, уж и умер: давешь не копошится, — прислоняя круглое лицо к отверстию подвернутого полушубка, нараспев говорит маленькая круглолицая баба, которую звали Марьей. — Велел беспременно привезть: «Я, — говорит, — подержать-то не дадут — так хошь через решетку на него погляжу в последний разок». Привезла, а он умираить… Да мне што: мне бы ему-то живого показать, а там пусть — все равно погибать. И всем пятерым не жить.

— Вы, бабы, хошь раньше времени-то не войте.

— Погодите, всего еще навидаетесь.

— Суд не нынче кончится. Не все сразу, — успокаивали их большие, загадочно покойные мужики.

— Будете плакать, ничего не поймете.

— Знаю, што так. Где уж тут? — соглашались бабы и опять ходили перед запертыми воротами или сбивались кучками около телеграфных столбов.

Улица оживлялась. Показались извозчики, конки, разносчики газет. Учащиеся, чиновники, барыни, простой люд двигались как в тумане перед ожидавшею у ворот группой. Иногда к ней подходили, расспрашивали и, уходя, бросали ей в свою очередь несколько слов, смутною тревогою ложившихся ей на сердце. Часа через два они знали, что суд уже присудил в эту сессию восемнадцать человек к смертной казни.

Но вот движение на улице замедлилось; на перекрестках стал останавливаться народ.

— Гонят!

Бабы бросились было навстречу, но вернулись и замерли у ворот вместе с мужиками. Показались верховые стражники, конвойные с саблями и в средине их темно-бледные лица арестантов, почти неотделимые от серых шапок и курток.

Широко расставляя скованные ноги, путаясь в цепях и деловито поддерживая их, они спешили, спотыкались, вязли в снегу и тянули за собою скованных вместе, словно их гнало что-то, что знали и видели только они.

Кругом слышались грубые окрики: «Стой! Осади назад!»

— Ты куда! — перегородил старику дорогу конный стражник, замахиваясь над ним плеткой.

— Сын он, сын мне.

— Был сын, и держал бы около себя. А пустил в тюрьму, наш стал. Прочь!

Скованная масса подошла к воротам и скрылась во дворе. Бабы опять было кинулись ей вслед, но их вытолкали, и ворота снова затворились. Возле дома долго еще слышался лязг кандалов и окрики конвойных; потом все стихло, двор опустел.

— Ну теперь идите и вы, — подошел к воротам солдат. — Родных велено впущать. Да только пачпорта чтоб там предъявлять, — предостерегал он, отворяя калитку.

Подхватив сумочки, толпа спешила к открытым дверям суда.

Грязная лестница, широкие оборванные двери с блоком, высокие комнаты с лепными остатками на потолках, клоки обоев и выбитый паркет говорили о недавнем пребывании казаков.

Крестьяне пугливою кучею сбились к засаленным, изрезанным ножами и исписанным окнам в передней и долго стояли, оглушенные, неподвижные, молчаливые.

В соседней комнате теснились солдаты, пригнавшие арестантов. Среди них виднелись рослые стражники в лохматых овчинных шапках с характерными отпечатками страстей на лицах и угрюмая, тяжелая и неповоротливая тюремная стража в своих черных, словно траурных, формах, тупая, молчаливая, с тяжелыми бездушными взглядами. Она как-то не подходила ни к деревне, ни к городу и, казалось, родилась и выросла в тюрьме, впитала в себя ее жизнь, толщу стен, оглохла, ослепла для человека и покойно гоняла арестантов, не замечая ни их лиц, ни убыли, ни смены.

Дверь в свидетельскую была полуотворена. Крестьяне видели в ней своего попа, маленького, в коротенькой зеленой ряске, из-под которой виднелись рыжие, заплатанные сапоги, видели его круглые, беспокойные глазки и жидкие, льняные пряди по плечам, высокого, рябого монопольщика, раскосого и хитрого, его жену с белыми глазами, молчаливую и напуганную, и своего урядника с острой, удлиненной головой и зеленоватыми глазами над выдавшимся носом и толстыми губами.

Попа они не боялись; они знали, что показания его не останутся для них тайной, а он дорожил своим приходом. От урядника зависело многое. Перед отъездом на суд в селе и ночью в городе, на вокзале, его хорошо угостили из боязни, чтобы он «не наплел чего», и теперь ото всех этих угощений лицо его было красно и полно какого-то хитрого добродушия, а нижняя губа свешивалась. Он со всеми заговаривал, кивал на следующую комнату, где были сложены вещественные доказательства, смеялся, потирал руки и все выходил в переднюю. Рябой монопольщик, подозрительно косясь на родню подсудимых, опять уводил его под руку в «свидетельскую».

Мужики особенным, загадочным взглядом всматривались в урядника, каждое движение которого казалось им многозначительным. Уже два года, как он жил в их селе, гулял на их свадьбах, был общим кумом и сватом, но как только являлась возможность придраться к чему-нибудь — из свата и кума вмиг превращался в крючка, из доброжелательного советчика — в лукавого и жестокого предателя. Крестьяне знали, что у него нет ничего цельного, что весь он источен червем хитрой разлагающей мысли, нет даже цельной правдивой ненависти к ним и он — только лгун, и тем не менее, когда из села забрали пятерых и урядник пустил слух, что жалеет их, отцы взятых ходили к нему, кланялись, просили «постараться» и отдали ему «пока» по пятерке. Урядник обещал «выправить», посоветовав не тратиться на защитников и положиться на него одного. Теперь же он хвалился, что три часа будет держать речь перед судьями.

«Выдаст, — думали мужики, следя за ним. — Спасибо не послушались, защиту взяли. Для того и брать не велел, штоб ему не помешали перед начальством выказаться».

Высокий старик стонал и уже не надеялся больше на своих четырех свидетелей, которых он долго уговаривал и «угощал» всячески, перед тем как привезти — судьи и не посмотрят, думалось ему, — поверят уряднику. Старуха больна; самому дай бог до дому добраться — уж не встану. А тут еще защите плати; и похорониться нечем будет. Да еще вперед требуют: а ну как на петлю?.. Жеребец заводский, две кобылы, корова — прахом пошли. Пока в уездной тюрьме сын сидел, писарям одним да надзирателям сколько всего перевозил. «Вот, вот, говорили, выпустим; жди». А заместо того — в губернскую перегнали; пропало все мое ни за што. Да в придачу еще и петля… А за што?

Старик никак не мог понять ни письменных законов, ни чрезвычайного положения. Он знал только, что сын вместе с другими парнями, встретив на дороге своего барина, посмеялся ему: «Из гнезда-то скоро придется фить!» — а его товарищи отобрали у барина револьвер, хотели было и часы взять, но часы он упросил оставить «ради отцовской памяти». У другого помещика они омет ржаной соломы сожгли — тот самый, за который он зимой назначил по пяти рублей за воз. А што в монополию ночью вломились, деньги отобрали — думали землицы на них весною принанять — так их всего-то там по два рубля тридцать копеек на человека оказалось. И монополыцик первый пальбу открыл — руку Тимохе прострелил, а сам теперь простреленный пинжак суду кажет. Да уж коли бы пинжак-то на ем был, а то — на стенке висел… А што шашка в доказательствах приложена, так шашку при обыске сын сам принес: в риге была «ущемлена». Може, и не нашли бы… Наговорить-то все можно: вишь, в монастыре у игумена деньги отобрали; стражника да сыщика убили. А хто видел?..

До всего доходила мысль старика; но как только он узнал, что сыну грозит петля, «в голове вдруг похолодело и потемнело; ослаб весь, а сердце с того времени зажглось».

Старик гнулся, мотал головою, словно хотел вытряхнуть из нее страшную мысль, и порою, забывшись, удивленно всматривался в лица стражников иль, вытянув шею, напряженно прислушивался к чему-то.

Бабы сидели рядом на длинной скамье, закутанные в платки, из-под которых выглядывали только их тяжелые глаза с темными набухшими веками, покрасневшие носы, вспухшие губы. Они сидели молча, неподвижно, отдавшись в полную власть безысходного горя. Ужас, от которого они состарились и высохли за два года сиденья мужей в тюрьме, придвинулся теперь так близко к ним, что они уже могли видеть и слышать его: суд протянется еще два, три дня, а там, говорят, и казнь в двадцать четыре часа после приговора или вечная каторга. Позади же, в деревне, бессильная одинокая борьба с голодною смертью.

Беременную бабу с четверыми детьми уже гнал из дому пятнадцатилетний брат мужа. «На што вы мне сдались — кормить вас! Ступай за им!» — кричал он как-то подвыпивши. Ни свекор, ни свекровь не вступились.

Другой бабе, жившей в отделе с мужем, родня его запретила что-либо продавать из хозяйства: «Он теперь все равно решенный. Може, наши дети щастливы будут — им хошь што-нибудь достанется. А тебе жаних готов. Твое дело замуж итить».

— Муж-то жив еще! Не хочу! — отбиваясь то от одной, то от другой из подосланных советчиц, кричала баба.

— Не хочешь — в город иди: у тебя всего одна девочка; тебя в кухарки и с ней возьмуть.

Третья не обижалась ни на родню, ни на «общество», а на жену одного из товарищей мужа, который был в бегах. Жена этого товарища должна была отдать ей пятьдесят рублей, какие при дележе добычи пришлись на долю ее мужа. Из этих денег она получила всего пять рублей; а когда перед отъездом на суд пришла просить остальные — на защиту мужа и горько плакала, ей дали еще рубль.

— Хорош товарищ — сам на воле гуляет, а моего в петлю гонит — рубль дала. Не на смех это?

Сердце ее рвалось от обиды, от острого желания мести и сознания в то же время, что она не выдаст, и этим пользуются.

— Ох и люди ж! — вздыхала она. — Тех же Мирошниковых взять: на какие деньги такую свадьбу справляли? Сыну петлю назначили, а они по всей улице песни играют, девку выдают… Да ведь кто плясал-то? Мать… Какими ногами?.. А другим и вовсе до тебя дела нет. Где ж тут правде быть?.. Не миновать ему петли. Рази защита даром будет стараться? Она небось как и звать-то его забыла. «Ишь, мол, в пяти делах участвовал; одним из самых главных считался, а какие-то пять рублей дает». Лучше уж ничего не давать, ему поберечь.

И она тяжелыми глазами всматривалась в страшную дверь, около которой блестели обнаженные сабли.

Четвертая, красивая молодая Дарья, которую уже заметили солдаты и стражники и подмигивали ей, сверкала белыми ровными зубами и все отводила в сторону большие карие глаза, в которых солдатам казались вызов и чувственный смех, несмотря на то что Дарья сердилась на них.

Девять лет она прожила с мужем в богатой избе его отца. Свекор был скуп и жесток. За ним стоял целый ряд преступлений, которые, казалось, переплелись с каждым днем его семейной жизни. За одно слово укора он убил свою тещу; через год так посадил о пол жену — за то, что она снесла ковригу бедной вдове, что та, безмолвно прохворав три недели, отдала богу душу. Даже восьмидесятилетний слепой отец его, укорявший сына за такие поступки, боялся в последние годы своей жизни ночевать дома и скитался по соседям. И только Константин, муж Дарьи, в малолетстве страшившийся отца пуще огня, резко восстал на него после смерти матери. Старик поспешил вторично жениться и вместе с молодою женою стал издеваться над сыном и невесткой, кормившей грудного ребенка. Их старались «задавить» работой; а в то время, как они переезжали с поля на поле, убирая большие посевы отца, их хилый мальчик целыми днями валялся без пищи, обгаженный, облепленный мухами и «тянул из родителей душу».

Константин стал пьянствовать, а на вино воровать у отца муку, зерно. Дарья плакала; просьбы бросить пить не действовали. Между молодыми начались раздоры. Дарья стала ходить с синяками; когда же на ней появлялось новое платье или платок, свекор еще пуще злился, допытываясь у сына, откуда это взялось. С обеих сторон страсти разгорались, и скоро уже не было дня, когда или сын не боялся за свою и Дарьину жизнь, или отец с мачехой. Ужасом этой жизни воспользовались. Константину предложили принять участие в ограблении винной лавки. Рассчитывая развязаться через это с ненавистным домом отца, он согласился и теперь за три рубля двадцать копеек, пришедшихся на его долю, ожидал петлю или каторгу. Жизнь Дарьи, как забрали мужа, стала еще невыносимее, а на просьбы у свекора марки на письмо к мужу она слышала неизменный ответ: «Тыльки на марки и будем робытымо. Попався — хай сыдыть». Ребенок вскоре умер, Дарья ушла от свекра. Вся прежняя жизнь словно тяжелая глыба отвалилась от сердца. С мужем связывало только то, что, воруя у отца на вино, он старался также «нагодувать як-нибудь больну дытыну». А еще она была благодарна ему за то, что он прислал ей из тюрьмы письмо, в котором велел ей выходить замуж, «як тыльки его отжинуть зовсим», и теперь приехала в суд не столько ради свидания с ним, сколько — чтобы переговорить с его защитником: может ли она последовать совету мужа, если его сошлют на каторгу. От нее веяло степью, загаром солнца, избытком молодых, неизжитых сил.

Около нее тихо сидела худая белокурая женщина с громадным животом, прислушиваясь к жизни того, кто не позволял ей ни шевелиться, ни плакать.

На коленях ее соседки с приветливым умным лицом, Фионы, барахтался годовой мальчик, выпучивал глазенки, остро смотрел на мать и поминутно схватывал ее цепкою ручонкою за нос. Мать улыбалась ему сквозь тихие, частые слезы: ребенок был вылитый отец.

Маленькая Марья, та, что привезла мальчика по просьбе мужа, видела, что ребенок умирает. Она не боялась, что ей придется, может быть, дня два, три носить с собою его трупик, завернутый в пеленки — «под забор ведь не кинешь и в людях мертвенького не оставишь».

Распродав, что было можно, и навязав все вырученные деньги на крест — на защиту мужа, и наперед лишая себя этим всякой возможности кормиться с детьми, она шла ко дну кротко, послушно, довольная сознанием, что муж вспомнит на казни, «как она об нем старалась».

Ее Ефима «задавила нужда» на полудушевом наделе. Тихий и безответный, как Марья, он упорно бился на нем с пятерыми детьми, выдал сестру, схоронил отца с матерью; а когда единственную лошаденку увели из ночного, биться уж не хватило сил.

— Будет тебе дурака-то строить, — предложили ему. — Пора за ум взяться. Видишь — у нас на все хватает, а не ломаем горб. И Марье твоей пора лохмоты-то сбросить, барыней будет ходить.

Угостили для храбрости. Дал согласие и вместе с Константином попался на первом же «деле».

Прислонив к своему темному лицу посиневшее личико ребенка, Марья закрыла глаза набухшими веками и, казалось, заснула вместе с ним каким-то смертным сном.

Звякнули цепи. Бабы, старик, мужики в свитах, вздрогнув, вскочили с мест, образуя узкий проход. Блеснули сабли, показались скованные попарно арестанты. Родня, жадно вытянув шеи, смотрела на них расширившимся вопрошающим взглядом.

Глаза у всех были какие-то пустые, прозрачные, выцветшие, а сквозь эту пустоту и прозрачность смотрело что-то острое, похожее на притаившийся ужас и бешеный гнев. Одни смеялись, кивали головами; другие молодцевато подтягивались, но и смех, и молодцеватость, казалось, тоже были где-то на поверхности блестящих зрачков и не захватывали живой глубины человека.

Арестантов провели обратно. Взволнованная родня долго не садилась, смотрела на дверь, прислушивалась, и чуть только звякали цепи, кидалась в сени и ждала. Провели еще четверых, потом двоих.

— Семейство живо ль? — кинул называемый Тимохой, не видя отца. — Хозяйка?

— Слава богу! Слава богу! — быстро залепетала мать, кланяясь, чтобы этим скрыть свое смущение.

Заметив, что на лестницу вышла и Дарья, туда же направились два стражника. Они долго стояли, курили и переговаривались, улыбаясь ей.

По ступенькам легко и молодцевато, словно играя тяжелыми кандалами, поднимались два арестанта: худой и черный Ефим и высокий, статный блондин — муж Дарьи. Он уже заметил что-то особенное в поведении жены и теперь поглядывал на нее как-то сбоку, одним глазком, как смотрят орлы, и улыбался тоже какою-то особенною, тюремного улыбкою, словно желая показать, что он уже выше всего; и даже на жену, которая, может быть, «гуляет», смотрит так же беспечно и храбро, как на ожидавшую его виселицу или вечную каторгу. Но губы его заметно дрожали, а нижняя бессильно свешивалась.

— Ну, ну! Пофорси еще! Немного осталось! — кинул ему вроде шутки стражник. — Тебе ведь, Глущенко, вот что, — картинно провел он по горлу рукой.

Арестантов словно толкнул кто. Стражник потешался над их бледностью, мгновенно залившей еще недавний отблеск жизни. Рот его раскрылся; видны были даже желтые, кутние зубы&lt;ref&gt;кутние зубы — ''устар.'' — коренные зубы&lt;/ref&gt;.

— Чего ощерился? — кинул ему Глущенко. — Знаю тебя!

И в этом «знаю тебя» была такая сила отвращения и такой жгучий огонь мести, что смех стражника застыл в его глазах и только судорогами злобы сбегал с лица.

— А што ж?

— То, что над этим не смеются. Человек тоже.

— И смеяться не буду, как язык высунешь, вроде бешеной собаки.

— Подавись им!

Весь разговор произошел на трех-четырех ступеньках. Быстрый, как ураган, он смял все человеческое, бросив обоих в бездну кошмарных отношений, диких взглядов, нервных улыбок…

Конвойные быстро распахнули двери и втолкнули в них арестантов, словно спеша загородить их своими спинами от разъяренного стражника.

Бабы оцепенели.

Стражник грузно привалился к перилам и несколько минут дрожащими руками закуривал папиросу, то нервно мял ее, то вынимал изо рта. Побелевшее лицо его мало-помалу успокаивалось; под глазами ложилась усталая синева.

— Нынче их каждый день, как собак, десятками давят. Че-ло-ве-к, — протянул он с презрением и, замяв огонь, далеко отбросил папиросу. — Что ему веревка? Он давно к ней готов… Другой идет, как на праздник: «Здравствуй, говорит, петёлочка моя желанная, давно меня ждешь»… Веревкой их удивишь. Даже петлю сам наденет — вот до чего дошли… Священник к нему с крестом, а он: «Отойди. Мне, говорит, веревка милей твоего креста. Убирайся с ним вон куда!»

Бабы слушали с неподвижными глазами, полными ужаса. Перед ними вставал мир, куда не долетали ни мысль их, ни плач, ни мольбы, в котором далекими и чужими казались им мужья…

Стражник недовольно взглянул на них и резко оборвал речь.

Они вернулись в переднюю и с тревогой в голосе шепотом передавали слышанное на лестнице. К ним придвинулись мужики и тянулся тоскующий старик с помертвелыми глазами.

— Сон я нынче ночью какой видел: не знаю уж когда и спал, а только видел, — говорил он тихо, с трудом улавливая слова в кружащейся мути мозга, — четверо наших, и сын с ними, за столом сидят. И как будто стол брашный, а пустой… И на всех венцы.

— Ве-н-цы!.. Ну, значит, петли. Смотри, четверых и приговорят.

— Как тогда их поминать? Куда причислить? — припав головою к подоконнику, плачет одна из матерей.

Неподалеку стоит немолодой стражник с окладистою русою бородою и внимательно водит по лицам крестьян косыми, глубоко запавшими, рыжими глазами, порою отворачивается от них и, прячась от взглядов, словно записывает в мозгу свои наблюдения. Когда же крестьяне переставали говорить и с замкнутыми лицами следили за ним, он начинал ходить взад и вперед, значительно, строго постукивая о пол ружьем. Но лишь только они отвлекались от него, снова старался подойти поближе, как бы желая точнее уловить выражение их лиц, низкий наклон головы, сторожкое очертание их серых фигур. Больше всего ему хочется незаметно приблизиться к двум парням, горящие глаза которых — он заметил — особенно зорко следили за ним. Ему хочется подслушать их короткие речи, понять те знаки, какие они быстро делали проводимым арестантам, глядя на них таким вопрошающим взглядом, в котором стражник читал, что они больше знают, чем он, чем весь состав суда — кто остался на воле из шайки, где спрятаны нера-зысканные прокламации, оружие, бомбы и какие у непойманных планы. Но подойти незаметно все не удавалось, и он опять начинал ходить и постукивать ружьем, с сознанием своей присяги и долга, скупой и трезвый, без жалости и обмана, выслеживая и пополняя в уме длинный список уже накрытых им «крамольников».

Тусклыми, скучными глазами и с таким видом, словно его тошнило, смотрит на крестьян другой стражник, с бледными отвислыми ушами, нечистой кожей и спадающими углами сухих, тонких губ. Он «слаб головою» и не может присутствовать при казнях. Зная, что начальство недовольно им и выкинет его при первом удобном случае, службою он не дорожит и несет ее нехотя, вяло — только из страха перед голодом.

То появлялся, то исчезал в другой комнате четвертый стражник — высокий, статный красавец с черными бархатными глазами. Поводя широкими плечами и плавно раскачиваясь гибким телом, он то небрежно-ласково прижимал к себе ружье, то замирал как статуя и быстро оборачивался, словно его кто подкарауливал сзади, и весь вытягивался в строгой готовности исполнить всякое приказание, когда мимо него проходил дежурный офицер. Безграмотный, темный, рано покинув деревню, пошел он «искать жизни»: мостил мостовые, работал на шахтах, тысячи верст исшагал степями, берегом моря за призраком счастья; попал в солдаты на войну, выучился грамоте и, окончив службу, поступил в жандармы. Но, прослужив полгода, ушел от строгой дисциплины жандармской службы в стражники — на волю, какую любил больше всего на свете. И вот уже три года, как он ездит на своей лошади по деревням, измеряя ими свою силу и власть. Ему приятна внешняя почтительность к нему крестьян; он знает, что она, как тихий омут, скрывает в себе глубокую ненависть к нему, но его тешит опасная игра силы и слабости, быстроты и неподвижности, тьмы и света. Его подстерегают в этой игре, но подстерегает и он. Охваченный страстью, целыми ночами простаивает он у окон избы, где собрались выслеженные им, дрожа в сладостной лихорадке опасности, или ловит их в степи, готовый пасть в неудержимой горячке преследования. Зная темные глубины жизни, он страстно любит ее и поклоняется только силе, какая бы она ни была и в чем бы ни проявлялась. Силу он видит и в мягкости и, умея прикрыться красивыми фразами, прославляет деликатность даже в сыске: «Ты этим подозреваемого только располагаешь, — поучает он товарищей, — душа у него раскроется, и пока ты с ним ласково говоришь, глядь, у него уж пять слов наперед для тебя готовы, он уже и попался; а только ему и вида не подаешь. А как подведешь ему итог его словам, он и глаза выпучит. Тут его хошь руками бери: духом упадет, плакать начнет, руки ломать… С ласковым, деликатным человеком ему не так страшно и на казнь идти».

Глаза его под черными ресницами мягко смеются, речь течет плавно; но стоит только собеседнику сказать какое-либо неосторожное слово иль мелькнет в его глазах насмешка, недоверие, словно кто смахивает с лица стражника цветущее веселье; с минуту длится его испуганное недоуменье, лицо становится злым и надолго застывает в холодном, жестком покое.

Опять загремели цепи, и опять крестьяне бросились к проходу, теснясь и налегая друг на друга.

Вывели скованных вместе: коренастого, с широкими круглыми плечами и круглою головою, Калачева, и высокого бледного — Пряслова. Оба были уже приговорены к смертной казни за другие дела и теперь спокойно относились к ожидавшему их суду и даже радовались ему, как случаю увидеть своих, подышать воздухом, пройтись по городу от тюрьмы до суда.

Калачев был приговорен три раза к повешению и теперь смеялся над судьями. Он знал, что ему оставалось жить всего несколько дней и что тюремное начальство дожидалось только окончания этого процесса, чтобы его повесить. Но с того раза, как его вывели из тюрьмы, он стал мотать свою богатырскую силу, какую до тех пор не могло сломить заключение. И чем больше он мотал ее, тем более, казалось, она входила в него, вливаясь годами энергии в оставшиеся часы и минуты жизни. Ум, чувство работали как никогда. Щеки его напружились, округлились и разрумянились; глаза сделались блестящими и красными от внутреннего огня и беспрерывной зрительной лихорадочной работы: снежные улицы, небо, серые сумерки тюрьмы, солдаты, лица крестьян, казалось, пылали в них, охваченные каким-то кровавым огнем, сжигающим жизнь. Иногда сил было так много, и так они были всеобъемлющи, что заслоняли собою все, и Калачев уже несколько раз кричал на улице: «Смотрите, вот Калачев идет!» Быстро вспыхивали мысли и словно перебрасывали через какую-то реку жизни легкий мост к смерти: выплывал план умереть не во тьме, на виселице, а средь бела дня перед народом, когда партию поведут в суд для выслушивания приговора в окончательной форме. Сделать вид, что хочет бежать, и пусть его тут же пристрелят: в этом тоже будет борьба и последний вызов.

Холодно, серыми глазами скользнул по лицам крестьян Пряслов. Когда-то он, будучи писарем в их селе, завел организацию, доставлял литературу и выработал план борьбы. Но, несмотря на все его усилия, вокруг все металось, шарахалось из стороны в сторону, то вырастая до дикой бесцельной отваги, то падая в бездну такого же дикого, беспричинного страха. Одних сослали или казнили; другие были испуганы до жалкого лепета и предательства. Правда, его будут помнить, но память о нем как тень ляжет на былое. Он уже и теперь затерялся для массы в хаосе охватившего ее ужаса, и никто не приехал свидеться с ним. Он знал, что будет один, и ни в чьем мозгу не запечатлеются его предсмертные слова, ни в чьих глазах не отразится скорбь по нему, ничье сердце не сожмется от жалости к нему. Ближе всех будет палач в черной маске, а дальше… глаза прокурора, священника, надзирателей, городовых, глаза, от которых, как от каменной стены, отскочит последний луч его сознания. А там, далеко, в темной деревне, когда узнают — испугаются, ничем не согреют его память… Мать будет «криком кричать» и биться. Но разве это то, что оживило бы душу, прошло бы перед казнью, как светлый мираж в степи?

В испуге скользнут бледные, безнадежные мысли: «Эх, и чего ему было надо! Чего недоставало? Кому лучше сделал? Сам погиб и за собою сколько потащил».

И ни у кого не вспыхнет ярким пламенем его душа… Притихнут, узнав о казни; и будут шепотом передавать о ней, бледнеть при громких вопросах, отговариваться незнанием.

К Калачеву также никто не приехал. С тех пор как его в первый раз приговорили, отец его пил «смертную» и уверял всех, что «Ванюха» жив, что его уже водили на казнь, а вместо того вывели подземными ходами в чужие земли и — много, много, года через три — он обязательно вернется.

Произошло движение. Конвойные, стражники вытянулись со строгими лицами; крестьяне попятились назад. В широко распахнутую дверь входили, ни на кого не глядя: тучный краснолицый генерал — председатель суда и двое судей: один — бывший кавалерист, другой — из армейских штабс-капитанов, уже дослужившийся чина подполковника за время пребывания военным судьей. За ними шел лет тридцати прокурор с испитым лицом и лысиной.

— Родные могут войти! — крикнул дежурный офицер. Крестьяне столпились у двери в зал; у них осматривали выданные из волости удостоверения и впускали по одному человеку на подсудимого, через что многим пришлось остаться в передней.

Началось чтение длинного обвинительного акта. Серая скованная масса сидела, не шевелясь, на черных скамьях. За короткими сухими фактами, иногда за одним словом его, перед нею вставали целые картины яркой жизни: веселая дерзость нападений, смертельная опасность погони, вызов всему, о чем нудно, жестко напоминал им обвинительный акт.

Вот белесоватая степь крутится в поземке. Вдали во тьме слышны крики, набатный звон. Калачев, взвалив на плечи раненного в ногу Пряслова, бежит прямиком по снегу, бросив дорогу, по которой сейчас помчится погоня: в станице ими убито два казака — при попытке арестовать их в тот миг, когда они вчетвером садились в сани, чтобы догнать ехавшего в монастырь с деньгами казначея. Один из товарищей также убит, другой скрылся, пользуясь темнотой. За ними уже числился длинный ряд дел, и за их головы назначена награда.

— Брось меня! Пристрели! Спасайся сам! — молит Пряслов, чувствуя, как кровью наполняется сапог, и видя, как она смачивает ноги Калачева. — Все равно не уйдем.

Калачев кладет товарища на снег, сбрасывает с себя куртку, полуголый рвет окровавленными руками рубашку на бинты и вяжет ими раненую ногу товарища. Крутит поземка; холодный ветер пронизывает разгоряченное тело: полушубки брошены на постоялом дворе.

— Пристрели. Замерзнешь. И там схватят, куда придем: в крови все. Спасайся хоть ты.

— Погибать так вместе, — решительно отвечает Калачев и опять несет на себе товарища. Как во сне слышит Пряслов лай собак, потом словно опускается куда-то в глубокую воду и теряет сознание.

Чуть свет казаки окружили ригу, где спрятались беглецы.

— Сдавайтесь! — кричат голоса. — Не то живьем сожжем.

Калачев отвечает выстрелами. Казаки ворвались, лишь когда были расстреляны все патроны. Это была последняя облава на них.

— «Благодаря только агентам сыскного отделения, — слышится размеренный голос, — удалось открыть в селе Красный Гай преступное сообщество, поставившее себе целью вооруженною силой ниспровержение существующего строя и установление демократической республики. С сообществом этим два года безуспешно боролась местная полиция, не будучи в состоянии проследить в целом движения, охватившего несколько сел».

Перед подсудимыми встают эти агенты — в черных революционных рубахах, с широкими кожаными поясами, приехавшие к ним из города с паролем партии социалистов-революционеров и массою нелегальных листков и брошюр.

И опять перед ними картины: почет, с каким встречали агентов в селе — ведь от самого губернского комитета присланы, признавшего полезною деятельность их братства и решившего еще более повысить ее. Всего навидавшийся и наслушавшийся на войне Фоменко, обучавший в овраге стрельбе боевую дружину, первый принимает их как братьев в свою избу, водит по остальным братчикам, показывает склады оружия и знакомит с прочими сочувствующими движению крестьянами, которые видят в них какую-то новую, смутную, могучую силу.

Вот Тимохин отец, умерший с тоски, что сына приговорят к казни, всенародно облекает перед ними свои заветные мечты в детски наивные, сказочные образы: то он вышел на утренней зорьке к колодцу и только было нагнулся зачерпнуть из него водицы, глядь, стоит перед ним какой-то в накидке — в каких господа от дождя хоронятся, распахнул ее, и весь, как есть, увешан «левольвертами», ружьями, саблями, бомбами.

— Видишь? — говорит.

— Вижу.

— Таких-то нас много. Ждите и надейтесь.

И скрылся. А то еще, слышал он, кто-то из мужиков и все войско ихнее видел. Завязали ему глаза и повели. И долго вели — всю ночь. А когда сняли повязку, увидел широкую долину, окруженную горами, и несметное войско на ней. Костры горят, палатки везде пораскиданы. И сказали ему, что войско почти уже все собрано — не хватает немногого, чтобы было пятьсот пятьдесят пять тысяч. Как наберется ровно это число, так и выступят. «Передай, говорят, всем крестьянам, что ты видел и чтобы готовились».

Приезжие оказались хорошими чтецами. Они собирали крестьян и задавали им такие вопросы, от которых у них, как от выпитого вина, кружилась голова.

Две недели пролетели как сон.

Ночью изба Фоменко была окружена казаками. Страшными глазами взглянул он на гостей и сразу понял все. Схватил револьвер, чтобы тут же уложить их и себя, но курок только насмешливо щелкал: патроны были вынуты гостями еще с вечера. Он за другой, за винтовку — и там ни одного.

Забрали целых шестнадцать человек; оружием и литературой нагрузили две подводы. По дороге в тюрьму их всех жестоко били, в том числе «друзья», принесшие пароль.

«А все через себя, — встают взволнованные мысли, заслоняя слова обвинительного акта. — Сами пароль выдали: „зеленая ветка“, сами же и попались через него. Обошел подлец лавочник братчика Антона: прикинулся сочувствующим, книжек понадавал, что ему урядник принес для этого, и угостил. Тот и выболтал… Теперь-то все ясно».

Картины сменялись картинами, полные отваги, ненависти, жажды мести…

Вот перед ними другой товарищ: на всем ходу спрыгивает он с поезда и спешит к виднеющемуся вдали лесу. Поезд быстро тормозит; за ним спрыгивают замеченные им подозрительные люди и с криком гонятся следом. Впереди какой-то мужичонка на телеге; только бы добраться до него, и он спасен. Одним прыжком вскакивает он к нему и, приставя револьвер к голове, приказывает гнать. Лошадь мчится вскачь; пули свищут, как осы. Вот уже и лес, еще какая-нибудь верста, как лошадь падает со всех ног, уложенная наповал. Опять он бежит; другая пуля перебивает колено. Падает, вскакивает и, волоча ногу, спотыкаясь и опять падая, не чувствует боли. Голоса ближе; вот и опушка… Третья пуля пронизывает плечо; последняя разбивает череп.

Организация, охватившая несколько сел, как говорилось в обвинительном акте, была сломлена: одни казнены, другие сосланы в каторгу или томились по тюрьмам. Остатки ее разбежались по городам или образовали шайки, начавшие заниматься экспроприациями.

На скамье подсудимых был лишь ничтожный осколок былой организации. Атаман этого осколка, Ващенко, раньше один из деятельных членов организации, был также пойман и уже присужден к смертной казни. По настоящему делу он являлся лишь свидетелем, но так как у него развилась скоротечная чахотка и он доживал последние дни, допрос с него по этому делу был снят в тюрьме.

Начался допрос свидетелей со стороны обвинения…

В четыре часа был объявлен перерыв. Уставшие, голодные, выходили крестьяне из зала суда и смешивались с конвойными и стражниками.

— В петлю гонють, — слышался взволнованный, придавленный говор. — Урядник деньги обирал, выправить обещался, а теперь два часа кряду топил. Чего и не было — плел, перед начальством старался.

— Уж так топил, так топил.

— За што дюже так строго-то да немилостиво?

— Под какую страсть-то подводють, господи! Голоса устало стихали.

Бабы, закутанные в свои платки — несмотря на страшную духоту, опять уселись на лавки. Некоторые вяло жевали булку. Два мужика дремали, облокотившись на колени.

Рядом с Марьей, запрокинув голову на подоконник, развалился толстый городовой. Виден только его красный; мясистый нос и торчащие кверху усы. Он чувствует свою сытость, утробно доверчив и простодушно рассказывает о казнях, при которых присутствовал: о том, как ему приходится помогать укладывать в гробы казненных и складывать им руки, получая за это от палача по пяти рублей с трупа; льнет к бабам и томно жалуется им, что начальство совсем про него забыло и он с утра ничего не ел.

Стражник с бархатными глазами отыскал в темном углу Фиону, красивое лицо которой заметил еще днем, и, подсев к ней, ласково смотрит на спящего на ее коленях ребенка, зажав между ног заряженное ружье. Он страстно любит женщин и хорошо знает их психологию.

— Дальний? — прерывает молчание Фиона.

— Из Киева.

— Небось жена, дети есть?

— А как же: по десятке каждый месяц им шлю.

— Здесь-то ты почему ж?

— Нас девяносто человек с «губернии», самых способных, прислано сюда законам обучаться.

— Каким законам?

— Как, значит, государство понимать, и что такое преступник, и как с ним поступать. Здесь мы только по случаю бываем, по наряду… А ты все плачешь, — мягко скользнул он взглядом по ее лицу и темно-синим глазам. — Ты ведь Тищенкова?

— Его.

— Любила мужа?

Теплая волна осветила лицо Фионы:

— Святно жили&lt;ref&gt;святно — ''диалектн.'' — дружно, ладно&lt;/ref&gt;.

Стражник прильнул ближе.

— Как такую красавицу не любить?

— Старухой стала, — стыдливо потупилась Фиона.

— А мне тебя жаль, истинно говорю. Ради такой и я бы на всякое дело пошел.

Красивое лицо стражника, его крепкие мужские губы, властно покоряющий ласковый голос смутно волновали женскую душу, и Фиона ослабевшим голосом начала ему рассказывать про свою жизнь с мужем; про то, скольких они родили детей, и как отец радовался на них и любил их.

Тихие слезы неудержимо катились из ее глаз, и слова скатывались такие же — светлые, тихие, нежные…

«Не знает, кому тоску свою раздать», — думал стражник, слушая музыку женского чувства, которое сквозь дымку слез рисовало ей дорогие, неясные дали. Фиона подняла глаза, и в них мелькнуло отражение испуганного удивления, словно ей показалось странным, что муж не возле нее и не в селе или поле, а скованный, там, за дверью.

— Ужли враз после приговора и вешать? — спросила она упавшим голосом.

— Пустое, — нехотя отвечал стражник, которому не хотелось расстаться со сладкой истомой женской близости. — Тех, которые судом останутся недовольны, в другой раз судить будут, а если жалобе их и не дадут хода, так скреплять приговор еще главнокомандующему войсками пошлют. Может, тот помилует.

— Если бы так! Мне бы только знать, что жив-то он! Пусть зашлют далече! Уж я не думаю о том, чтобы жить с ним. Пусть никогда не увижу, да лишь бы знать только, знать, што жив-то он!

— Замешан-то он сильно. Да авось уцелеет.

— Так и закричала бы на весь дом.

— Кричи не кричи, этим не поможешь. Намедни в суде баба одна упала: сына к казни приговорили; рвет на себе рубаху, платок. Стали ее одевать. «Не хочу, кричит, одеваться, не буду. На што мне теперь одежа, коли его повесят». Так и вытащили на мороз; не знаю, что там с нею было.

— Часто у вас кричат?

— Случается. А то вот молоденькая одна, городская: жениха приговорили к повешению — тоже упала; думали, обморок с ней, а она яду хватила, и ему каким-то манером ухитрилась еще раньше в папиросе передать. Смотрим, и он хлопнулся. Пока то да се; за доктором послали — оба готовы.

— Господи! Што только деется, што деется!

Стражник не отвечал, припоминая растерявшихся судей, испуганных конвойных и словно выросших вдруг арестантов, которые, гремя цепями, сплелись вокруг бившегося в агонии товарища, тянувшего за собою на пол скованного с ним. Тот обнимал его. А в глазах и изменившихся лицах арестантов было что-то до того торжествующее и вызывающее, что он на минуту даже залюбовался на них.

Публику удалили из залы, и по лестнице и коридорам долго носился взволнованный шум голосов, криков, плача.

— Ох и страшно ж!.. А им… еще страшнее.

— Ну, не так, как это кажется, — ответил стражник. — Мы ведь от них скрываем; никогда не говорим, в какую именно ночь… не пугаем… Но только они и сами не спят: днем отсыпаются, а по ночам чуть где стукнет, вскакивают, как один. И не к нему идут, а он все думает — сейчас его брать.

— Да разве ж к этому привыкнешь?

Стражник задумчиво смотрел перед собою. Мысль его кралась по коридору тюрьмы, вбирая в себя знакомые ему двери, «глазки», стражу на часах и даже его шаги, такие простые и естественные, от которых переставало биться сердце приговоренных, останавливалась кровь, наливаясь в руки и ноги и приковывая человека к месту каким-то страшным ударом, который сразу уничтожал в нем силу, накопленную на всю жизнь, убивал до казни. И часто на виселицу вели не живого человека, а какую-то шатающуюся, бессознательную тень…

Иные от этого удара сходили с ума. Другие резали себе горло отломленными ручками чайников, вешались на лоскутьях платья, обливали себя керосином, кидались головой в «парашу». Третьи шумели, «калили» бога и начальство, словно стараясь пробить этим какую-то брешь в душах участников их казни.

— И ты… видел? — дрожа, спросила Фиона, не договаривая мысли.

— Доводилось, — подымая плечи, проговорил стражник.

— Да как же ты? — заметалась женщина, откидываясь от него в угол, чтобы не прикасаться к его шинели. — Как же ты… мог?

— Из веры.

— Из ве-ры?.. Да рази ж господь велел убивать? Его самого, батюшку, распяли.

— Тебе этого не понять.

— Дадут им причаститься-то? — робко спросила Фиона.

Стражник снисходительно улыбнулся:

— Причастника вешать нельзя, крест дадут.

Наступило молчание.

— Правда, что скованными вешают?

— Правда.

— А как же перекреститься-то?

— Это уж как знает. Руки не вплотную сковывают.

— Неужто и на тот свет в кандалах идут?

— На руках — замком заперты, а на ногах наглухо заклепаны.

— Матушка божия! — воскликнула Фиона, чувствуя, что не может больше обнять всего ужаса и всей тоски, переполнившей сердце. — Да каково же тебе было смотреть на твоего распятого сына! Да подкрепи ж ты нас!

Она не видела больше ни стражника, ни остальных, бывших в комнате.

Стражник встал и, выпятив грудь и расправляя ноги, подошел к Дарье, вокруг которой толпились конвойные солдаты.

Покойные, темные, они плотоядно смотрели на нее, подмигивали ей, подталкивали друг друга и хохотали над своими вожделениями, сильные общим чувством.

— Хоть посидеть-то рядышком, — стаскивая товарища, сидевшего возле Дарьи, и приваливаясь к ней, проговорил один при общем взрыве смеха. — Когда нам придется. Теперь по случаю хоть.

— Га, га, га.

— Отойдить, обрыдли! — скаля зубы, бросала им Дарья.

— Га, га, га.

— Чи вы бабы сриду не бачилы? Лизуть, як репехи до собаци!

— Ги, ги, ги.

— Мужа повесят, выходи за солдата замуж. За солдатом жить хорошо.

— Тьфу!

— И, ги, ги, ги.

— А ежель на вечную сошлют, може, за им пойдешь?

— Чего я там не бачила?

— Свиданья будут давать, а на что другое не надейся, мамочка.

— Чистое яичькя! — не выдерживает какой-то прыщавый солдатик.

— Нет, ты послухай, што я тебе скажу, моя дорогаичка, — обнимая Дарью за плечи, шепчет ей на ухо третий.

— Не лизь: у пыку дам! — отшатывается Дарья&lt;ref&gt;пыка — ''укр.'' — морда&lt;/ref&gt;.

— Га, га, га.

Дарья, как отуманенная, смотрит перед собою тяжелыми, остановившимися, злыми глазами, продолжая скалить зубы, словно огрызаясь от циничных шуток и вызывая взрывы довольного смеха.

В стороне несколько конвойных молчаливо наблюдают сцену. Они знают, что в их команду попадают обыкновенно самые темные, самые несознательные — такие, которые даже слово «арестанты» не научаются правильно произносить за всю свою долгую службу в ней, а говорят «рестанты». Они знают также, что те животно веселы всегда и ничего не видят и не слышат из того, перед чем дрожит порой и бессильно бьется их слабая мысль, придавленная силою воинского долга, заставляя их уединяться, молчать, бледнеть и вздрагивать при виде начальства, его внезапных вопросах, и чувствовать себя страшно запуганными. Они привыкли к грубым шуткам своих товарищей, их грубому, как сама казарменная жизнь, открытому половому разврату и, казалось, ничему уже не удивлялись.

— Подождали бы хоть, когда повесят, черти, — холодно проговорил один из них.

Тьма гоготала. Она забыла службу, суд, страшную комнату, где томились подсудимые в ожидании смертного приговора…

Тускло светят лампочки. В табачном дыму, духоте человеческих испарений толкутся серые, сливающиеся фигуры. В глубине просторной комнаты виднеются койки для дежурных, охраняющих здание суда. На них валяются в самых непринужденных позах. Конный стражник, раскинув согнутые в коленях острые ноги, мечтательно играет на одной из них своею плеткой. На столиках между ними идет «трынка». Слышатся громкие восклицания: «Хлюст! Замирил! Две под тебя!», циничные возгласы, взрывы хохота.

Несколько конвойных вылавливают деревянными ложками из ведерок холодные остатки щей, принесенных арестантам.

Обнаженные сабли, ружья в козлах посреди комнаты, отдаленное звяканье цепей — все напоминало какой-то военный постой или бивуак на поле сражения.

В тусклые окна светился залитый электричеством город.

С утра опустевший и замолкший на ночь дом снова наполнился солдатами, стражниками, закутанными женщинами с бессонными тяжелыми глазами, сдавленным говором и звоном кандалов, от которого крестьяне вздрагивали, словно просыпаясь от сковывавшей мозг и тело усталости.

Калачева не было среди пригнанных арестантов. Тюремному начальству донесли, что накануне, когда партию выстроили вечером у суда, чтобы гнать обратно в тюрьму, он, после обычного предупреждения арестантов старшим конвойным — вести себя смирно дорогою, иначе к ним будет применено оружие, крикнул: «Так што ж! Равно помирать-то!»

Начальство хорошо знало психологию «смертников». По этому крику, а также всему поведению Калачева накануне оно догадалось, о чем он замышлял. Ему вместе с прочими велели идти в суд, но вместо того врасплох схватили в его одиночке, связали и бросили в темный глухой карцер, откуда не долетало ни одного звука. Там он должен был пробыть весь день, а в ночь решено было его повесить. Заодно решили повесить и Ващенко, и еще одного, Петрова, осужденного вместе с ним.

Дарья ласково смотрела сегодня на своего мужа, когда конвойные вели его мимо нее во двор. Вчера, когда она вместе с другими бабами провожала арестантов до тюрьмы и партия уже входила в ворота, муж ее, обернувшись, крикнул ей: «Приди ще!» Она ясно расслышала эти слова сквозь его рыдающий голос, и они всю ночь стояли перед ней.

В карих глазах ее светилось что-то теплое; на лицо легла неуловимая мягкость.

— Одирвав ты мие серце от печенок, — кинула она ему, когда его вели обратно.

— А я б свие умисте з печенками для тебе вырвав, — отвечал муж.

Дарья притихла и сидела как пришибленная. Признание, сорвавшееся у самолюбивого мужа, за полтора года сиденья в тюрьме стосковавшегося по ней, еще более ударило по сердцу, нежели вчерашнее рыдающее «Приди ще», напомнило наполовину забытое, прежнее счастье, встало мучительными, нежданными вопросами.

— Пийду з им, — решила она вслух, — як ни повисять.

— Ну, бабы! — глядя на просветлевшее лицо вчерашней «скалозубки», смеялись конвойные. — Вчера за солдата замуж собралась выходить, а нынче ее от прежнего не оторвешь.

— Та вин же сам вилив, — виновато оправдываясь, улыбалась Дарья.

В переднюю вошла небольшого роста пожилая баба и остановилась на пороге комнаты, где, как и вчера, толпились конвойные и стражники. Выцветшие голубые глаза ее остро окинули присутствовавших и остановились на противоположной двери, ведшей в зал суда.

— Мать, мать атамана шайки, — пронесся шепот.

— Где? Какая? — спрашивали любопытные, не видевшие ее ранее.

— Вон, что в полушубке у двери стоит.

— Лядащая-то?

— Она самая.

— А я-то думал… мать атамана…

Серая масса делилась замечаниями, рассматривая вошедшую. Бархатные глаза красавца стражника расширились и загорелись.

Ващенко продолжала смотреть на запертую дверь, словно видела за нею что-то такое, перед чем не смел дрогнуть ни один мускул ее измученного, застывшего лица.

— Скоро перерыв? — спросила она у проходившего мимо дневального.

— Через час, не раньше. А что?

— Да нельзя ли будет как-нибудь генералу сказать, чтоб дали мне пропуск к сыну. Я мать Ващенко. В тюрьме сказали — к нему обратиться.

— Хорошо, скажу писарю, он доложит.

Около стояла табуретка. Ващенко села на нее и по-прежнему не обращала ни на кого внимания. Но вот ушедший вовнутрь взгляд ее словно зацепился за настороженно впившиеся в нее глаза стражника, потемнел и замелькал быстрыми искорками.

«Узнала», — подумал стражник.

И перед обоими встала связавшая их когда-то картина: осенний ветер, дождь; в избу к Федосье Ващенко пришел ее сын, два года скрывавшийся от полиции.

— Мамочка, — проговорил он печально. — Устал я бегать, как собака. И холодно. Все у меня болит. Желается мне заночевать хоть одну ночку дома, около тебя.

— Ох, сыночка, выследят! Ох, заберут! — борясь с желанием пригреть и приласкать сына, шептала в страхе мать.

— Хоть одну ночку, мамочка. Неужели так тут и случится? Всего одну только.

Он лег на теплую лежанку и вскоре уснул. Затеплив лампадку, мать вглядывалась в тонкое, похудевшее лицо сына, черные пряди волос, свесившуюся с лежанки руку, ловила его дыхание, прислушиваясь ко всем шорохам на улице… И из глубины настороженного чувства робкими тенями тянулись воспоминания былых, разбитых надежд.

Пригревшись, сын сладко спал.

Наружи послышались быстрые чмокающие шаги, и сразу под окнами, в сенях, дворе выросли громкие крики: «Отворяй!»

Дверь сильно затрясли.

Мать ахнула, хотела крикнуть: «Сыночка, приехали!» — но голос не слушался, издавая какие-то смешные звуки: п… п… п… п… Сердце замерло, ноги приросли к месту.

Дверь с грохотом сорвалась с петель.

Что-то большое, шумное ворвалось в избу. Мать видела лишь, как черный стражник одним прыжком очутился возле сына и, навалясь на грудь, схватил его за руки.

— А, попался! Теперь не уйдешь от меня! Мой! Связать его! Обыскать! — командовал он. — Довольно ты меня помучил!

И было столько торжества, столько дикой радости в словах, самых звуках его голоса, что к матери сразу вернулось потерянное самообладание. Ей вдруг представилось то, о чем она не смела даже подумать все эти два года — виселица, грозившая сыну. Страх, жалость, мольбы за него — все поглотилось ужасом блеснувшей мысли; а на место растерянности и страха вставало что-то до того покойное, от чего веяло холодом могилы. Зубы стучали, как в лихорадке; дрожь трясла тело, а мысль, словно торжествуя, подсказывала какие-то дикие, злорадные слова, в которых были гнев и ненависть, вызов и безграничное отчаяние…

Неимоверным усилием воли стараясь быть покойной, она подошла к сыну и, словно не замечая стражников, медленно говорила ему:

— Не спеши, не спеши, сыночка. Сперва одну ногу обуй, потом другую.

Она чувствовала, что говорит не то, и цеплялась не столько за слова, сколько за тон своего голоса, как за силу, которая должна была передаться и сыну и поддержать его.

— Я те тут поговорю еще! — крикнул стражник.

— Хорошенько, хорошенько обувайся, сыночка, — словно не слыша грозного окрика, говорила мать.

— Прочь! Нагайки захотела, ведьма!

Сыну не дали как следует одеться и вывели на улицу. Мать выбежала провожать его, увидела верховых с ружьями, телегу, на которую бросили связанного сына, хотела что-то крикнуть, но ноги подкосились, «ударил ее поморок»&lt;ref&gt;поморок — ''диалектн.'' — обморок&lt;/ref&gt;.

С тех пор как взяли сына, она словно оглохла и ослепла, вся уйдя в прошлое. Перед нею был лишь он. Она видела его еще ребенком, слышала его голос, которым он трех слов не мог сказать, чтобы одно из них не было нежное, ласковое «мамочка».

Вот она, недавно вторично вышедшая замуж, везет его, восьмилетнего мальчика, из дома вотчима в Ростов — отдать в ученье сапожнику, своему брату. Тихий, робкий мальчик растерялся от шума большого города и забился под крыльцо постоялого двора, умоляя мать везти его обратно.

Вот он, уже юноша, идет к ней степью. Она издали видит его высокую, стройную фигуру, выбегает ему навстречу, радостно бьющимся сердцем измеряя каждый его шаг. Как он вырос за эти восемь лет, что она не видела его, какой стал пригожий, да «ствольный», да нарядный в своем городском платье.

— Мамочка, ты звала, вот я и приехал, — слышит она его радостный голос, — не ослушался тебя.

Они сели на пригорке, в виду села, и он весело рассказывал ей, какая ему была привольная жизнь с тех пор, как он переехал в Одессу и попал в книжный магазин. Как много читал там книжек и узнал хороших людей.

— Тут, мамочка, такие есть, — указал он на принесенный в числе вещей узелок, — что, если узнают, достанется мне. Но если бы ты знала, какая в них правда, какая ужасная правда, мамочка!

Она слушала его и с тайным страхом косилась на узелок; потом стала рассказывать, как тосковала по нему день и ночь, с тех пор как его крестная мать, умирая, видела сон, будто оброс он весь мохом — с этого и тоска началась.

Когда они переходили реку под самым селом, мать стала упрашивать сына бросить в воду страшный узелок. Сын говорил, как он любит книги, как мечтает открыть их правду другим, — но мать продолжала настаивать.

Узелок скрылся под водою, а сын грустный шел рядом с матерью и боязливо, как она раньше на книги, посматривал на приближавшуюся избу вотчима.

А вот и он сам, словно еще более угрюмый и нелюдимый, чем был прежде.

Вечером Федосья зорко следила за сыном с печи, стараясь запечатлеть все его новые, невиданные еще ею движения. Вот он молится богу. Она приподнялась и замерла, объятая ужасом: сын «бил поклоны», но не крестился. Она слышала от людей, что пошли такие — в бога не верят, церковь не признают, причастия не принимают и ругают правительство. «Неужто и он?» — мелькнула мысль, смешиваясь с чем-то кошмарным, чего не принимало чувство матери.

— Сы…но…чка, да никак ты в бога не веришь! — вскрикнула она каким-то воющим голосом, в котором дрожали неимоверный страх, мольба и горе.

— Чего ж ты так испугалась? — обернулся он к ней, светлый и ласковый. — Бог, он во мне, мамочка.

— Нет, ты крест, крест клади.

— Да не все ли равно? Не в кресте сила. И он опять засмеялся.

Мать долго не могла успокоиться.

А наутро он весело принялся за работу: ловкий, сильный, скоро вскопал огород, натаскал глины матери избу мазать — лошади не было.

— Еще что сделать, мамочка? Ты устала, — слышались его ласковые слова, — уж старенькая; одна во всякий след. Дай помогу, мамочка.

Мать чувствует, как тает от его ласки тяжесть ее неудачной жизни со вторым мужем.

А перемежилась работа, он уже на улице, рассказывает: отчего идет дождь, отчего гром и молния, где какие государства есть и как живут в них.

Стал собираться около него народ; стали на селе поговаривать, что Ващенко в бога не верит.

Стала мать тосковать.

— Зачем ты, сыночка, все это рассказываешь?

— Да ведь это ж все правда, мамочка.

— Не нужна мне твоя правда; мне нужен ты. Ты ведь один у меня. Скрепись, не рассказывай, прошу тебя.

— Не буду, не буду, мамочка.

А сам за картуз и опять на улицу.

— Мама! — запыхавшись, вбегает приемная дочь. — Петя там опять что-то рассказывает!

Мать бежит на улицу:

— Петя, дорогое мое чадо, ведь ты же мне обещал! Ты ж обещал! Пойдем.

— Постой, постой, мамочка. Сейчас. Дай только досказать.

— Идем, идем.

— Одно только слово, всего.

— Што это он там болтает? — угрюмо встретил ее вотчим. — Меня уж стражник пытал. Захотел пропадать, пускай один пропадает, а то и нас попутает.

— Што ж ты сказал ему?

— Што народ говорит.

— Ах, чо ж ты наделал! Да зачем же ты это? Предатель ты, предатель. Заберут теперь моего Петю! Ох, заберут! Ох, заберут!

— Так пускай он не выражает таких слов.

— Да каких? Каких?

Вотчим упрямо молчал.

А дня через два кто-то ночью подошел к окну и стал смотреть в избу. Светила луна. Мать видела прильнувшее к стеклу лицо и тень еще кого-то, притаившегося у плетня. Неслышно, как привидение, скользнула она в сени, разбудила сына и выпустила его во двор.

Тени сошлись, постояли и скрылись.

С этой ночи мать перестала спать, а сын начал хорониться в сараях, ригах, ометах соломы соседей.

Когда заметили, что он скрывается, стали примечать каждый шаг. Молва росла.

Ващенко нанялся кашеваром к чабанам. Жили в курене; кругом расстилалась беспредельная степь; в синем небе реяли коршуны; томила истома, зной. И степь, и пугливые отары овец накладывали на рослых загорелых чабанов какую-то ровность, покой. Говорили мало: когда же кто-либо принимался играть на жалейке, звуки были такие же ровные, как степь, легкие, как ветер на ней, меланхоличные, как зори заката.

Ващенко стал видеть сны. Раз даже не вытерпел, прибежал к матери и рассказал ей:

— Вижу я все, мамочка, какие-то сады, реки быстрые, леса дремучие и все ищу какого-то правосудия. И нынче ночью тоже пришел я будто в какой-то большой сад, цветы там разные, птички поют. Хорошо как, и сказать нельзя. Смотрю, и ты там стоишь, а одеянье на тебе из одних слезок, и катятся они, а не спадают, — вроде как риза на тебе. И лицо у тебя светлое, пресветлое… Мамочка, сады эти — они будут на земле; будет, мамочка, всем счастье; будем любить друг друга. Придет и до нас правосудие.

Ушел, а мать плакала.

Дошло до помещика, что у него чабаний кашевар в бога не верит.

Призвал, спрашивает:

— Ты, говорят, в бога не веришь? В тюрьму, видно, захотел.

— А вы верите, а из людей кровь пьете.

Подскочил, ударил. Велел вытолкать за околицу; грозился собаками затравить.

Пришел домой. Вотчим встретил «сумерками». Сели ужинать. Вотчим молчит. Мать видела, что у сына дрожат руки и лицо то бледнеет, то покрывается пятнами. Она знала, что сын «стыдлив на еду», и ломала голову, как облегчить его положение.

— Надо бы под капусту огород унавозить, — обратилась она к мужу.

— Давайте, батя, я завтра это сделаю.

— Обойдется и так.

— Вот кизяки у нас тоже на исходе.

— Ну, я начну кизяки готовить? Хорошо, батя?

— Без тебя приготовятся.

Сын положил ложку, а наутро чуть свет собрался уходить, завязав в платок краюшку хлеба.

— Куда ты, сыночка?

— И сам не знаю.

Наступила осень, зима, опять пришло лето, от сына не было вестей. Мать таяла, упрекая мужа.

Ровно через год сын пришел опять, на этот раз с одним узелочком.

Глянула мать, а там только книги.

Рассказал, что жил в Москве на фабрике — больше прежнего хороших людей узнал. Заметили на одной сходке, выслали под надзор в Орел. По три дня не ел, работы просил — не дают. «Ты, говорят, против нас пошел, а наш хлеб хочешь есть». Стал разносить по селам прокламации. Выследили; пришлось бежать.

Опасаясь ареста, опять начал скрываться по соседям. Больше прежнего пошла молва. Стражники то и дело стали заглядывать под разными предлогами в избу вотчима.

Надо было уходить. Но куда? Срок паспорту истек; за новым — сказали матери из волости — чтобы сам явился. Было ясно — хотят арестовать. Нанялся к карусельщику играть на гармонике по ярмаркам. Но карусельщик велел как-то надеть шапку с бубенцами и трясти ею перед народом. Показалось обидно; расчелся. Опять пришлось вернуться в село и скрываться в нем.

Мать издали следила за сыном: знала, где он был, что говорил, где ночевал; в каком конце села пьянствовали стражники; у кого расспрашивали про него, — и предупреждала от опасности. Знала, где и как он ушел от них: как они пришли раз по указанию в одну избу взять его и застали там — в избе, кроме него, была только «молодайка» — и как он схватил из люльки ее ребенка и стал носить его, укачивая и приговаривая: «Спи, спи, дочка», а его матери велел «сбирать обед». Стражники были новые и приняли его за хозяина; перерыли все вверх дном в горнице, лазили на чердак и ушли, пожимая плечами.

Мать видела, что сын не может строго выбирать людей: кто скрывал его, становился товарищем, вносил свои счеты, требовал удовольствий, денег. Накатывался какой-то огромный клубок, опутывал сына и катил к пропасти. Удержаться не было ни сил, ни возможности.

Начались экспроприации. С разных сторон стали доходить вести об удачных нападениях на усадьбы помещиков, винные лавки, купцов, кулаков-крестьян. Страсти разыгрывались. Удача предприятий туманила голову, а тьма переделывала их по-своему: создавала героев, сказочные подвиги, толкала на новые.

И скоро по всей округе уже гремело имя «славного разбойника» и носились изменчивые, призрачные картины, полные творчества бездольной жизни, обид, глубоко затаенной мести.

То узнавала мать, что для поимки сына приехало двадцать сыщиков из города, что хотят во что бы то ни стало «выбить» его из большого родного села, где борьба с ним была трудна.

Превратясь вся в слух и зрение, она улавливала в окружавшем ее водовороте страстей сочувствие к сыну. Ей чудилась погибель его в тысячах случайностей: жадности и страхе односельчан, любопытстве и болтовне жинок, их доверчивости; в самых ничтожных мелочах. От вечного прислушивания вырастали крики в ушах: ей казалось, что это ловят ее сына. Мелькала ли где тень, ей чудилось, что это пробежал «он» без пристанища и ищет материнского взгляда. В нищей братии, которая повадилась ходить к ней за подаянием и проситься ночевать, она по тонким приметам видела переодетых сыщиков. Имя Христа, с которым они входили; лохмотья, жалкое смирение, простодушная глупость забитых людей — казались ей предательскими: во всем таился обман, не знающий пощады, острый выслеживающий взгляд, который словно клал свои страшные таинственные приметы на стены ее хаты, на вещи сына, на образа, перед которыми, ползая по ночам в смертельной тоске, мать выдавала тайны сына… Ноги ее почти отнялись от нервной потрясающей работы, какую могла вынести только мать.

А наряду с этим ее верования, вся жизнь приниженности и нужды претворялись во что-то новое, в какую-то неведанную раньше силу, и образ «разбойника» перевоплощался в ней в лучезарные одеяния материнской мечты. По одному слову, намеку, выловленному из ужаса и мрака окружавшей жизни, стоустой людской молвы, сонному видению, вокруг страшного имени плелись и создавались нежные краски, полные творческой красоты, ее радовало, что разбойника, за голову которого уже была назначена крупная награда, любили дети и лазили к нему играть, когда он лежал, завешанный тряпьем, где-нибудь под чужой кроватью, скрываясь днем от всех взглядов. Ее умиляло, что он «прост», что такому-то купил корову, другому самовар, третьему дал денег снять землю, что он «милостив без конца». Она слышала, что его товарищи уличили двоих из односельчан, недавно приставших к шайке, в предательстве и, заперев их в заброшенной угольнице, товарищеским судом присудили к смерти. Сын страшно тосковал и не спал ночей. Ему казалось, что уличенные лишь из страха перед истязаниями согласились на измену. Они умоляли его помиловать их, взять опять в шайку и клялись погибнуть вместе.

Поверить им, уговорить товарищей простить их и взять с собою — значило открывать им и дальше свои планы и людей, у которых было пристанище. Отпустить — отравить шайке новыми заботами, подозрениями последний час отдыха.

Затягивалась какая-то мертвая петля.

Шел третий день; томились приговоренные, томились и приговорившие. Атаман сидел, опустив голову.

— Есть у бога сад, — обратился он к товарищам, — и много в нем всяких цветов: душистых, махровых и простых, и всем им хочется солнца. И они в этом саду, — указал он на приговоренных. — Ужели мы вырвем их из божьего сада; они такие же темные, какими были мы? Помилуем их.

Товарищи угрюмо согласились.

Один из предателей был бос. Стояла осень. Сын снял с себя сапоги и отдал ему.

И чудились матери во всем этом вещие сны сына о садах и правосудии, какого он искал тогда.

Помилованные пришли к стражникам и открыли все, что узнали. Началось еще более жаркое преследование. Шайка металась, как в огне.

Как-то вечером Калачев встретил на улице одного из предателей и двумя выстрелами уложил на месте.

— Мамочка, — сказал сын, когда они сошлись ночью в густом тальнике у реки, — я хочу жениться.

Мать удрученно молчала. Женить сына было ее заветной мечтой, но теперь и эта мечта принимала странные, тревожные образы: какую и где мог сын высватать себе невесту, когда на нем, в воображении всех, уже лежала петля.

— Кто ж она, сыночка? Голос ее испуганно дрожал.

— После убитого вдова осталась с ребенком — так я ее возьму.

— Да когда ж ты?.. — мать хотела сказать «спознался с ней», но не договорила.

— Нет, мамочка, у нас ничего не было. А только куда ж ей теперь, бесприютной, с ребенком? А вдовою она через нас осталась.

— Да она ж первая тебя выдаст! — воскликнула пораженная мать.

— Я так к ней подойду, мамочка, что не выдаст: я ее сына воспитаю, человеком сделаю.

Они долго сидели в тальнике. Сын рассказывал матери, что уже все товарищи согласились уехать куда-нибудь — в Сибирь, на Кавказ — и купить там землю. Туда же перевезти всех хороших людей из села и соединиться всем для новой жизни.

Было решено везти туда: глухую бабку Акулину — для присмотра за призрачною птицею; деда Агафона, «мастака» заговаривать от змеиных укусов и зубной боли, знающего привычки старых домовых и умеющего разгадывать их предсказания к добру и худу.

— Выстроим себе там, мамочка, четырехэтажный дом и будем все проживать в нем. Дом будет виден издалека, и всякий, кто захочет отдохнуть в нем, пусть смело идет к нам. Мы всем будем рады.

Мать уже слышала, что некоторые жинки успели поругаться из-за тех мелочей, какие, по мнению одних, были необходимы, по мнению других, лишни в жизни в неведомой стране. Бабка Акулина говела перед призрачным отъездом в призрачные края. Дед Агафон помолодел лет на десять.

Дыхание сына ласкало впалую щеку матери. Она видела всю несбыточность его мечты и что ему уже не вырваться из опутавшего его клубка. Она сама раньше лелеяла мечту уехать с ним куда-нибудь подальше и даже, чтобы сделать ее реальнее, собирала ему украдкою от мужа в неведомую дорогу деревянные ложки, чашки, холсты; но теперь эти мечты были так же далеки, как тот четырехэтажный дом, о котором говорил сын.

Они долго засиделись в тальнике…

— Ващенкова, — подошел к ней писарь, — скорей! Сейчас генерал выйдет. Я докладывал ему.

Федосья вздрогнула и, сжимая в руках сложенный в трубочку платок, пошла за писарем. Лицо ее опять застыло.

В противоположных дверях показались председатель, прокурор и кавалерист-судья.

— Ваше высокопредседательство, — кланяясь генералу, заговорила Федосья, — дайте мине до сына хвиточек, — остатни часы доживае.

— Мать Ващенко? — строго спросил генерал.

— Мать, мать. Остатни, — уж я верно знаю.

— Как? Почему? Это никому не известно.

В густом голосе его дрожали растерянные, сбивчивые нотки. Тяжелые, усталые глаза тревожно забегали по комнате: к приговоренному к казни обыкновенно уже никого не допускали. Тюрьма не любила выдавать свои тайны и выработала целую систему приемов, чтобы сохранить их. Добивавшемуся свиданья отцу или матери осужденного тюремное начальство, смотря по его положению и характеру, то туманно и уклончиво, то уверенно и успокаивающе говорило, что их сына переслали в другой город для снятия допроса или что он болен и его нельзя беспокоить; то грубо отказывало, безо всяких объяснений.

— Кто же это мог сказать? — обиженным голосом проговорил прокурор, выдвигая еще более нижнюю челюсть. — Странно.

Отставной кавалерист смотрел на мать удивленными, неморгающими глазами.

— Да как же так? — уже внушительно заговорил председатель. — Этого, матушка, даже и мы не знаем.

— Я знаю, ваше сиятельство, — звенящим голосом отвечала Федосья. — Сердце матери все узнало. Я и ямы видела.

— Ямы, гм… Какие ямы?

— Куда положат моего сына. Три их. Либо в эту, либо в ту ночь конец ему будет. Я ко всему готова; только бы мне еще живого его захватить.

— Ну, хорошо, хорошо, — перебивая ее, заспешил председатель, словно стараясь оградиться от какого-то кошмара, выступившего перед ним в образе матери. — Вот тебе пропуск. Иди, иди.

— Покорно благодарю за милость.

Федосья не спеша свернула билет. От ее острого взгляда не ускользнула тревога, пробежавшая по лицам офицеров.

— Получила пропуск? — спросил подстерегавший ее на лестнице черный стражник.

Ему вдруг страстно захотелось поговорить с Федосьей. Четыре месяца он караулил ее сына в тесной, темной, без воздуха одиночке уездной тюрьмы, истомленного заключением и допросами, какими вымогали у него выдачи сообщников.

Четыре месяца стражник наблюдал, как разрушалась в нем крепкая молодая жизнь и как из ужаса повеявшей на него смерти вырастало в нем признание какой-то грозной силы, перед которой он часами лежал ниц, волнуя сердце стражника желанием достигнуть его душу. В ней чудилось ему смирение перед тем жестоким и властным, в чем видел он бога своего.

Он считал себя верующим.

Мать с ужасом отшатнулась от него и вышла на улицу.

Пестрая толпа, рысаки, витрины магазинов плыли перед ней, как обманчивый мираж. Сейчас она увидит сына, с которым не виделась год — с тех пор, как его перевели сюда из уездной тюрьмы.

Вот уже и низкие скученные дома, изрытые ухабами переулки, серые люди, солдаты; все чаще и чаще попадаются стражники, жандармы.

А вон за околицею, в стороне от дороги, и высокое четырехэтажное здание с черными на белом фоне стен совками над рядами окон, окруженное высокою каменною стеною.

Минуя полосатую будку и шлагбаум, Федосья прошла через двор в приемную.

Юркий, в новенькой форме помощник смотрителя с закрученными усиками останавливает на ней острый, испытующий взгляд, вертит в руках ее пропуск, пожимает плечами, снова вертит и скрывается в конторе. Она не замечает, сколько времени ждет его; не видит, что рядом сидят родные заключенных, ходят конвойные, надзиратели, жандармы; не слышит, как бьются о каменные стены, сливаясь в смешанный гул, многосотенные голоса, звон кандалов, бряцанье ружей, шаги часовых. Она представляет себе свидание с сыном, какое уже много раз видела и пережила в своем воображении в долгие бессонные ночи, и окончательно решает, чтобы не расстраивать сына, говорить с ним тем торжественным языком, каким писала ему в тюрьму письма. Готова уже речь, в которой должны быть следующие слова: «Благословляю тебя, чадо мое дорогое, принять смерть с верою и покаянием. Не отрицайся от бога, от веры, евангелия и креста. Там, сыночка, будет суд праведный; говорят, что страшный, только это неверно: страшный тут — от судей, а там от бога не страшный. Предлагаю тебе, сыночка, поисповедайся по-христиански и по закону божию, а впрочем, есть твоя воля на то, я тебя не принуждаю».

И дальше шли все такие же торжественные выражения, какие, по мнению матери, должны были подкреплять сына в его последние часы. За ними вставали и прятались другие, от которых жгучей болью схватывало и замирало сердце; но мать решила крепиться, не высказывать их и даже не плакать.

— Иди в свидальную, сейчас выведут, — дотронулся до ее плеча тюремный дядька.

Она пошла, высоко, неверно поднимая ноги, не чувствуя пола, и шла, пока не уперлась головою в решетку.

За другою, напротив, показался неясный, шатающийся облик, с трудом передвигавший гремящие кандалами ноги.

Неужто сын! Как ввалились его щеки, блестят глаза!

Федосья видела, как бессильно запрокинулась его голова, когда он поднял ногу на приступочку, с какой полагается разговаривать с пришедшими на свиданье.

— Сыночка! — вскрикнула пораженная мать.

— Здравствуй, мамочка, — послышался хриплый, неживой ответ.

— Ты ли это?

Она не могла вспомнить ни одного слова приготовленной речи и молчала. Молчал и сын, опустив голову.

За обоими стояли тюремные надзиратели, за сыном и сам смотритель тюрьмы — чтобы слушать их разговор, а молчание длилось… Казалось, ему не будет конца.

— Как твое здоровье, сыночка?

— Теперь ничего не болит.

— Как тебя кормят?

— Обед стали хороший давать за последние дни, только я его не ем… ничего не хочется.

Мать поняла, что перед ней был покойник, что сын двигался и говорил лишь по привычке.

— Сыночка, — возвысила она голос, — кланяются тебе репьевцы, и суходольцы, и погореловцы, помнят и любят тебя, и все тебя жалеют.

Слова были из тех, какие должны были остаться спрятанными где-то глубоко, глубоко, но они вырвались сами собою.

Яркие пятна выступили на щеках сына, грудь стала высоко, неровно вздыматься. Он хотел сказать что-то, но слова тонули переливающимся хлипом, руки дрожали, тело тряслось в лихорадке, бившей его приступами с самого утра.

— И я всем кланяюсь, — уловила мать. — Пусть живут за меня.

Он отдышался и вытер рукавом кровавую пену с губ.

— Сестру мою крестовую не кидай, воспитай ее, выдай замуж; она всегда будет до тебя пригортаться, и ты не останешься одна. Передай ей мой привет братский, и отцу названому, и всем, всем.

Голос был грустен; на глазах блестели слезы.

— Самовар сестре отдай, поддевку отцу… а картуз новый себе на память спрячь… Письмо мое тут, в конторе, тебе приготовлено… береги его; карточку тоже спроси… А вербу на огороде, что я посадил, не руби — пусть растет.

Мать поняла, что сын боялся затеряться и хотел на всем оставить свой след на земле; а ей хотелось как можно ближе подойти к ожидавшей его смерти, рассмотреть ее, припасть к сыну невидимкою в его страшную минуту. Утром для этого она была у тюремного священника и просила его сказать сыну на казни, что была его мать и целовала тот самый крест, который теперь он дает ему. Была у начальника тюрьмы и умоляла его обойтись с сыном на казни ласково и не пугать его.

— А я, сыночка, ты уж прости… я свое сердце жалею… Тебе, может, все равно, а для матери…

Она крепко сжала зубы, чтобы не разрыдаться.

— Ты уж крест прими.

— Хорошо, — ответил он еще грустнее.

— Какая на тебе рубаха грязная, сыночка, — як свята земля. Я привезла тебе новую, тонкую, и подштанники. Ваше благородие, — обернулась она к смотрителю тюрьмы, — нельзя ли моему сыну надеть на смерть ту рубаху?

— Нельзя.

— Хороша, мамочка, будет и эта, я ее недавно одел. Мать видела полосы пота на ней. Ворот был расстегнут, и сын несколько раз поднимал скованные руки и почесывал худую, тонкую шею.

— Отдай ее, пусть другой кто-нибудь за меня поносит… Мне теперь ничего не нужно… Доживаю последние дни… Помираю… и казнь мне назначили… Ну, пусть так, пусть я разбойник, атаман шайки, а вот Петров по одному делу со мною осужден на смерть, а я его в первый раз увидел в здешней тюрьме.

— Ващенко, кончай свиданье, не расстраивай мать!

— Ваше благородие, минуточку еще! — взмолилась Федосья.

Выбирать слов уже не приходилось. Надо было торопиться, боясь перерыва свидания, а сказать было так много, словно ничего еще не было сказано.

— Дорогое мое чадочко, сознайся мне: может, через меня ты теперь такую смерть принимаешь, потому что вышла я во второй брак. Говорил же ты мне: «Вывела ты меня на чужую сторону, в чистое поле, на буйный ветер, променяла на мужа своего».

— Ну, что теперь об этом поминать.

— Ничего, ничего, сыночка. Ты меня не жалей, говори правду, потому — я на воле, белый свет вижу, а тебе сырую землю приготовили.

— Ващенкова, не расстраивай сына!

— Томит меня неизносимая беда, тянет мое сердце. Простишь ли ты мне?

Она ухватилась руками за решетку, чтобы не упасть.

— Ващенкова, кончай! Пора!

— Сыночка, благословляю тебя, — словно защищаясь, заметалась мать, — не бойся. Будет еще суд праведный, — вспомнились слова из приготовленного вступления и опять пропали. — А только постыди, постыди ты перед смертью палача.

— Вывесть ее!

Она впилась в решетку, не чувствуя, как ее брали под руки, отрывали от железных прутьев.

— Прощай! Про-о-щай! Про-о-ща-й! Целую тебя в последний раз, — прильнула она губами к решетке.

Сын сделал то же.

— Прощай, прощай, мамочка.

— Сыночка! Сыночка! Сыночка! — вскрикивая все громче и громче, билась мать. Ей хотелось рвать на себе волосы, упасть на пол, умереть, но смутная мысль, что она может обозлить начальство и этим повредить сыну на казни, вязала рвавшееся сердце.

Ее довели до ворот. Переступая их, она услышала кандальный звон и бросилась назад.

— Куда! — загородил ей дорогу стражник.

— Дай, дай еще раз взглянуть на сына! Это на нем кандалы гремят! Я знаю!

— Вон! Больно много знаешь! Умрешь раньше времени!

Ворота захлопнулись. Что-то последнее оборвалось в сердце. Мать долго стояла на месте… обернулась, взглянула еще раз на ворота, мутным взглядом обвела тюрьму, черные совки под окнами и опять пошла на кладбище.

Оно было возле, почти за оградою тюрьмы. Густыми, сомкнутыми рядами стояли на нем сбитые по одному образцу — из двух заостренных кольев — некрашеные кресты с намазанными на них черными номерами. Под каждым номером значилось два покойника. Смерть собирала обильную жатву с переполненной тюрьмы и губернской больницы, и из экономии места в каждую могилу ставили по два гроба; когда же их не хватало на четное число, последний опущенный в могилу только слегка присыпался землею, иногда по нескольку дней дожидаясь товарища.

Ямы заготовлялись с осени, а чтобы земля в них не замерзала, до краев набивались навозом. Длинными рядами тянулись они перед окнами тюрьмы. Весною могилы проваливались; солнце пригревало мелко зарытые трупы, и ветер нес на тюрьму удушливый смрад разложения.

Словно кости самих мертвецов, серели издали наклонившиеся во все стороны тонкие кривые кресты. В некоторых местах они слегка расступались, оставляя неширокие полосы, совершенно незаметные со стороны: они были видны только из окон верхнего яруса тюрьмы.

Черная, тучная, перемешанная с навозом земля на них была сплошь взрыта и сливалась в какой-то безобразный нарыв, образуя вспухшие неровные поверхности. То были наскоро забросанные по ночам бескрестные могилы казненных.

Не было ни ограды вокруг кладбища, ни кустика на нем — ничего, за что бы зацепиться теплому, живому чувству. Ужасом заброшенности веяло от него, грязного, неряшливого, ютившегося за задворками каких-то притонов, лепившихся около тюрьмы.

Мать шла по одной из вспухших полос, проваливаясь и увязая в рыхлой земле. Сердце ее дрожало, ноги подламывались. Она только что видела сына, говорила с ним; он остался там, но был уже и здесь — частью этой гнойной земли.

Освященная веками, омытая слезами смерть, сливавшаяся с жизнью в вечном царстве, в сиянии и красоте, какую так знал и любил народ, она была тут другою, полною безмолвного ужаса, перед которым бессильно билась и холодела мысль и гасли вековые слова молитв и жалоб.

Вот и три свежевырытые ямы.

— О-о-о-о! — завопила мать, падая на насыпь одной из них и словно измеряя своим криком всю глубину своего горя. Из хаоса сбитых, неверных представлений с трудом вырывались мысли, которых нельзя было ни поймать, ни запомнить — так быстро являлись они и бесследно исчезали. Сознание то терялось, то возвращалось. Холодная земля липла к лицу, груди…

Когда Федосья села, то долго внимательно рассматривала комочки земли, приставшие к рукам, кресты, тюрьму, потом неуверенно поднялась, как поднимается человек, которого сбросила понесшая лошадь и он не знает — переломаны у него ноги или нет. Подошла к ямам, увидела на дне одной навоз; спустилась в нее, выгребла и выкидала комья. Одна из ям показалась мелка. Пришла мысль: положат в нее сына, просочится к нему вешняя вода, и будет ему мокро и холодно лежать в ней.

Захотелось вдруг вырвать могилу сына из ужаса этого места, отгородить ее своею ласкою, слезами. И мысли, взлелеянные веками народного горя, запросились сами собою. Мать черпала их, как воду из глубокой криницы, и они являлись по первому зову — сильные, красивые, чеканные.

— Не ты ль, ямочка, будешь моего сына спасать? — «закричала» она над могилою.
{{poemx1||fixed=3em|
Ты ль будешь его, как я, примовлять?
Нет у тебя ни одного окна, ни двери;
Не заходит к тебе солнце,
Не завевает ветер.
|}}

Она перешла к другой могиле:
{{poemx1||fixed=3em|
Может, ты, ямочка, будешь его пригревать,
Как я пригревала, как я привечала?
....................................................
.....................................................
|}}

{{poemx1||fixed=3em|
Скажи мне, могилка свята, не ты ли? —
|}}

спрашивала она у третьей.
{{poemx1||fixed=3em|
Сегодня я пришла к вам, могилочки,
И солнце вам светит, и ветер веет;
А завтра приду — уж будете вы закрыты;
Положат моего сына, засыпят сырою землею,
Навалят на грудь ему и на голову,
И не будет ему слышно никакого шума,
Ни голоса товарищей,
Ни звона колокола христианского…
|}}

Ей казалось, что она уже говорит с сыном тем загробным языком, который был теперь всего ближе и понятнее ей.
{{poemx1||fixed=3em|
Теперь мне своя — чужа сторона,
Все люди чужие.
Не придешь ты ко мне,
Не выглянешь из-за угла,
Не пробежишь нигде, нигде…
|}}

Смеркалось, когда она, шатаясь, шла с кладбища.

— Нынешнюю ночь будут моего сына казнить, — сказала она хозяйке грязного постоялого двора, стоявшего через дорогу, напротив тюрьмы. — Нет ли у тебя елею лампадку засветить?

Растрепанная, отекшая от пьянства женщина оправила лампадку.

— Господи! — молилась мать. — Будет мой сын в эту ночь смерть принимать свою страшную, будет смотреть в очи палачу… Пошли ему кончину легкую…

Других слов не было, и она только «била поклоны».

В соседней комнате долго ссорились, слышалась брань, и покойно спал отец Петрова, которого не допустили на свиданье с сыном, сказав, что его переслали в другой город.

Наконец все стихло. На лавках, полу лежали спящие, закутанные фигуры.

— Господи, да развали уж ты тюрьму и выпусти моего сына! — вырвался вопль. — Иль бы он умер до этой страшной ночи!

И опять «била поклоны». И опять не было слов…

Вышла на улицу. Через дорогу как в тумане мерещилась тюрьма. Над краями толстой ограды ложился слабым заревом свет с тюремного двора. Как гнезда высились над ней со всех сторон деревянные будки на столбах. На этот раз они были пусты: даже часовые не должны были видеть того, что делается во дворе.

Мать продолжала стоять на дороге, с невероятною силою напрягая слух, чтобы уловить, что делается «там»… Но ни единый звук не долетал до нее… Мелькнула мысль прокрасться к будке, влезть, взглянуть оттуда, броситься вниз, помешать… и исчезла: ужас творившегося на дворе словно переселился и в нее, сковал члены… Кругом все спало. В домах погасли огни. Около тюремной ограды словно ездила какая-то невидимая, призрачная стража…

По спине, казалось, водил кто-то холодною рукою: она сокращалась и дрожала бегающею дрожью. Испуганно бился живот и подтягивался к спине. Рубаха была мокра, а руки и ноги окоченели. Мозг, казалось, тоже окоченел и остановился на одной мысли: казнят.

Чтобы не потерять рассудок, Федосья входила в дом, смотрела на спавших, окна, образа, свет лампады… Молиться она уже не могла…

И она опять выходила на дорогу, боясь переступить через нее, как через какую-то грань, из-за которой уже нет возврата…

Когда она вышла в третий раз из дома, уже смутно светало. Она осмелилась подойти ближе к тюрьме и увидела свежий санный след от ворот на кладбище, всплеснула руками и закричала:
{{poemx1||fixed=3em|
Вот уж и санный следочек,
Вот уж проехал мой сыночек,
Вот уж и люди прошли.
|}}

А дальше что кричала — не помнила — и шла по этому следочку. Когда увидела заброшенные могилы, закричала еще громче:
{{poemx1||fixed=3em|
Матынька ты моя, святая земля,
Рано ж ты моего сына к себе приняла.
И заря тебе еще не светила,
А ты уж его собою прикрыла…
.........................................
.........................................
На то ль я его себе породила,
На то ли вскормила, вспоила.
На то ли во слезках купала,
Чтоб ему доля такая припала?
Другие-то матери убирают своих детей цветами,
А тебя убрали тяжкими цепями…
|}}

Кричала, пока не выбилась из сил. Сколько времени пробыла на кладбище — не знала. Оттуда опять пошла к тюрьме, долго кружилась вокруг нее, проходила туда, куда никого не пускают; узнавала там, где озлобленно хранят страшные тайны и нельзя вырвать слова. Останавливала жандармов, стражников, тюремных дядек, конвойных, и из их слов, часто испуганных, мимолетных, перед нею создавалась картина казни. Она узнала, что сына не переставала бить смертная лихорадка и его повесили в эту ночь только потому, что, по свидетельству больничного врача, ему оставалось жить всего день, два, и боялись, как бы он не умер до казни. Когда пришли его брать, он со страха весь обмочился и не мог говорить. Его вели под руки, и он шатался; и только что «засмырнули» веревкою, как он испустил дух, не висел и пяти минут. Когда же сняли, «совсем, совсем» походил на обыкновенных покойников, так что начальство даже сказало: «Ай да Ващенко, изо всех казненных один такой красивый».

«Побилив, як крейда&lt;ref&gt;крейда — ''укр.'' — мел&lt;/ref&gt;, и глазки закрыв, и губочки стулив», — думала мать, находя в том утешение, что сын «почти, почти», своею смертью умер. Она узнала также, что Петров, которого так жалел сын, почернел, как чугун, глаза окровянились и вылезли, и высунулся язык; а Калачев, приблизившись к палачу и мотая головою, словно хотел бодаться, так крикнул ему: «Здравствуй, палач!» — что тот в испуге попятился. Узнала, что Калачев долго бился на веревке, и так сильно, что тряслась перекладина.

Но в какую из трех могил положили ее сына, никто ей сказать не мог.

Мать опять была у священника и узнала, что сын принял крест; прошла к смотрителю тюрьмы и просила отдать письмо к ней сына и его карточку.

— Домой, домой поезжай, — отвечал смотритель, — карточка тебе не выдастся, а письмо на место пришлется. А в случае не получишь его, через три месяца можешь на имя губернатора прошение о нем подать.

Явилась мысль поставить над сыном крест, и стало как будто легче: находилась цель, для которой нужно было жить.

— Ваше благородие, — говорила она инспектору тюрьмы, — прошу я вас, дозвольте крест сыну поставить.

— Крест? Ему крест?.. Да ты с ума сошла! — закричал на нее инспектор и даже затопал ногами. — Этак он, пожалуй, и моих бы детей зарезал, а ему крест!

Пошла с тою же просьбою к председателю суда. Там её не приняли; к прокурору, и там получила отказ. Была у какой-то барыни; та, слушая ее, плакала и все хваталась за голову, говоря: «Нет, об этом я не могу просить мужа, мне вредно расстраиваться, я так слаба».

И велела прислуге напоить ее чаем с вареньем.

Жандармский полковник кричал на нее: «У, сука, какого сына родила! Креста захотела!.. Сейчас отправляйся домой, а не то — завтра этапом вышлю!»

— К живому к тебе не допускали и от мертвого из губернии гонят, — думала мать и шла дальше; еще кому-то что-то рассказывала; кто-то в ужасе бледнел перед нею; кто-то опасливо смотрел как на сумасшедшую.

А дальше все уже сливалось в каком-то кошмаре испуга, слез, насмешек и брани… Ходила без целили где была — уже не помнила. Прошла всю главную улицу; стояла на площади перед масленичной каруселью; почему-то купила булку и ела ее большими кусками.

А вечером почему-то пришла в суд, поднялась по лестнице и, когда увидела солдат, стражников, закутанных баб, вдруг вспомнила, что тут судятся товарищи сына.

В духоте и испарениях, в чаду лампочек по-прежнему устало двигались солдаты с ружьями, стражники и томительно ждали приговора родственники.

Судьи совещались.

Прошло еще часа два. Наконец двери суда отворились; желавшие слышать приговор стали входить в зал.

Он был пуст. Среди грязных, облупившихся стен ярко горел длинный, красный стол. Дежурный офицер с холеными усами ходил взад и вперед перед тусклыми окнами, да в дверях с трех сторон стояли солдаты.

Крестьяне, не присаживаясь на расставленные скамьи, жались к стене, друг к другу. Сердца бились пугливым ожиданием, каждая минута казалась долгой, тяжелой. Прошло еще с час. Темная усталость сковывала болью мозг. Многие зевали.

Раздалась команда ввести подсудимых. Блеснули лезвия сабель, показались серые, скованные фигуры и выстраивались в ряды, осторожно лязгая кандалами.

— Встать, суд идет! — испуганно крикнул солдат, распахивая двери в смежную комнату, и в зал, словно отбивая такт, вошли судьи.

Родные подсудимых видели перед собою выпрямившиеся фигуры, гордо закинутые головы, увешанные орденами груди…

Председатель взял бумагу. Настала жуткая тишина.

Вот оно наконец то, что со страхом ждалось годами, бессильным гневом клокотало по тюрьмам, крутилось в мути мозга, сводя с ума, тоскою укладывало в могилу, робкою надеждою тлело в сердцах матерей, исходило слезами жен, жалобными воплями детей; вот оно скинет сейчас свой мучительно-загадочный образ; вещим, может быть, словом утушит ненависть, светлым лучом заглянет в измученные, истомленные души.

Громкий, уверенный голос читал холодные, чуждые слова о каком-то строе, каких-то статьях и нарушениях закона… а вот и имена, дорогие, понятные, единственные на свете. И вслед им что-то кошмарное резнуло ухо, ударило в сердце. И опять шли чуждые статьи и нарушения, а за ними имена, и снова, и снова страшное, невероятное, ошеломляя слух, вонзалось в сердце, туманило голову, безумным ужасом захватывало всего человека.

Ни быстрой смены чувств, ни испуга не было видно на лицах арестантов, словно то, о чем говорил приговор, давно было известно им и только пряталось в их бледных, землистых лицах, а теперь тоскою выступило яснее: скользнуло загадочною улыбкою по лицу Пряслова, залегло в расширенных глазах мужа Дарьи, не спускавшего взгляда со своей «скалозубки».

Родные, вытянув головы, напряженно прислушивались к именам и приговорам, но какой-то внутренний слух не принимал их. Имена смешивались: страшное слово «казнь» витало около всех их, и хотелось выгадать час, минуту незнания; боялись спросить друг друга.

— Оправдан и освобождается от суда и следствия Степан Горемыкин, — громко произнес председатель, как бы желая подчеркнуть этим особую милость суда, и, словно возмутившись, что невинный продолжает оставаться среди осужденных, приказал секретарю распорядиться его немедленно освободить.

Смутный шум вздохов пробежал по зале.

Арестанты заколыхались и, неловко толкая друг друга, стали скрываться за саблями конвойных в другую комнату.

Растерянно продолжали стоять родные, боязливо отдаляя страшную минуту действительности.

Как во сне, цепляясь друг за друга, спускались они по лестнице и окружили наружную дверь, откуда должны были выйти приговоренные, но стражники, еще так недавно мирно беседовавшие с ними, грозно крича и размахивая ружьями, отогнали их в глубину пустынного двора.

Послышался знакомый лязг, озабоченные громкие голоса, и в белесоватом свете ночи неясно выросло длинное, серое, бесформенное видение.

Кто-то крикнул: «Прощайте, не убивайтесь!» Кто-то: «Пришлите чаю, сахару, а то у нас нет!» Еще один: «Живите подольше!»

Запылали факелы и побежали отблеском по черным всадникам и серым фигурам приговоренных.

Опять послышался приказ старшего конвойного арестантам: держать себя смирно с угрозою оружием.

— Марш!

Передний солдат с силою оторвался от места, словно его держала вся эта скованная вереница. В такт ударили цепи. Поплыли огни…

Родные бежали позади, увязая в снегу. Никто не кричал.

Улицы были пустынны. Город спал.

{{примечания|title=}}


[[Категория:Повести]]
[[Категория:Проза Елизаветы Митрофановны Милицыной]]
[[Категория:Литература 1910 года]]</text>
      <sha1>k6xvz0tcaj05ke1iuvxbqifhykg1cqk</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Призраки (Милицына)/ДО</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1009525</id>
    <revision>
      <id>5755983</id>
      <parentid>5755112</parentid>
      <timestamp>2026-10-08T18:20:05Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <origin>5755983</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="106498" sha1="bis7v00rrvs7zm03e72j07rmkyz1zss" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Елизавета Митрофановна Милицына
| НАЗВАНИЕ              = Призраки
| ПОДЗАГОЛОВОК          = 
| ЧАСТЬ                 = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1911
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 
| ЯЗЫКОРИГИНАЛА         = 
| НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА     = 
| ПОДЗАГОЛОВОКОРИГИНАЛА = 
| ПЕРЕВОДЧИК            = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИОРИГИНАЛА = 
| ИСТОЧНИК              = «[[Современник|Современникъ]]», кн. IV, 1911.  [http://az.lib.ru/m/milicyna_e_m/text_1911_prizraki_oldorfo.shtml az.lib.ru]
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИЦИТАТНИК          = 
| ВИКИНОВОСТИ           = 
| ВИКИСКЛАД             = 
| ДРУГОЕ                = 
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 1 &lt;!-- оценка по 4-х бальной шкале --&gt;
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ        = 
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-RusEmpire
| СТИЛЬ                 = text
}}__NOEDITSECTION__
=== ПРИЗРАКИ. ===
&lt;center&gt;(Эскизъ).&lt;/center&gt;

Таинственный полусвѣтъ, теряющійся въ вышинѣ огромнаго купола. Подернутое прозрачною пеленою мглы, мягкое поблескиваніе золоченаго иконостаса, съ осыпанными камнями темными ликами въ кованыхъ ризахъ. Передъ амвономъ, съ тонкою восковою свѣчкою въ рукѣ и книгою на аналоѣ, темная фигура молодой послушницы. Ея нѣжный голосъ словно невидимыми жемчужинками падаетъ въ тишину храма, посреди котораго широкою дорогою стоитъ и молится «міръ». Тутъ и стриженыя головы обвѣтренныхъ солдатъ, и шляпы барынь, и скромные платки и шали, поддевки и свитки.

Вся правая и лѣвая стороны храма заняты монахинями. Онѣ тихо опускаются на свои коврики и застываютъ въ усталомъ покоѣ. Склоненныя головы, неподвижное выраженіе блѣдныхъ лицъ, молитвенно затуманеныхъ, словно въ какомъ-то священномъ полуснѣ, глазъ, мягкіе изгибы замершихъ складокъ мантій — все строго выражено, годами выработано въ каждомъ штрихѣ, каждомъ движеніи. Даже маленькія дѣвочки, одѣтыя въ черное, виднѣющіяся кое-гдѣ между монахинями, и тѣ сидятъ не шевелясь, уронивъ ручки съ четками, опустивъ головки, безпомощно сжавшись въ маленькіе комочки.

Издали монахини кажутся остроконечными кучками черной земли. Но вотъ съ хоръ послышались торжественные, плавные звуки, и черная земля зашевелилась и стала складываться, какъ передъ Страшнымъ Судомъ, въ живыя фигуры. Опять выростали колеблющіеся стройные ряды, которые то стояли, какъ одинъ человѣкъ, то, словно подъ какой-то духовной бурей, невидимо пронесшейся по храму, волновались и падали отъ слабаго, еле доносившагося изъ алтаря, голоса.

Игуменья Ангелина стояла на своемъ возвышеніи. Окутайная флеромъ, съ опущенными глазами, она казалась сотканной изъ мрака и свѣта — не живая и не мертвая, неясная и загадочная, близкая и недоступная. Монахини, стоявшія впереди нея, чувствовали на себѣ взглядъ ея опущенныхъ глазъ, боялись шевельнуться и казались погруженными въ молитву.

Пятилѣтнею, кудрявою и рѣзвою дѣвочкой ее привезли въ монастырь. Выросла она у подножія трона пріютившей ее игуменьи. Въ долгія службы, сидя у ея ногъ, дѣвочка всматривалась въ плавно колыхавшіяся тѣни монахинь, въ синій струистый дымокъ, полумракъ царскихъ вратъ, и часто засыпала свѣтлымъ, безмятежнымъ сномъ. Тѣни будили ее, цѣловали, улыбались ей, гладили по головкѣ, и она опять начинала всматриваться въ нихъ, вслушиваться въ монотонное чтеніе, мѣшая сонъ съ дѣйствительностью, перенося въ сладкія грезы дѣтства темные лики святыхъ, запахъ ладана, мерцанье свѣчей и лампадъ.

Выросла она замѣчательной красавицей, высокой, стройной, съ нѣжно-матовымъ лицомъ, лучистыми темно-сѣрыми глазами, которые боялась подымать, и призрачной душой, скользящей надъ пучинами грѣха, трепетной и таинственной, пугливой и обжигающей.

Ангелина не помнила міра, и міръ глядѣлъ на нее изъ священныхъ книгъ страшными вѣковѣчными очами грѣха, глубокими, какъ пропасть ада. Жаркими потоками текла на нее изъ молитвъ жажда жизни, и каждое слово ихъ казалось тоскою по небу, или безумнымъ страхомъ передъ сатаной.

Гордая своей тьмою, стояла она рядомъ съ «формой» игуменьи и сквозь свои длинныя черныя рѣсницы смотрѣла на приливавшія въ храмъ волны народа, бившіяся день и ночь около скорбнаго лика Небесной Заступницы, въ золотыхъ ризахъ, и ея душа, какъ чайка, носилась надъ моремъ человѣческаго горя, то приближаясь къ нему, то испуганно взлетая отъ него въ небесныя селенія безплотныхъ ангеловъ и архангеловъ.

Но вотъ въ глазахъ толпы мелькали отраженные лучи ея красоты и умиленное удивленіе передъ ней, и Ангелина смущалась. Радостная дрожь охватывала душу; хотѣлось взлетѣть надъ темными волнами искрящеюся радугою, удариться о монастырскія стѣны, выбѣжать на улицу, полную шума незнаемой жизни. А волны все бились и бились, и своими стонами, слезами и страхомъ, какъ камнями, побивали душу; и близкій, страстно зовущій голосъ жизни выросталъ надъ ними въ торжествующій смѣхъ сатаны.

И Ангелина цѣлыми ночами билась передъ едва освѣщенными темными образами; запиралась въ покойницкой, сковывая зовущій голосъ въ суровыя слова «неугасимой псалтири».

Страстно, тоскливо лились они изъ ея устъ: «Таковъ животъ нашъ есть — цвѣтъ и дымъ, и роса утренняя… Гдѣ юность? Гдѣ суть очеса?.. Вся сувядоша, яко трава, яко цвѣтъ сельный… Сѣнь непостоянная, сонъ прелестный»…

Передъ строгостью, худобою мертвыхъ лицъ меркли огни ея большихъ, тоскующихъ глазъ. Трупный запахъ смѣшивался съ благоуханіемъ весны; земля, призывающая солнце, приковывала къ крестамъ монастырскаго кладбища, виднѣвшагося изъ оконъ покойницкой.

Ангелину смѣняли другія, и она уходила, унося трупный запахъ на свою кровать. И онъ держалъ ея мягкое, горячее тѣло въ своей власти, отгонялъ и побѣждалъ искушеніе.

Шли годы. Изъ міра приносили только трупы. Приносили дѣвушекъ, прекрасныхъ, какъ сны: юношей, взлелѣянныхъ сладкими мечтами, знатныхъ князей и грозныхъ генераловъ.

На всѣхъ былъ таинственный покровъ смерти, передъ которымъ нѣмѣли всѣ вопросы… И Ангелинѣ стала казаться призрачнымъ навожденіемъ сама жизнь. Вѣра становилась загробнымъ солнцемъ, просторомъ въ могилѣ, полнымъ туманныхъ и прекрасныхъ видѣній. Земная радость теряла «тамъ» свою грѣховность. «Туда» переносились всѣ земные цвѣты и превращались «тамъ» въ райскіе крины. Земная красота стала казаться грубой; земные взгляды, полные желаній, превращались «тамъ» въ глубокія, неизреченно-прекрасныя очи ангеловъ, въ которыхъ дрожали міры; грѣховныя прикосновенія къ тѣлу, которыхъ такъ жаждала Ангелина, трепетали «тамъ» ихъ нѣжными, какъ воздухъ, крыльями.

И вотъ насталъ день, который долго прятался прежде въ сладко тосковавшей душѣ Ангелины, а теперь предсталъ ясный и торжествующій: ее постригали въ ангельскій чинъ. Скинувъ съ себя вмѣстѣ съ платьемъ все земное, она стояла въ одной бѣлой власяницѣ.Игуменья прикрыла ее своей мантіей, и она ползла подъ ней къ царскимъ вратамъ, скрестивъ руки, какъ подъ бременемъ креста.

Сердце ея замирало отъ трепета, порывая нити съ міромъ. Въ испуганномъ мозгу вспыхивали огненными слова: «Вождь, яко Самъ Спаситель нашъ со Святою Матерью и святыми ангелы, и всѣми святыми своими, здѣ предстоятъ. Да егда прійдетъ судити живыхъ и мертвыхъ, воздастъ ты»…

Она слышала грозныя слова о міродержателяхъ тьмы, о разжженныхъ стрѣлахъ, о преклоненіяхъ къ землѣ страшнымъ грѣховнымъ бременемъ, о блаженныхъ надеждахъ и источникахъ слезъ, о вѣтрѣ божественнаго духа…

Она плакала, и плакали всѣ монахини, и молились «очиститься отъ мудрованія и тщетныя прелести житія сего», и о «радости сердца, грѣховную печаль погребающаго».

Ангелинѣ мерещился путь, упитанный кровью мучениковъ и смертью угодниковъ; бѣлый саванъ схимницы, гробъ въ кельѣ.

Все прошлое перенеслось въ призрачную даль смерти. Пѣсни когда-то звавшей жизни пѣли теперь безплотные ангелы. Рѣки земли, омывающія грѣшныя живыя тѣла, испарились на небо и текли радужныя, чистыя, какъ слезы. Съ земли улетѣли всѣ запахи, всѣ звуки и краски. Ангелина еле различала кривые, узенькіе переулочки монастыря, темныя кельи, черныхъ монахинь… Яблоня передъ ея окномъ, свидѣтельница ея страстныхъ призывовъ и тоски, перестала пахнуть.

Ангелину поставили въ игуменьи. Ее торжественно водили подъ руки въ церковь. Монахини земно кланялись ей, внимая со смутнымъ страхомъ ея лишеннымъ жизни словамъ. Монастыремъ стали править приближенныя Ангелины, а до нея долетали лишь призрачные отблески монастырской жизни. Передъ ней былъ теперь только грѣхъ ея монастыря, великое бремя котораго ей предстояло нести и за него отвѣчать; и онъ былъ теменъ и страшенъ, и не дрожалъ и не искрился, какъ прежде когда-то ея грѣхъ.

Монахини видѣли наклоненное надъ Ангелиною лицо благочинной, матушки Авель, съ двойнымъ подбородкомъ и широко разставлеными зелеными глазами. Одинъ братъ у нея былъ архимандритомъ богатаго монастыря; другой — грабилъ волость, въ которой безсмѣнно служилъ старшиной. Рослая, съ широкими бедрами, расплывшимся животомъ и такимъ взглядомъ, который стыдно было переносить, она считала себя аристократкою въ духовномъ мірѣ и была увѣрена, что и въ царствѣ Божіемъ ей пріуготовлено такое же видное положеніе, какъ въ монастырѣ. А порой казалось даже, что она, съ братомъ, — добравшіеся изъ крестьянъ до верховъ власти, были уже какъ бы сродни святителямъ, первымъ христіанскимъ мученикамъ, приближены къ престолу Господа и сонму ангеловъ Его. Монашки были робки съ ней, заискивали ея вниманія и, какъ милости, добивались прополоть ея садъ, почистить дворикъ, исполнить всякое порученіе. Она не любила копаться въ ихъ душѣ; по лѣни не была доносчицей на нихъ игуменьѣ, но такъ была груба съ ними и такъ, случалось, «отбрѣетъ» неугодившую ей, что та послѣ ея поученія уходила съ краской стыда, словно не изъ кельи, а изъ дома, гдѣ ее изнасиловали. Пріѣзжая въ гости къ брату-архимандриту, она распоряжалась приставленными къ ней для услугъ монахами, какъ своими крѣпостными. Больше же всего любила поѣсть, была равнодушна къ страданіямъ другихъ и цинична къ смерти.

Міръ, въ ея представленіи, былъ извращенъ и испорченъ до-нельзя, и невѣдомо куда шелъ и чего искалъ.

Отъ пронесшейся революціи, погромовъ и забастовокъ, у ней осталась только мельница, и для большаго убѣжденія слушателей она называла даже станцію, гдѣ та находилась — Донская. На этой мельницѣ мололи политическихъ. Вокругъ громадная толпа, ожидающая очереди, и тихо, какъ въ пустынѣ. Только вороны, слетѣвшіеся въ безчисленномъ множествѣ, съ крикомъ и карканьемъ носятся надъ ней. Вводятъ въ темную комнату и когда отворяется дверь видно, что она хрустальная. Преступника ставятъ на примѣтное мѣсто, и машина начинаетъ втягивать его и рѣзать подъ поломъ кости, какъ лимоны — ломтиками, а мясо — въ лапшу, и сейчасъ же все это водой промываетъ. На мельницѣ очень «завозно» и, слышно было, изъ Петербурга слали другую машину, такъ какъ одной не управиться.

— Тогда эти громленія были, — въ назиданіе добавляла Авель, — и мужиковъ тоже на эту мельницу сгоняли. Такъ какимъ случалось выправиться — бумага приходила, что напраслина на нихъ была наклепана — сами ей потомъ говорили, заходя въ монастырь: «Теперь не токмо што бунтовать, крестъ съ насъ сымай — больше не будемъ, и дѣтямъ закажемъ».

А отъ чтенія манифеста, ликующихъ криковъ толпы и красныхъ знаменъ, у нея остался только противный вкусъ во рту.

— Смотрю разъ, — разсказывала она, — народу видимо, невидимо на кладбище идетъ. Что такое? «Стюдента, — говорятъ, — убитаго несутъ — за жидовъ стоялъ». Дай думаю, и я пойду — погляжу, што будить. Къ самой ямѣ протолкалась; одначе, нигдѣ священника не вижу. Опустили, засыпали; и вдругъ откуда ни возьмись вскочилъ на могилу — худой, блѣдный, волосы треплются; пальтичко старенькое. — «Знаете ли, — кричитъ, — кого вы сейчасъ предали землѣ?» А самъ весь дрожитъ, руки сжимаить. — «Онъ заповѣдь любви Христову сполнялъ, и за это его убили!»… — И долго такъ говорилъ. Не всѣ, конешно, слова запомнила, только слышу: «Придеть, — говорить, — слобода! Наступить царствіе Божіе и на землѣ!».

— Гляжу — ужъ и кутью подаютъ. Взяла и я въ ротъ; и только бы помянуть, да пришло опять въ голову: а гдѣ-жъ батюшка-то? И такъ вдругъ сдѣлалось скверно въ ротѣ. А, вижу, вотъ онъ, врагъ-то; и никто его не узналъ. И я чуть было не опаганилась со всѣми… Да какъ харкну этой самой кутьей стюденту въ могилу: «На, получай мой поминъ!»… Съ тѣхъ поръ, какъ вспомню бывало, долго вродѣ отрыжки дѣлалось.

Рядомъ съ благочинной стояла Фимушка прозорливая, постоянно нашептывавшая Ангелинѣ о грѣхахъ монастыря. Въ ней было что-то тощее, заморенное, пожирающее жизнь. Отъ всей фигуры, лица, глазъ, тонкихъ посинѣлыхъ губъ, вѣяло какой-то духовной заразой, чѣмъ-то лживымъ и ядовито-ласковымъ. Монахини знали, что ей въ самую хорошую для нея минуту ничего не стоило сказать любой изъ нихъ такую убивающую грязь, какая заставила бы ихъ дрожать и мучительно оскорбляться. И если жертва плакала, ломала руки, Фимушка обласкивала ее; если же «стояла, какъ столбъ каменный», подъ глазами Фимушки выступали темныя, словно прогнившія, вздрагивающія пятна, глаза смотрѣли не моргая, и вся она замирала, словно пораженная собственнымъ ядомъ. Начинала метаться по кельѣ и, казалось, вотъ, вотъ вопьется въ горло непокорной и задушитъ ее своими холодными, тощими пальцами; но вмѣсто того прозорливица бросалась на колѣна передъ аналоемъ и всегда раскрытымъ Евангеліемъ, начинала бить себя въ грудь и кричать, что ее хотятъ разлучить съ ея ангеломъ — матушкою Ангелиною, извести; но она умретъ за правду и за святую матушку, а не дастъ восторжествовать кознямъ дьявола.

Когда же монахини уличали ее во лжи, она начинала пророчествовать, пока ошеломленныя, сбитыя съ толку, онѣ не выходили, отплевываясь и озираясь, изъ ея кельи.

Послушницы, которыя хотѣли «покрыть грѣхъ», несли ей приношенія, мыли ей «для Бога» полы, стирали бѣлье, цѣловали темныя пятна ея щекъ, руки, падали передъ нею ницъ.

Бѣдствія народныя: голодъ, пожары, болѣзни, ее словно радовали. — «Накажетъ, накажетъ Господь! — громко кричала она, грозясь кому-то костлявой рукой. — Вотъ увидите!». А на всѣ, смутно долетавшіе въ монастырь, слухи и мечты о новой жизни, свободѣ и равенствѣ, неизмѣнно отвѣчала: «Загноила-бъ я имъ въ душу!».

За Фимушкой видна была высокая Смарагда, ризничая, съ холодными, остановившимися глазами. Скорбью и слезами монахинь старалась она загородить отъ себя, затопить свою прошедшую молодость, въ которой кошмарнымъ призракомъ все еще стояло передъ ней крохотное живое существо, брошенное ею въ оврагѣ.

Курился дымокъ кадильницъ; плавали торжественно-задумчивые звуки всенощныхъ пѣснопѣній, колыхались тѣни монахинь. Многихъ изъ нихъ отбросилъ отъ себя міръ, и онѣ, разбитыя и больныя, искали себѣ тутъ спасенія. Сюда приходили изъ деревень и молодыя, здоровыя, краснощекія дѣвушки, приходили изъ грязи, ѣдкаго тютюна, брани, пьянаго угара. Сюда ихъ манила иная жизнь, строгая, совершенная. Въ ихъ пустую душу входили угодники, мученики. Смутныя, далекія представленія говорили съ ними свѣтомъ свѣчей въ большомъ, богатомъ храмѣ, стройнымъ пѣніемъ, таинственными монахинями.

На нихъ надѣвали черныя платья и высокія «связки», и онѣ, Анютки и Аксютки, не знавшія ничего, кромѣ своихъ степей, становились «Господними избранницами», ходили важно, не спѣша, полныя сознанія своего большого значенія для жизни. Онѣ узнавали, что Божій свѣтъ только монастырями и держится; что черное одѣяніе краше всякихъ уборовъ для Господа, а имя Христовой невѣсты слаще меда.

Онѣ выучивались низко, эластично кланяться, подходить подъ благословеніе матушекъ, цѣловать имъ руки, поздравлять ихъ съ праздниками, постами и разговѣньемъ. Движенія ихъ становились вкрадчивыми, глаза — улавливающими все, что дѣлалось по сторонамъ. Онѣ кокетничали бѣлизною своихъ лицъ, подъ атласными «связками», плавностью движеній подъ широкими, черными «рясками». Передъ ними издалека, туманно и непонятно, выросталъ «врагъ» и зажигалъ во время богослуженій свои дьявольскіе огни въ ихъ глазахъ. Имъ начинало казаться, что мужчины ходятъ въ ихъ храмъ только ради нихъ, и онѣ жадно считали въ темной толпѣ молящихся молодыхъ, между которыми, казалось, уже шла смертельная борьба изъ-за обладанія ими. Прикосновеніе къ таинственному грѣху происходило чаще всего при выходѣ изъ церкви, послѣ всенощной: за деревьями стояли и ждали темныя, полныя желаній, мужскія фигуры и пройти, не чувствуя земли, подъ ихъ широкимъ, ищущимъ взглядомъ, которымъ былъ полонъ самъ воздухъ, было сладко — выростало тѣло.

А когда случалось быть въ городѣ, имъ казалось, что кто-то бѣжитъ за ними, спѣшитъ навстрѣчу, дѣлаетъ рукой знакъ, кланяется; что «міръ» подкарауливаетъ ихъ тысячью глазъ, ловитъ ихъ движенія, улыбку, лобзаетъ стыдливый румянецъ ихъ щекъ.

Возвратясь въ монастырь, онѣ разсказывали подругамъ и матушкамъ, какъ боялись идти по улицамъ и даже принуждены были взять извозчика, чтобы поскорѣе скрыться отъ «міра».

Неуловимыя, несознанныя впечатлѣнія ярко, красочно пополнялись разсказами устарѣвшихъ «красавицъ», за которыми въ ихъ молодости еще сильнѣе гонялся «міръ»: «такъ что приходившая толпами молодежь въ ихъ храмъ хотѣла разорвать ихъ на мелкіе кусочки, чтобы онѣ достались всѣмъ, или никому».

Реальныя представленія исчезали; молодому чувству послушницъ, мчавшемуся какъ потокъ черезъ всѣ препятствія, «міръ» начиналъ рисоваться звѣремъ, рвущимся на цѣпяхъ, чтобы накинуться на нихъ, смять, растерзать въ своей ненасытной страсти. И онѣ загорѣвшимся взглядомъ слѣдили за проходившими по монастырю мужчинами, какъ за воплощеніемъ похоти, какая убивала въ нихъ все человѣческое. Ихъ называли кобелями, и всякое слово и думы о нихъ имѣли только это значеніе. Любовь представлялась въ видѣ лохматыхъ домовыхъ, барахтавшихся во тьмѣ, ломавшихъ другъ друга; отъ паденья ихъ мягкихъ, сбившихся тѣлъ, казалось, дрожалъ порой потолокъ кельи и ухало въ углахъ чердака.

Врагъ начиналъ являться и ночью, душить въ кроватяхъ, навѣвать сладкіе грѣховные сны; то легко прыгалъ по узкимъ крылечкамъ келій, словно крался любовникъ, прятался въ садочкахъ — въ душныя лѣтнія ночи, и шепталъ подъ окнами влажными, пахучими листьями.

Для совсѣмъ некрасивыхъ любовь была лишь навожденіемъ «тлѣющаго по сластолюбію многообразнаго прелестника змія», и онѣ боролись съ ней, какъ могли, и грустно и стыдливо молчали, скрывая грѣховные помыслы.

Иногда крѣпкія дѣвушки отпрашивались у своихъ матушекъ «къ угоднику». Тѣ, подозрительно сжавъ сухія губы, осматривали ихъ фигуры и провожали долгимъ, острымъ взглядомъ.

— Знаемъ, какіе это угодники, — ворчали онѣ, — небось при саблѣ, иль шпорахъ, за угломъ стоитъ.

Старухи напрягали свой умъ, стараясь проникнуть въ сокровенные извивы плоти, и плели тонкую, липкую паутину грѣха, въ которой, какъ мухи, бились и путались дѣвушки, а онѣ со всѣхъ сторонъ протягивали къ нимъ старческія руки, какъ лапы пауковъ, и закрѣпляли узлы.

— Лучше ужъ тутъ съ сатаной побороться, — говорили онѣ, — чѣмъ тамъ сидѣть въ огнѣ. Да какъ прикуютъ тебя раскаленными цѣпями за уши — за то, что была глуха къ слову Божію, и старицъ ослушивалась; да проткнутъ глаза — что засматривалась на мужчинъ, да вытащатъ языкъ. И будутъ тебѣ демоны пилить его по тонкому ломтику раскаленными ножами.

Глаза старухъ возбужденно горѣли, дрожащія руки разбрасывали передъ слушательницами огненныя рѣки, изъ пламени которыхъ взвивались чудовища грѣховъ, запечатлѣваясь въ темномъ, малокровномъ мозгу дѣвушекъ, оживляясь трепетнымъ біемъ ихъ сердца, питаясь ихъ кровью.

И голодъ, слезы, лишенія, опять начинали сіять передъ ними нетлѣнными ликами святыхъ, а сладкія упованія плоти превращались въ змѣй, обвивавшихъ груди женщинъ, присасывались къ нимъ жабами, выпивали радость изъ глазъ, тысячами червей точили бѣлое, молодое тѣло.

А надо всѣмъ этимъ вставало и ширилось страшное слово родиха. Молодыя дѣвушки боялись его до умоизступленія. Коварное, измѣнчивое, оно въ тысячахъ образовъ рисовало имъ гибель, позоръ. Всѣ преступленія передъ нимъ былиспасеніемъ. Блудное, срамное, оно сатанинскимъ ревомъ вливалось въ пѣснь безплотныхъ ангеловъ, застилало свѣтлый образъ Богоматери, топтало въ грязь святой инстинктъ материнства.

Когда же врагъ одолѣвалъ и дѣвушка, забывъ все, выкрикивала «срамныя слова» и билась съ пѣною у рта, ее запирали въ тѣсномъ, сыромъ склепѣ подъ церковью, гдѣ хоронили игуменій, и приглашенный монахъ читалъ надъ ней заклинанія, вызывая изъ ея нутра мучившаго ее дьявола.

— Или ты преисподній, или глубинный, змѣевидный или звѣроличный? — вопрошалъ онъ строго. — Иль яко паръ, или птица, или глагольникъ, или блудный, или злосмрадный, или похотный? — допытывался онъ у духа. — Или сластотворный, утроболюбивый, любонеистовый, или любопрительный, полуденный, полунощный, или блистанія? Или по случаю встрѣтился, или отъ кого посланъ, или внезапу?

Одержимая дрожала, ища внутри себя вызываемый образъ. Безобразные, гонимые, какъ вѣтромъ холоднымъ — охватившимъ все тѣло ея страхомъ, вставали они передъ ней, ворочая все нутро, но не было того, который откликнулся бы на свое имя и вышелъ.

Дѣвушка рвала волосы, кусала руки и билась страшнымъ, не своимъ, тѣломъ о каменныя плиты.

— Или ты звѣздоволхвущій, или домоволшебникъ, или отъ моря, отъ земли, иль отъ покрова баннаго?.. Или отъ гроба идольскаго? — продолжалъ вызывать монахъ. — Убойся уплощеннаго Бога подобія и не сокройся въ рабѣ Божіей Агафіи, но жезлъ желѣзній и пещь огненная, и тартаръ и скрежетъ зубовный — отмщеніе преслушанія тебя ожидаютъ.

Дѣвушка лежала холодная, нѣмая, боясь пошевелиться, а старикъ все читалъ и читалъ… и надъ нею неслись, охватывая ее, «берега вѣчнаго мрака тартара».

Страхомъ, молчаніемъ и ложью тушились костры страстей, приглушались крики борьбы. И только иногда вдругъ проваливалось тщательно заровненное мѣсто: всѣ узнавали, что послушница Фрося дала пріютъ сатанѣ въ святомъ мѣстѣ — повѣсилась; что Аннушка родила въ подвалѣ, въ сырости и тьмѣ, и, выгнанная на улицу, больная и разбитая, умерла въ участкѣ.

Однѣ испуганнымъ мимолетнымъ взглядомъ провожали изъ монастыря заблудшую; другія мстили ей, какъ могли, за свое, отнятое ею у нихъ, кропотливое спасеніе, десятки лѣтъ котораго изъ-за чужого грѣха, раскладывавшагося на всѣхъ, превращались въ ничто. И онѣ жадно покрывали ея память плѣсенью своего спасенья, лишали красокъ, очертаній… И никто не зналъ, сколько было такихъ — погибшихъ, и какъ онѣ страдали…

Съ годами борьба съ бѣсомъ мельчала. Монахини дѣлались осторожными: окно отворяли съ молитвою; умыться, взяться за ручку двери, развесть огонь, сварить, поставить самоваръ — на все была своя молитва, все было предусмотрѣно, и негдѣ было разыграться дьяволу; и его уже презрительно называли «чиканашкой». Но все же онъ ухитрялся иногда въ Великій постъ напустить въ келью смраду — словно отъ жаренаго мяса, отчего глодало подъ ложечкой и текла слюна, или нашептывалъ мысли осужденія, обидъ.

Новаго больше не прибавлялось. Впереди ждалъ скучный, непосильный трудъ. Въ себѣ не было жизни и не было спасенія, и тогда, какъ утопающія — окоченѣлыми руками, хватались онѣ за посвященіе, черные флеры, апостольники, мантіи, прикрывая ими страшную пустоту.

Подъ покровомъ благочестія, привычныхъ поклоновъ, подъ колокольный звонъ, погребался живой Богъ. Подъ видомъ радости о Христѣ и свѣтлой Богоматери вставала ядовитая зависть и жалила вокругъ все живое: молодую душу, звенящій смѣхъ, красоту, солнце, чарующія весеннія ночи… Хотѣлось тьмы, гдѣ блекли бы всѣ краски жизни.

Для иныхъ безслѣдно прошла вся жизнь, сотканная изъ сднѣхъ мелочей, и онѣ искренно вѣрили, что она ничтожна и не стоитъ горевать о ней, что она только пустыня, которую поневолѣ надо пройти. — «Слава тебѣ Господи, — говорили онѣ, — прошла жизнь, — какъ будто ея и не было».

Когда же на ихъ головы неожиданно сваливалась «скорбь», онѣ говорили: «Можетъ кто и наговорилъ, а можетъ, и Господне произволенье — любя крестъ посылаетъ. А только куда-нибудь да ведетъ».

И въ выцвѣтшихъ, потухшихъ глазахъ ихъ застывалъ робкій, нѣмой вопросъ, и онѣ печальнымъ взглядомъ обводили свои крошечныя, бѣленькія кельи, блестящій самоваръ, образа, цвѣты, чистую несмятую кровать. Вспоминалась молодость, темныя избы, выбитыя окна, голодныя дѣти, безправная деревня, которая не вѣрила никакой женской дорогѣ. Въ ней не было еще представленія о ней. Опредѣлились только чернички, и она по-своему требовала ихъ участія въ жизни, и подъ покровомъ благочестія дѣлала ихъ проститутками. Если дѣвушка уходила изъ семьи и жила отдѣльно, сторонясь разврата, на нее злились и усчитывали ея чистую жизнь, безъ пыли и убивающаго труда. Подвыпившіе парни грозились «посчитать ея кубышки» и ворваться къ ней ночью. Если она становилась «перестаркомъ» и оставалась жить въ семьѣ, та смотрѣла на нее, какъ на безправнаго члена, и какую бы тяжелую работу она ни несла, зависѣла даже отъ дѣтей. А когда ослабѣвала, у нея не оказывалось защитниковъ.

— Куда кинешься? Гдѣ намъ дороги? — говорили поблекшія дѣвушки. — Въ городъ, въ прислуги кабы ушла, еще кто-нибудь надругался бы, да съ ребенкомъ, темную, на улицѣ бросилъ. Еще и въ скверный домъ, пожалуй, попала бы. А тутъ хошь въ чистотѣ прожила: ни смраду, ни пьянства, ни грязи…

И чистота келій, и свѣтъ лампадъ, и сіяющій самоваръ, за который онѣ отдали жизнь, — все успокаивало уставшую Душу; и опять являлись силы служить примѣромъ для такихъ же безправныхъ дѣвушекъ, какими были сами, и ставить на темномъ пути ихъ угодниковъ и мучениковъ; постами, молитвами и строгостью зажигать въ ихъ душахъ «звѣзды великаго смиренія и послушанія», которыя нужно было вѣчно обливать слезами — для того, чтобы ярче сіяли; скрывать отъ нихъ все, что перенесли сами и видѣть, какъ повторяется своя драма на ихъ молодыхъ жизняхъ.

— Вотъ такъ-то, дѣвки, — поучали онѣ, — вы ропщете, голодомъ недовольны, слезамъ не радуетесь. Вы думаете, легко спасаться? Аль мы тутъ колодья ворочаемъ, што намъ за пищей гнаться? А слезами-то, да скорбью, монастырь только и держится. За слезами намъ свѣта не видать. А какъ станутъ слезы просыхать, радости захочется, въ голову взойдетъ; тутъ ужъ, извѣстно, опять тебя скорбью прикроютъ. Насъ, дѣвокъ, только этимъ и держать — скорбью безъ просвѣта.

Другія не знали, что будетъ съ ними завтра, или черезъ часъ. — Ходишь, какъ надъ пропастью, — говорили онѣ, — вотъ-вотъ оборвешься. Не такъ годи игуменьѣ, какъ ея приближеннымъ: онѣ изъ бѣлаго сдѣлаютъ черное. Развѣ нами дорожатъ?

Монастырь былъ переполненъ. Страшными трудами, лишеніями всей жизни нажитыя кельи за малѣйшую провинность непостриженныхъ могли быть «отобраны въ козну», и вновь проданы «достойнымъ».

Особенно неопредѣленно было положеніе послушницъ, не имѣвшихъ келій. Пока изъ деревни родителями ихъ доставлялась, пріютившимъ ихъ, матушкамъ, мука, пшено, масло, яйца и шерсть, и у послушницъ были силы работать на матушекъ и на «міръ» — за что всѣ деньги поступали также матушкамъ — тѣ держали ихъ, но какъ только умирали, или разорялись родители, и привозъ прекращался, надъ головой послушницъ собиралась гроза: матушки ходили по кельямъ, разсказывая въ нихъ о грѣхахъ своихъ послушницъ, когда-то прикрытыхъ ими, приплетая къ нимъ новые, выросшіе изъ лишне-съѣденнаго куска, проспаннаго часа, вырвавшагося стона… Сплетня росла и ширилась; и скоро не хватало воздуха — дышать, мѣста — двигаться. Всякій шагъ сопровождался злобнымъ взглядомъ, всякое слово вызывало недовольное бурчаніе: послушница становилась лѣнивой, сонной, пожирающей не только хлѣбъ, но и спасенье своей матушки. Когда же она заболѣвала, ее отправляли «домой» — иногда въ очень дальнюю деревню, и у матушки, обыкновенно, не находилось денегъ даже на желѣзнодорожный билетъ: приходилось распродавать одежду, подушки, одѣяла, чтобы какъ-нибудь «добиться до дома».

Хорошими матушками дорожили. Къ нимъ «прибивались» молодыя дѣвушки и, не зная къ чему примѣнить свою жизнь, робко, стыдливо отдавали имъ свою молодость, силу, видѣли въ нихъ созидательницъ своей личности, и все прощали имъ всѣмъ милосердіемъ, незнающей ему предѣловъ, молодости.

Когда же, случалось, изсякала сила прощенія, онѣ, послѣ мучительной борьбы, уходили искать правду въ другіе монастыри, забивались въ глушь лѣсовъ, въ общежительныхъ — пахали и жали, рубили и возили дрова и, убѣдись, что и въ нихъ нѣтъ равенства, что внесшія вклады и тамъ властвовали и держали даровыхъ послушницъ, уходили оттуда въ другіе, оставляя въ каждомъ безцѣльно растраченную силу. Въ исканіяхъ проходили годы, пока случай не губилъ ихъ, или не пристраивалъ, обыкновенно, къ «міру».

Монастырь былъ своекоштнымъ. Въ немъ была богадѣльня, но туда принимали только за высокую плату, и она была полна мірскими старухами; была больница, но ложиться въ нее не полагалось и она пустовала, хотя многія были истощены до крайности и болѣли куриной слѣпотой, цынгой, а больше всего чахоткой.

Многихъ еще смолоду прельщалъ «многомолебный конецъ», а онѣ радовались своимъ сѣдѣющимъ волосамъ и морщинамъ, какъ избавителямъ отъ сна грѣховной молодости и приближенію къ «небесному свѣтоявленію и свѣтолитію со ангелы ликуйствующими къ мѣсту славы», и никогда не лечились. Кстати и уставъ повелѣвалъ «пренемогать въ болѣзняхъ», и обращать на нихъ вниманіе было безнравственно. И онѣ умирали безъ борьбы, тихо и покорно, и лежали восковыя и покойныя.

У нѣкоторыхъ это всей жизни оставалась лишь «скорбь», въ видѣ шишки, облѣзшей головы, и старухи любили ея безобразіе и боль, какъ не любили раньше своего молодого, красиваго тѣла. Весь умъ, нѣжность, забота сосредоточивались на нихъ, и старухи часами могли говорить о томъ, что «прилюбаетъ» шишка, и чего — нѣтъ; и какія травы ей полезны.

Мельчали интересы, мельчала личность. Любимымъ названіемъ себя становилось: «монашенки», «рабынечки». И какъ бурьяны на засоренной почвѣ, выростали среди нихъ бездушные, холодные ко всякому страданію, зловѣщіе типы старухъ-ростовщицъ и старухъ-стервятницъ.

Всею жизнью первыхъ, ихъ Богомъ и вѣрою въ Него, становилась отдача въ ростъ за большіе проценты своихъ кропотливыхъ сбереженій, въ которыхъ былъ весь голодъ и холодъ ихъ прежней жизни, все многолѣтнее приниженіе ихъ личности.

Вторыя, какъ радости, ждали извѣстій о чьей-либо кончинѣ въ міру, чтобы во дни стенаній и плача жадно наброситься на сладкую ѣду. Онѣ ѣли у покойника съ утра до вечера и волокли остатки трапезы въ свои кельи; льстили, когда ихъ хорошо угощали, и были наглы, когда для нихъ, жалѣ ли, иль не хватало въ семьѣ, угощенія; и разбирали жизнь покойника, какъ начинку поминальнаго пирога.

Въ монастырѣ служили два священника. Годовой доходъ каждаго изъ нихъ изъ церковной кружки, процентовъ съ капиталовъ, пожертвованныхъ на вѣчный поминъ, и за требы, за какія каждая монашка должна была тоже платить, колебался отъ пяти до шести тысячъ. Сестры молчаливо смотрѣли на ихъ грузныя фигуры и годами покорно слушали ихъ возгласы въ однѣхъ и тѣхъ же привычныхъ интонаціяхъ.

— Они насъ утѣшаютъ, а мы ихъ, — кисло и скучно тянули онѣ, когда мірскіе спрашивали ихъ объ ихъ священникахъ. И только иногда, при видѣ батюшки, у нихъ срывалось не то сожалѣніе, не то — плохо скрытая насмѣшка:

— Охъ, Господи! Скорбь-то, скорбь-то какая! Развѣ легко такую скорбь носить? Ажно хрипитъ, сердечный. Чрево его блаженство постигло, а ужъ для души — не то осталось что?..

И испуганно смолкали передъ собственнымъ вопросомъ, словно передъ ними показывалась какая-то страшная тѣнь.

Настоящими монахинями считались выросшія «на глазахъ» монастыря — «монастырскія сироты», не знавшія жизни. Онѣ ревниво оберегали свою душу отъ пршпелицъ изъ міра, не вѣрили имъ и гордо сторонились ихъ.

Въ кельяхъ такихъ сиротъ было всегда чисто и надоѣдливо опредѣленно: окна всегда завѣшены, день и ночь горѣли лампады, ни въ чемъ не было видно слѣдовъ увлеченія. Молодыя ноги уже привыкли къ коврикамъ и боялись травы, дорожекъ; глаза — солнца и далей. Въ кельяхъ ихъ не было зеркалъ: онѣ боялись своего отраженія. Никогда не слышалось у нихъ горячихъ споровъ, не рождалось смѣлыхъ думъ. Только робкіе шаги по коврикамъ, робкіе шорохи, доведенные до шопота голоса.

Сироты занимались искусствами: писали образа, ткали ковры, дѣлали цвѣты, но искусства ихъ, какъ растенія, не видавшія солнца, носили ихъ же образъ — были лишь робкими намеками на жизнь.

Блѣдныя, стройныя, съ замкнутыми строгими лицами, желая быть далекими и неузнаваемыми, онѣ ходили съ опущенными глазами, и даже свои тонкія, словно зябнувшія всегда, руки старательно прятали подъ апостольники. Правившія монахини не могли прикоснуться къ ихъ душѣ — все было скрыто, затаенно отъ ихъ зоркаго взгляда.

Между такими сиротами часто завязывалась съ дѣтства, и по самую смерть, нѣжная дружба; но и она была какой-ту печальной и тусклой, словно блуждающій огонекъ среди болотъ — сотканная изъ страха передъ міромъ и робкихъ туманныхъ надеждъ на какое-то блаженство.

Къ аналою подошла круглолицая, широкогрудая послушница и, развернувъ книгу, отбросила красную ленту.

— Святіи, вси святіи, — начала она высокимъ, сильнымъ голосомъ, — молите Бога о насъ!

Ея полная рука крѣпко держала восковой огарокъ надъ страницами, и его свѣтъ плясалъ по ея бѣлому лицу.

Монахини тихо опустились на колѣни и опять застыли, какъ изваянія. Около лѣваго клироса выдѣлились ширмы, за которыми пряталась схимница Мардарія. Десять лѣтъ она копала «для Бога» игуменьинъ садъ; десять лѣтъ стирала «для Него же» ея приближеннымъ бѣлье, чистила монастырскіе сортиры, выгребныя ямы, была караульной, много лѣтъ высидѣла въ холодѣ и сырости въ монастырской водопроводной будкѣ, отпуская сестрамъ воду, и, наконецъ, получила милость. Be призвала игуменья и велѣла готовиться къ постригу.

— Да я, матушка, недостойна такой великой милости, — упавъ ей въ ноги и захлебываясь слезами, еле могла выговорить Мардарія.

— Достойна или нѣтъ, про то я знаю. Готовься.

— У меня, матушка, и копейки нѣтъ, а постригъ дорого стоитъ. — Она знала, что допущеніе къ матушкѣ за благословеніемъ надѣть только «связку» стоило послушницѣ десять рублей.

— Сказано — готовься. Не твоя забота.

Мардарію постригли. Съ тѣхъ поръ она вся ушла въ молитву. На колѣняхъ у ней отъ поклоновъ наросли шишки. Она цѣлыми днями слушала псалтирь и Четьи-Минеи отъ жившей съ ней племянницы, сиротки Дуни.

Дуня садилась у окна и, далекая отъ надоѣвшихъ ей словъ божественнаго писанія, ловила ухомъ шелестъ деревьевъ, чьи-то шаги; брошеннымъ украдкой взглядомъ — мелькавшія тѣни.

— Ну, што тамъ? — чувствуя заминку Дуни, спрашиваетъ старица.

— Да вотъ, матушка, кажется кто-то прошелъ.

— А тебѣ што? Идя и идя своей путей. На што онъ тебѣ сдался — бѣса тѣшить. Чти дальше.

Опять мимолетный взглядъ и заминка.

— Што еще?

— Да кто-то тамъ за окномъ говоритъ.

— И пусть говорить. А тебѣ нужно? Это бѣсъ отъ святыхъ словъ отводя.

На сонъ грядущій въ наказаніе бѣса старица приказывала ей положить сто земныхъ поклоновъ. Трескъ колѣнъ, буханье головою и размѣренное движеніе падающаго тѣла должны были исправить путь колеблющейся Дуни. Все было предусмотрѣно, построено по правиламъ: если Дуня уходила по праздникамъ въ сосѣднюю келью къ подругѣ и спала на ея постели, старуха заставляла ее класть двѣсти поклоновъ; если Дуня «оскаблялась» — триста. Если цѣловала подругу — «получала запрещеніе». Если пила и ѣла послѣ повечерія, — нѣсколько дней оставалась на сухоядѣніи. Но, несмотря на всѣ «правила», лицо Дуни съ каждымъ днемъ грѣховно округлялось; на щекахъ появились ямочки, губы стали яркими, глаза потемнѣли.

Старица усилила борьбу съ бѣсомъ. А когда Дуня мучительно рыдала, не въ силахъ будучи преодолѣть «духа мечтаннаго», била ее суковатою палкою или, заперевъ въ чуланъ, оставляла цѣлый день безъ пищи.

Шли годы. Борьба становилась не подъ силу старухѣ, и чтобы покончить съ ней, она укрылась подъ схиму. Съ дряблымъ, отжившимъ тѣломъ, заснувшими глазами и высохшими руками, на которыхъ безобразно надулись черныя, узловатыя жилы, стянувъ къ себѣ всѣ отмершія тонкія, она словно ожила, получая «великій ангельскій образъ, чрево совершенное, тѣло златое, одежду нетлѣнія». Она получала «духъ обновленный, даръ тайны, ангельское зрѣніе». Самъ Господь призывалъ ее въ свой «духовный невѣстникъ, Ему ангельски служити, Ему всецѣло работати, горняя мудрствовати».

Сама игуменья съ приближенными молилась о ней; имя ея поминали всей церковью. Она значительна; она нужна. Священникъ читалъ надъ ней особыя молитвы, страшныя и сладостныя, увлекая ея отжившую душу къ небеснымъ источникамъ свѣта.

По окончаніи торжества игуменья съ монахинями, у которыхъ были въ рукахъ зажженыя свѣчи, съ пѣніемъ «Со святыми упокой» привела ее, держащую на груди крестъ и икону, въ ея келью и, одѣтую въ саванъ и куколь, посадила, въ виду ея преклоннаго возраста, на стулъ — по правилу она должна была стоять — чтобы въ теченіе трехъ дней и ночей она пребывала на безпрерывной молитвѣ.

Ушла игуменья, ушли свѣтившія монахини. Схимницѣ казалось, что она пришла въ гости въ какой-то важный домъ, и она долго сидѣла, боясь пошевелиться, уронить себя въ чьихъ-то взыскательныхъ и строгихъ глазахъ; боясь говорить, думать, слышать…

Красивыя и сильныя слова посвященія истаяли съ годами, оставался только саванъ, съ безграмотно вышитыми словами на немъ, да порыжѣвшій куколь, который какъ святыня стоялъ подъ образами и заключалъ въ себѣ всѣ прошлые труды и лишенія, и потухшій, далекій свѣтъ будущаго блаженства, вспыхнувшій въ послѣдній разъ при полученіи схимы.

Старица горевала, что не все еще отмерло въ ней, что ее неудержимо влечетъ ко сну, хочется вытянуться, пригрѣться, и боролась съ этими желаніями: ложилась на голыя доски, клала вмѣсто подушки толстую суковатую палку, которой била когда-то Дуню; потомъ забыла о мягкомъ, теплѣ и времени. И если бы ей сказали, что она будетъ жить тысячу лѣтъ, она не поняла бы величія такой жизни — подложила бы свою суковатую палку подъ голову и уснула.

Прошлое застилалось туманомъ, проглядывая лишь крошечными, разрозненными кусочками бытія. Въ туманѣ стояли люди, и старица уже не различала отдѣльныхъ лицъ, не понимала словъ: они отдавались тупо и нѣмо, словно гдѣ-то за каменной стѣной.

Жизнь была лишь физической болью; собравшись въ нѣкоторыхъ мѣстахъ тѣла, она — то останавливалась, то вдругъ, словно гонимая смертью, быстро пробѣгала, кривя судорогами руки и ноги.

Спала старица долго, уже не отличая сна отъ жизни, и въ это время въ ней, казалось, отдыхала сама смерть отъ борьбы съ молодыми жизнями, криковъ ужаса, безумныхъ моленій и слезъ. Она словно сливалась въ старицѣ съ жизнью, и обѣ были похожи другъ на друга: не было яркаго горѣнья, но не было и безобразія разложенія, трупнаго запаха.

Отдохнувъ, смерть уходила. Старица вставала, садилась въ несгибающейся окаменѣлой позѣ и смотрѣла на свой куколь, не замѣчая взглядовъ Дуни, которые, безпокойно блуждая по кельѣ, загорались бѣшенствомъ, встрѣчаясь съ обликомъ схимницы: въ ея покоѣ была погребена вся молодость Дуни, и она мстила за это старицѣ, какъ мстила когда-то та ея юности, жадно ища случая отравить ядомъ своей погубленной жизни все, что еще было нужно Мардаріи.

Она питала ее одной водой и корками заплѣсневѣлаго хлѣба, упиваясь тѣмъ, какъ дрожали руки старицы, когда она видѣла мягкую булку на столѣ, и издѣвалась надъ ея шапочкою, подъ которой водились вши.

— Вси святіи мученики, вси святіи угодники, — бросаетъ Дуня слова надъ неподвижно склоненными въ церкви монахинями, — молите Бога о насъ!

Иногда она особенно сильно возвышаетъ голосъ, словно хочетъ испугать имъ прячущуюся за ширмами старуху, отравить ея мертвый покой: тутъ она на почетномъ мѣстѣ, и на нее, какъ на заживо погребенную, въ щели ширмъ испуганно смотрятъ люди, въ тайномъ трепетѣ предъ призрачной смертью.

Оборвалось послѣднее слово чтенія. Сверху опять запѣлъ невидимый хоръ, и звуки его, какъ призраки, вились около нишъ, колоннъ, и умирали, безсильные поколебать торжественную строгость храма.

Монахини поднимались, вытягиваясь въ полусвѣтѣ черными гибкими рядами, колыхались и опять склонялись, тихо шумя рясами, словно деревья въ лѣсу.

Приближенныя Ангелины старались «хоть двумя пальчиками» дотронуться до встававшей съ земныхъ поклоновъ игуменьи, сдуть съ нея пылинку, разгладить ей флеръ, поправить подъ ея «ножками» коврикъ. И это прикосновеніе ихъ къ недоступной другимъ «матушкѣ» ложилось «скорбью» на остальныхъ монахинь.

Къ печальной Богоматери, въ коронѣ изъ дрожащихъ слезинками брилліантовъ, протянулась маленькая прозрачная ручка и поставила свѣчу. Мелькнулъ тонкій, худой профиль, большіе, темные глаза. Въ свѣтѣ огней вырисовалась женская фигура въ черныхъ складкахъ рясы.

Около игуменьи все заволновалось. Авель, Смарагда и Фимушка зашептались. На блѣдныхъ щекахъ Ангелины выступили яркія пятна; изъ-подъ опущенныхъ рѣсницъ блеснулъ, пронизывая полутьму храма, пламенѣющій, дрожащій взглядъ.

— Прилетѣла, — шептала Фимушка. — Мало-ль храмовъ опричь?

— Подойти, да и вывесть за рукавъ, — рѣшила Авель.

— Искушеніе выйдетъ, — уронила Смарагда.

Приближенныя еще пошептались и пошли по церкви, скользя между монахинями, пропадая за колоннами, и опять появляясь въ застывшихъ черныхъ рядахъ. Во слѣдъ имъ пробѣгалъ тревожный шопотъ: былъ отданъ приказъ не давать въ кельяхъ пріюта явившейся монахинѣ.

Фимушка остановилась предъ высокой строгой сестрой Маріей.

— Видѣла, подружку? — присасываясь къ ней взглядомъ, спрашивала Фимушка. — Смотри, и ты пріюта не дай.

Марія вспыхнула и поблѣднѣла. Въ расширенныхъ глазахъ заблестѣли слезы, застилая образъ Богоматери и фигуру печально любимой подруги передъ нимъ, какую она не видѣла два года и уже потеряла ея слѣдъ, затертый міромъ.

— И вотъ она опять здѣсь, бьется какъ птица надъ гнѣздомъ, — думала Марія о подругѣ. — Видно, нигдѣ не нашла себѣ пристанища, коль опять рѣшилась явиться къ намъ.

И переду нею встала вся ихъ многолѣтняя дружба. Серафима была казачкой, насильно привезенной родителями въ монастырь замаливать ихъ старые грѣхи. Молодая, красивая, она долго тосковала по своимъ широкимъ степямъ и три раза убѣгала изъ монастыря. И три раза ее снова водворяли въ него, за большіе вклады, ея богатые родители, пока, въ порывѣ отчаянія и мести имъ, она не убѣжала къ первому встрѣчному, какому-то прикащику, едва ли даже повѣривъ его любви къ ней. Онъ вскорѣ ее бросилъ. Узнавъ о поступкѣ дочери, отказались отъ нея и родители.

Гордой казачкѣ опять пришлось вернуться въ монастырь, гдѣ ее сурово встрѣтило начальство, передъ которымъ уже не стояли вклады. Оно ждало мучительныхъ признаній, слезъ, моленій о прощеніи и «метаній» въ ноги, но Серафима съ замкнутымъ лицомъ выслушала всѣ попреки и наставленія, чѣмъ особенно разгнѣвала приближенныхъ: въ этомъ были: строптивость, непокорство, гордость — грѣхи, какіе не могли укрыться отъ ихъ подозрительнаго властолюбія.

— Намъ гордячекъ не надо, — говорили онѣ ей. — Имъ все надо знать: гдѣ, што и какъ. Монастыри такихъ не любятъ. Съ нихъ и смиренныхъ хватитъ.

Оставили ее въ монастырѣ только изъ-за голоса, украшавшаго весь хоръ, и какой любила сама игуменья.

Обидѣлись на Серафиму и сестры за то, что она не захотѣла дѣлиться съ ними подробностями своей драмы. Стиснутое со всѣхъ сторонъ монастырскою жизнью любопытство ихъ вырастало во что-то болѣзненное, не знавшее предѣловъ. Изворотливое, вкрадчивое и завистливое, особенно къ молодости, красотѣ, даже призраку счастья — тону голоса, въ которомъ звучала «грѣховная» ласка, оно требовало отъ каждой молодой женщины, вступавшей въ монастырь, исповѣди всей ея жизни и сладострастно рылось въ ея ошибкахъ и паденіяхъ. И горе той, у какой оказывалось потомъ скрытымъ хоть что-либо отъ него.

А если подробностей «паденій» не находилось, оно создавало свои, и «заблудшая» становилась уже слабою тѣнью своего отраженія: ея слова, румянецъ щекъ, блескъ глазъ, яркимъ-образомъ носились по монастырю, и нельзя уже было ни изобличить его, ни уничтожить.

И многія дѣвушки чахли въ борьбѣ съ нимъ, и неутѣшно плакали въ то время, какъ онъ грѣховно скалилъ зубы.

Серафима таяла, какъ воскъ, и скоро отъ цвѣтущей красавицы оставался лишь печальный смѣхъ да вспыхивавшіе иногда прежнимъ огнемъ смѣлые глаза.

У старой регентши она выучилась игрѣ на скрипкѣ, а когда та умерла, на ея мѣсто назначили Серафиму, и величественный храмъ сталъ наполняться неслыханными въ немъ дотолѣ аккордами — то бурными и тоскующими, рвавшимися въ безпредѣльную высь, то низко плывшими надъ молящимися, какъ вешній паръ надъ увлаженною землею, успокоивая, умиротворяя....

Съ Маріей Серафиму сдружила общая участь. Дрожащая, испуганная міромъ, вся сотканная изъ нервъ, трепетная и стыдливая, Марія прибѣжала въ монастырь замаливать свою поруганную душу. Въ страстномъ порывѣ къ Богу, въ жаждѣ обновленія претворяя ужасъ случившагося съ ней, она рвалась къ Нему, ища тайнъ Его милосердія и, оправданная и успокоенная Имъ, падала въ пропасть, съ краскою стыда принужденная разсказывать сестрамъ о своемъ поруганномъ тѣлѣ, о старикѣ, вдовомъ попѣ, въ ея селѣ и четырехъ черничкахъ, жившихъ при немъ; о своей распутной мачихѣ, отдавшей ее еще дѣвочкой къ нимъ, и своей очереди вступить пятой въ число его наложницъ.

Монашки скупо и боязливо, какъ нищей объѣдки хлѣба, бросали ей слова утѣшенія, требуя новыхъ и новыхъ подробностей, отнимая больше, чѣмъ давая.

Подъ теплою ласковою рукою Серафимы, которою она гладила голову подруги, тускнѣли передъ Маріей картины поруганнаго дѣтства, отдалялся изнасиловавшій ее попъ, его чернички, ночныя оргіи съ ними и денныя молитвы передъ народомъ, и пустырь за его домомъ, со страшной для Маріи баней въ немъ.

Въ слезахъ, какія проливали обѣ дѣвушки, прижавшись другъ къ другу, вспыхивали огоньки новыхъ надеждъ, причудливо переплетая свѣтлыми нитями тьму ихъ загубленныхъ жизней.

Серафима купила рядомъ съ кельей подруги крошечную заволюшку и «благословясь» стала поправлять ее. «Благословясь» былъ приподнятъ потолокъ; «благословясь» переложена разсѣвшаяся печь, придѣлано крылечко, какъ вдругъ Серафимѣ захотѣлось расширить маленькія окна кельи. Надо было сходить для этого за новымъ благословеніемъ къ игуменьѣ, или доложиться ея приближеннымъ, но Серафима упустила это изъ вида, а когда окна были прорублены, въ келью явились Авель, Смарагда и Фимушка, и именемъ Ангелины приказали придать имъ прежній размѣръ.

Серафима указала на уже готовыя рамы. Тогда плотникамъ было велѣно прекратить работу. Приближеные словно радовались случаю «проучить хорошенько гордячку».

— Нельзя, нельзя, — начальническимъ тономъ говорила Авель, — чтобы были окна по-старому. Своевольничать у насъ, милая, не полагается. Вамъ ужъ, видно, и благословенья стало не надо.

— Правда, у васъ не спросилась, — сорвалось у взволнованной Серафимы.

— А хоть бы и у насъ! — вспыхнула Фимушка. — Регентша — велика птица, подумаешь. Въ другомъ монастырѣ такую и держать бы не стали.

— Какую? — измѣнилась въ лицѣ Серафима.

— Спроси у приказчика, — бросила Смарагда.

Серафима выпрямилась съ горящими глазами.

— Чего вызвѣрилась! — завизжала Фимушка, чувствуя знакомый приливъ сладострастной ярости. — Бѣльмы-то хошь бы опустила, безстыжія!

Зеленые глаза Авель словно прыгали по лицу Серафимы; Смарагда холодно усмѣхалась.

— Оставьте меня, — тихо произнесла Серафима.

— Да, какъ же! Можетъ, еще и прощенья попросить, — неистовствовала Фимушка: — простите, матушка-регентша, что помѣшали вамъ о прикащикѣ въ новой кельѣ помечтать.

— Га, га, га, — громко расхохоталась Авель.

Гнѣвная волна хлестнула по сердцу, ударила въ голову; лица приближенныхъ смѣшались во что-то нестерпимое, отвратительное.

— Да вы-то кто? — вскрикнула Серафима. — Вамъ ли говорить, развратницы, сводни? Весь монастырь стонетъ отъ васъ; всѣхъ перемутили, отравили своимъ ядомъ!

Волненіе и гнѣвъ сдавили ей горло.

Наперстницы растерянно смотрѣли другъ на друга, не зная, что сказать.

— Къ матушкѣ! — первая нашлась Смарагда.

— Заступница наша! — прибѣжали онѣ къ Ангелинѣ. — Спасительница! Регентша стала у себя окна въ кельѣ прорубать, а мы ей сказали: «Прежде къ матушкѣ за благословеніемъ сходи». Такъ она насъ съ грязью смѣшала. Развратницами, споднями выставила. Родихами всѣхъ сестеръ облаяла. «Отравить, — говоритъ, — ихъ всѣхъ надо — родихи однѣ въ монастырѣ!». А васъ, нашего ангела, пуще всѣхъ срамила.

Ангелина ахнула и въ безсиліи опустилась на услужливо подхватившія ее руки.

А немного спустя приближенныя опять явились къ Серафимѣ.

— Получай свои деньги, — подошла къ ней Авель, — и чтобъ твоимъ духомъ здѣсь больше не пахло! Сейчасъ убирайся!

И, сунувъ ей въ руки триста рублей, заплаченные Серафимой за келью, вытолкала ее наружу. Фимушка и Смарагда швыряли ей вслѣдъ пожитки.

Сбѣжавшіяся монашки молча сносили ихъ въ одно мѣсто.

Серафима пошла къ игуменьѣ, но та ее не приняла.

Къ вечеру, усталая и разбитая, она нашла себѣ пріютъ вблизи монастыря и на другой день заболѣла.

Оставшаяся въ монастырѣ Марія ломала руки, выжидая случай провѣдать подругу. Закутанная, дрожащая отъ страха, старалась она проскользнуть мимо сотенъ глазъ, слѣдившихъ за ней, чтобы хоть на минутку забѣжать къ больной.

Серафима долго, мучительно умирала. Къ позору изгнанія присоединилась тоска по хору, которому были отданы послѣднія радости разбитой жизни. Больная и печальная приходила она въ монастырь и подолгу простаивала подъ окнами Ангелины, надѣясь встрѣтиться съ нею и объясниться, пока не убѣдилась, что та ее избѣгаетъ. Тогда она рѣшилась подойти къ ней въ церкви, но Ангелина, молясь, припала лицомъ къ полу и не поднималась, пока Серафима не отошла отъ нея.

Послѣ этого Серафима скрылась, и два года никто ее не видѣлъ въ монастырѣ.

Вынесли Евангеліе. Засіяли передъ нимъ свѣчи. Закружился вокругъ него міръ. Серафима смѣшалась съ толпой, и никто не видѣлъ, какъ она вышла изъ церкви.

Гасили послѣдніе огни. Густой мракъ спускался изъ купола. Монахини, почти незримыя въ немъ, тихо выходили изъ церкви, направляясь въ свои тѣсно прижатыя другъ къ другу кельи.

Затворились за послѣдними мірянами широкіе «святые врата». Монастырь точно вымеръ. И, казалось, теперь жило въ немъ только кладбище. Какъ упавшія на землю звѣзды, мерцали надъ плитами, въ углубленіяхъ крестовъ, внутри памятниковъ-часовенъ, многочисленныя лампады. Подъ ихъ тихимъ свѣтомъ оживали полуразрушенныя гробницы, камни съ истертыми надписями, покосившіеся кресты, и вмѣстѣ съ нѣжными вѣнчиками изъ надмогильныхъ цвѣтовъ, кустами и деревьями вокругъ, были полны величаваго покоя смерти, тихой умиленной грусти.

— Тутъ, тутъ ищите! — послышался голосъ Фимушки, и изъ-за купъ деревъ показалось нѣсколько темныхъ фигуръ. Онѣ приглядывались къ могиламъ, заходили въ памятникичасовни, раздвигали росшіе вокругъ нихъ кусты.

— Хорошенько смотрѣть! — командуетъ Фимушка, перебѣгая отъ могилы къ могилѣ и стараясь всюду поспѣть. — Въ кельи не велѣно пускать; не иначе, какъ тутъ.

— А, можетъ, въ міръ вышла?

— Не могла. Во всѣхъ воротахъ за ней слѣдили. Въ монастырѣ осталась. Хоть до утра будемъ искать, а найдемъ.

И тихое кладбище наполняется трепетнымъ шорохомъ кустовъ, подавленнымъ говоромъ, испуганными вскриками.

— Нашли, што-ль? — подходитъ къ Фимушкѣ съ другой партіей темныхъ фигуръ Авель.

— Какъ скрость землю провалилась.

— Ни весь матушкинъ садъ обыскала. Иголку и ту, кажись бы, нашла. Придется, видно, по кельямъ пойти.

— Я ужъ забѣгала къ Маріи; къ Ганѣ съ Полей, клирошанкамъ: думала у кого изъ нихъ захватить, — нѣту. Сейчасъ на колокольню вдарюсь. Не тамъ ли?

Кладбище пустѣетъ.

Обходъ подъ командой Авель то прячется въ тѣни палисадничковъ, подсматривая, подслушивая у оконъ келій, то собирается въ лунномъ свѣтѣ черною группою.

Къ нему присоединяются любопытныя. Взглядъ обходчицъ жадно обыскиваетъ кельи, скользитъ по колѣнопреклоненнымъ предъ образами монахинямъ, по неподвижнымъ, словно изваяннымъ, фигурамъ предъ аналоемъ, читающимъ «неугасимую псалтирь», тихія слова которой, текущія безпрерывною рѣкою, свѣтили съ земли бредущимъ въ таинственномъ туманѣ небытія душамъ усопшихъ.

Въ другой кельѣ онѣ видѣли блѣдную монахиню, склонившуюся въ мучительно сладкомъ порывѣ призрачнаго материнства надъ спящею на ея колѣняхъ монастырской сироткой.

Въ третьей впивались въ безкровныя лица послушницъ, дремавшихъ надъ безконечнымъ вышиваніемъ гладью для матушекъ и ихъ заказчицъ.

И тишина келій, куда онѣ заглядывали, свѣтъ лампадъ, зажженныхъ еще въ юные годы, въ которомъ было много теплыхъ слезъ, терпѣнія и кротости, еще рѣзче оттѣняли предъ ними и выковывали въ ихъ мозгу мятущійся, обуянный сатанинской гордостью, образъ Серафимы, какую сама матушка приказала во что бы то ни стало найти и выгнать изъ святой обители. Онъ выглядывалъ изъ-за угловъ келій, дразнилъ изъ оконъ чердаковъ, мелькалъ за крестами могилъ, съ высоко поднятой головой и вызывающимъ видомъ проносился предъ ними легкою тѣнью, и таялъ въ кривыхъ переулочкахъ.

За обходчицами, стараясь быть незамѣченными ими, слѣдятъ со всѣхъ сторонъ послушницы, и всякое слово ихъ, шорохъ, легкій скрипъ отворяемаго ими окна, напрягаютъ больные, истоньшенные нервы.

И, казалось, раздайся еще чей-нибудь стукъ, громкій голосъ, и вырвется истеричный крикъ затаенныхъ обидъ, годами накопившихся униженій.

— Хоть бы не поймали! — слышится надтреснутый дѣтскій голосокъ.

— Господи! Какъ на звѣря облава! — не выдерживаетъ блѣдная дѣвушка.

— На насъ вѣчная облава, — отзываются ей.

— Здѣсь! Здѣсь! — машетъ въ лунномъ свѣтѣ руками сгорбленная старуха. — Сейчасъ змѣища пролетѣла! Сама видѣла, какъ изъ окна шастнула!

— Вотъ она! — торжествующе вскрикиваетъ другая, обхватывая руками чью-то темную, прижавшуюся за крылечкомъ, фигуру.

Раздается дикій, нечеловѣческій крикъ.

Старухи спѣшатъ на него, щупаютъ руками трясущееся тѣло, заглядываютъ въ побѣлѣвшее отъ страха лицо.

— Не она, — разочарованно произноситъ, успѣвшая осмотрѣть колокольню, Фимушка.

— Поди, угоняйся за нею, — устало хрипитъ Авель. — Небось, ужъ на другомъ концѣ монастыря теперь.

И обходъ направляется дальше, принимая въ себя, какъ лавина, однѣхъ, пугая и смущая остальныхъ.

Миновали, не останавливаясь, убогую келью Мардаріи, прошли мимо просторныхъ палатъ Ангелины. Обходъ поравнялся съ кельей Маріи.

— Надо опять зайтить, — рѣшаетъ Фимушка. — Теперь ужъ навѣрное здѣсь.

— Смотрите-жъ, не выпустить, — добавляетъ Авель.

Отрядъ со всѣхъ сторонъ оцѣпляетъ келью.

— Господи, Іисусе Христе, Сыне Божій, помилуй насъ! — слышится съ легкимъ стукомъ въ дверь.

— Аминь, — отвѣчаетъ изнутри встревоженный голосъ Маріи. — Кто тамъ?

— Благословите войти.

Монашки, толпясь и толкая другъ друга, набиваются въ келью, заглядываютъ во всѣ углы, тычутъ рогами подъ печь, лѣзутъ на чердакъ, въ подполье.

— Во имя Отца и Сына, — шепчетъ сухая матушка, неувѣренно перетряхая висящую на стѣнѣ рясу Маріи, словно въ ней то и прячется духъ «змѣищи».

— Вотъ искушеніе-то, — ослабѣвшимъ голосомъ отзывается другая, нагибаясь подъ кровать и передвигая для чего-то валяющіеся тамъ башмаки.

— Матушка, Царица Небесная! — сокрушенно восклицаетъ третья, — шкапчикъ-то запертъ! Вы ужъ отоприте, сестрица! Какъ бы не вышло чего!

Все сдвинуто, перевернуто; всюду съ молитвою, иль вздохомъ, проникли чужая рука, любопытный взглядъ.

Отрядъ разочарованно удаляется, не обращая вниманія на бьющуюся въ истерикѣ Марію.

А «змѣища» тѣмъ временемъ, выскочившая передъ самымъ приходомъ Фимушки изъ кельи подруги и, какъ безумная, заслыша шумъ приближающейся облавы, метавшаяся отъ одной запертой калитки монастырскихъ стѣнъ къ другой, забилась въ узкій проходъ монастырской помойки, хватаясь руками за судорожно бьющееся сердце…

Смолкли шаги въ кривыхъ переулочкахъ, голоса и стуки. Ясный мѣсяцъ высоко взошелъ надъ монастыремъ, серебрилъ тонкій шпиль колокольни, огромный куполъ, обливалъ кельи, кладбище. Въ его лучахъ купались осыпанныя цвѣтами яблони большого игуменскаго сада, сирень, бѣлыя кисти черемухи, нѣжные ирисы. Тонкими благоуханными волнами лился изъ сада ароматъ, и неслись на весь монастырь страстно-тоскующія, призывныя трели соловьевъ.

Монастырь спалъ. И вставали надъ нимъ въ теплой весенней ночи неясныя, неуловимыя видѣнія. Съ покрытыхъ мхомъ стѣнныхъ башенъ глядѣли вѣка и говорили о знатныхъ родахъ, съѣзжавшихся въ него зимою, заполнявшихъ своею челядью, возками и колымагами весь, когда-то просторный, дворъ его, надѣлявшихъ его своими вотчинами и угодьями, ставившихъ надъ нимъ своихъ игуменій, смѣнявшихъ неугодныхъ, и ссорившихся изъ-за власти и преобладанія надъ нимъ. Въ. него ссылались цвѣтущія женщины и дѣвушки, и вмѣстѣ съ ними замуровывались въ немъ темныя дѣла, полныя крови и безпощадной мести.

Родовитыя боярыни, принимавшія въ немъ добровольный постригъ, выходили по ночамъ таскать кирпичи для стѣнъ «Господней обители». Ихъ подвиги «для Бога» горѣли Его свѣтомъ и казались сказочно-прекрасными на темномъ и страшномъ фонѣ жизни.

Исчезли боярыни, заливавшія монастырскія святыни своими жемчугами и золотомъ, исчезли молчальницы и затворницы; исчезли подвиги, горѣвшіе знаменіемъ небесъ; время смѣло тайны, смѣло вѣру, творившую чудеса.

Въ монастырь хлынуло больное, обездоленное, лишенное красокъ жизни, выкинутое ее, мелочное и скучное. Вѣру и тайны смѣнили голодъ и кропотливый трудъ; борьбу и подвиги — боязнь за уголъ, угодничество и ложь.

Живая жизнь не питала безсильныя жертвы, и онѣ забились блѣдныя, худыя и озлобленыя, въ свои кельи — молиться своему Богу, какого не нашли въ оставленномъ ими мірѣ. И онѣ ищутъ Его въ стѣнахъ своего храма, въ благовѣстѣ своей колокольни, въ поклонахъ и четкахъ, въ смерти и погребеніи на своемъ кладбищѣ.

Духъ ихъ не бьется, не животворитъ, и робко и безсильно укладывается въ рамки мертваго смиренія.

Сердце ихъ не дрогнетъ по покойнику, надъ какимъ онѣ читаютъ молитвы, не защемитъ отъ страданія другихъ.

И призрачнымъ кажется огромный храмъ, призрачной — ушедшая въ небо его колокольня, призрачными — кривые переулочки, кельи, и притаившаяся въ нихъ жизнь…

А вокругъ высятся многовѣковыя, разсѣвшіяся стѣны и бьются о нихъ грѣшныя, неугомонныя мірскія волны

{{right|'''Е. Милицына.'''}}


[[Категория:Рассказы]]
[[Категория:Проза Елизаветы Митрофановны Милицыной]]
[[Категория:Литература 1911 года]]
[[Категория:Публикации в журнале «Современник»]]</text>
      <sha1>bis7v00rrvs7zm03e72j07rmkyz1zss</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Альбом светской дамы, составленный из произведений русских поэтов (Минаев)</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1015801</id>
    <revision>
      <id>5756051</id>
      <parentid>5755648</parentid>
      <timestamp>2026-10-09T04:11:59Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Sergey kudryavtsev</username>
        <id>265</id>
      </contributor>
      <origin>5756051</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="18851" sha1="mjuahg4yj97e0uwkbioc9a9qejpnen3" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Дмитрий Дмитриевич Минаев
| НАЗВАНИЕ              = Альбом светской дамы, составленный из произведений русских поэтов
| ПОДЗАГОЛОВОК          = 
| ЧАСТЬ                 = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1865&lt;ref&gt;Впервые&amp;nbsp;— в&amp;nbsp;журнале «Искра», 1865, № 5, стр. 78—80, без подписи.&lt;/ref&gt;
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 
| ИСТОЧНИК              = [http://az.lib.ru/m/minaew_d_d/text_1865_albom.shtml az.lib.ru]
| ДРУГОЕ                = 
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 1 &lt;!-- оценка по 4-х бальной шкале --&gt;
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-old
| СТИЛЬ                 = text
}}

Русская стихотворная пародия (XVIII-начало XX в.)

Библиотека Поэта. Большая серия

Л., «Советский Писатель», 1960

== ''АЛЬБОМ СВЕТСКОЙ ДАМЫ, &lt;br&gt;СОСТАВЛЕННЫЙ ИЗ ПРОИЗВЕДЕНИЙ РУССКИХ ПОЭТОВ'' ==
* [[Вдали сверкают Апеннины (Минаев)|«Вдали сверкают Апеннины…»]] (А. Майков)
* [[Мы встретились с вами на бале (Минаев)|«Мы встретились с вами на бале…»]] (Я. Полонский)
* [[Давно ли, безумный и праздный (Минаев)|«Давно ли, безумный и праздный…»]] (А. Фет)
* «Итальянских певцов-теноров…» (Н. Щербина)
* «Поздним летом, ночью тихой…» (Ф. Тютчев)
* Из Саути (А. Плещеев)
* «Хотелось мне для вашего альбома…» (А. Плещеев)
* Из Беранже (М. Розенгейм)
* По случаю поступления в дом гувернантки из англичанок (М. Розенгейм)
* Из Гейне (В. Греков)
* «Я не рожден в альбомы дам…» (Дядя Пахом)
* «На чужбине каждый жаден…» (Кн. Вяземский)

{{***}}

Вдали сверкают Апеннины.

Передо мной разбитый храм,

Где отдыхают капуцины,

Но под плющом, в тени руины

Я мысленно летаю к вам,

И этот край, и Рим суровый,

Блеск неба ярко-бирюзовый

Забыл для улицы Садовой.

Последний вечер помню живо.

К подушкам голову склоня,

Лежали вы полулениво,

А я читал вам песню «Нива»…

Вы чутко слушали меня,

И вот теперь, под бюстом фавна,

Грущу — вам, может быть, забавно —

О вас, Настасья Николавна.

''А. Майков''

{{***}}

Мы встретились с вами на бале,

Всю ночь до утра был в экстазе я…

Со мною вы в вальсе летали,

Как грезы легки, как фантазия.

На эту волшебную встречу,

На страсть поэтически-детскую

Я драмою светской отвечу,

Где выведу женщину светскую.

Брожение мысли неясной

В ней будет понятно для всякого…

Вы явитесь музой прекрасной

И славой Полонского Якова…

''Я. Полонский''

{{***}}

Давно ли, безумный и праздный,

Я с вами по лесу бродил,

И он нас росою алмазной

С ветвей изумрудных кропил.

Вчера я прочел «Положенье»!

В прихожей послышался стук:

Семен — каково положенье! —

Сервиз мой сронил на сундук.

Уснул я — и сон неотвязный

Меня в ту же рощу унес,

И сосны росою алмазной

Сверкали, как брызгами слез.

''А. Фет''

{{***}}

Итальянских певцов-теноров

Я не слушаю с их примадоннами,

Но, закутавшись в плащ, под колоннами,

Я с цветами, в природу влюбленными,

Чую музыку вечных миров.

Уловить этих звуков нельзя,

Выраженье для них не придумано:

Слаще гимнов Россини и Шумана

Льется музыка, в душу скользя.

Вечный враг театральных кулис,

Сидя в поле с афинскою лирою,

Я поющим мирам аплодирую,

Восклицая неистово: bis!

''Н. Щербина''

{{***}}

Поздним летом, ночью тихой

Дышит поле теплым сном,

Спелой рожью и гречихой…

Тихо в небе голубом,

Усыпительно безмолвны

Спят вершины дальних гор,

И серебряные волны

Льет луна на сонный бор.

''Ф. Тютчев''

=== ИЗ САУТИ ===
Всё в природе плачет.

Плачет ветер в поле,

Плачет в хате пахарь,

Плачут дети в школе;

Плачет мир по селам,

Городам и дачам.

Милая! с тобою

Сядем и заплачем.

''А. Плещеев''

{{***}}

Хотелось мне для вашего альбома

Сложить десятка два веселых строк,

Но мне, увы! веселье незнакомо,

Есть скорбь одна, — скорбеть я только мог.

Едва ль себя для вас переиначу,

Могу лишь петь страданье и грозу…

Поверьте мне: я и теперь вот плачу

И вместо точки ставлю здесь — слезу.

''А. Плещеев''

=== ИЗ БЕРАНЖЕ ===
Выпив миску жженки,

К речке я подкрался:

Там без рубашонки

Мылись две сестренки…

В ближний куст в сторонке

Тихо я прижался.

Что за формы, боже!..

Торс — как у Венеры!..

Что за тонкость кожи!..

Был бы я моложе,

То… но для чего же

Городить без меры?..

Званием поэта

Пользуяся кстати,

Про купанье это

Сорок три куплета

Я сложу для света

И — предам печати.

''М. Розенгейм''

=== ПО СЛУЧАЮ ПОСТУПЛЕНИЯ В ДОМ ГУВЕРНАНТКИ ИЗ АНГЛИЧАНОК ===
Вы поддалися на приманку

Цивилизованных затей

И взяли в дом свой англичанку

Для обучения детей.

Предупреждаю вас заране:

Они вертлявее ужей;

Притом же эти англичане

Суть «фабриканты мятежей».

Страшитесь меньше скорпионов.

Кредиторов и обезьян,

Чем попирателей законов —

Рыжеволосых англичан.

''М. Розенгейм''

=== ИЗ ГЕЙНЕ ===
Ночь. На море качка.

Убоясь истерик,

Милая рыбачка,

Выдь ко мне на берег.

В вихре непогоды

Пред рыбачкой таю,

Гейне переводы

Нежно ей читаю.

Но она, о горе! —

Стал пред ней как пень я —

Вновь пустилась в море,

Испугавшись чтенья.

''В. Греков''

{{***}}

Я не рожден в альбомы дам

Писать в лирическом припадке,

Могу кнутами эпиграмм

Лишь бичевать людей за взятки.

Но если б знал я, что и вы

До лихоимства очень падки,

Тогда б, не слушая молвы,

Вас обличил бы я за взятки.

''Дядя Пахом''

{{***}}

На чужбине каждый жаден

С земляком пробыть хоть час:

Прискакал я в Баден-Баден,

Но, увы! не встретил вас.

Что ж! в любви я безвозмезден,

Как верблюд я терпелив —

И по рельсам в милый Дрезден

Мчал меня локомотив.

Но на Брюлевской террасе

Обманулся вновь поэт:

Там гулял лишь автор «Аси»,

А от вас простыл и след.

Где вы? в Риме, в Ницце? или…

На судьбу свою злюсь я:

Мне и рифмы изменили,

И старинные друзья…

''Кн. Вяземский''

''&lt;1865&gt;''

{{right|''&lt;Д. Д. Минаев&gt;''}}

=== КОММЕНТАРИИ ===
&lt;center&gt;''Альбом светской дамы, составленный из произведений русских поэтов''&lt;/center&gt;

Впервые — И, 1865, № 5, стр. 78—80, без подписи. Пародии в «альбоме» чередовались с карикатурами на картины известных русских художников (своего рода пародиями на их живописную манеру и излюбленные мотивы): «Гибель фрегата „Слава“» Айвазовского, «Этюд деревьев в виде грибов», вошедший в пейзаж «Сельский вид» барона Клодта, «Портрет 45-летней светской красавицы» Беллоти, «Завтрак льва» — эпизод из большой картины «Римские игрища» Флавицкого, эпизод из большой батальной картины «Околесная» Вилевальда.

«Вдали сверкают Апеннины…» Пародируются отдельные мотивы в цикле «Очерки Рима» Майкова, в частности стихотворение «Campagna di Roma»:

Земля горит, и небо зноем пышет…

Сабинских гор неровные края,

И Апеннин верхи снеговенчанны…

''Капуцины.'' В стихотворении Майкова «Капуцин»: «Разутый капуцин, веревкой опоясан». ''«Пива»'' — стихотворение Майкова (см. стр. 69).

«Мы встретились с вами на бале…» Пародируются мотивы поэзии Я. П. Полонского с включением намека на только что опубликованную его пьесу «Свет и тени» («Эпоха», 1865, № 1).

«Давно ли, безумный и праздный…» Пародируется стихотворение Фета «Давно ль под волшебные звуки…» ''Семен'' — намек на очерки Фета «Из деревни» (PB, 1863), в которых он, жалуясь на то, как стало трудно помещикам без крепостного труда, рассказывает о нерадивом работнике Семене. В пародии используются мотивы «чистой лирики» Фета для разоблачения его крепостнических взглядов. ''«Положенье»'' — «Положение о крестьянах, вышедших из крепостной зависимости».

«Итальянских певцов-теноров…» Пародируются излюбленные мотивы Щербины. Ср. в стихотворении «Утро в горах Фокиды»:

Говорят мне и небо, и воды,

И я музыку слышу природы.

Я в оркестре миров

Слышу голос родной,

Полон девственных снов…

«Поздним летом, ночью тихой…» Пародируется стихотворение Ф. Тютчева «Тихой ночью, поздним летом…»

Из Саути. ''Саути'' (Соути) Роберт (1774—1843) — английский поэт-элегик. Указание на перевод из него носит пародийный характер. Пародируются «слезливые мотивы» поэзии Алексея Николаевича Плещеева (1825—1893), поэта демократического лагеря, петрашевца, стихи которого нередко были пронизаны рассудочностью и унынием. Ср., например, в стихотворении «Тобой лишь ясны дни мои…»: «Бесплодной жизни повесть Слезами горькими не смыть».

Из Беранже. ''Беранже'' Пьер-Жан (1780—1857) — французский поэт-демократ. В России его творчество приобрело особую популярность благодаря переводам В. С. Курочкина. Здесь указание на перевод из Беранже пародийно и направлено против плоского понимания его поэзии как преимущественно фривольной и эпикурейской. В этом и следующем стихотворении пародируется Розенгейм Михаил Павлович (1820—1887) — поэт и журналист, редактор юмористического журнала «Заноза» (1863—1865), представитель трусливого либерального «обличительства» («с дозволения начальства»). О нем см. вступ. статью, стр. 68—69. Поводом для пародии послужил цикл стихотворений Розенгейма «Соседка». В одном из них описывается подсматривание за купальщицами («Шла соседка купаться с сестренкой…»), однако пародия по ритму ближе к другому стихотворению того же цикла:

Даль во мгле туманна,

Сыро, холодно;

По часам и рано,

А уже темно.

По случаю поступления в дом гувернантки из англичанок. Пародия направлена против казенной, ура-патриотической поэзии периода Крымской войны. Прежде всего имеются в виду стихотворения Розенгейма. ''«Фабриканты мятежей»'' — выражение из стихотворения Розенгейма «1 генваря 1854 года» (Стихотворения. СПб., 1858), цитируемое и в «Литературных ополченцах».

Из Гейне. Пародируются доморощенные переводчики Гейне. В подписи ошибочно — В. Греков. ''Греков'' Николай Порфирьевич (1810—1866) — поэт-переводчик Гейне, Мюссе и др.

«Я не рожден в альбомы дам…» ''Дядя Пахом'' — псевдоним поэта Ивана Павловича Можайского (1828—1893). В книге Д. Д. Минаева «Песни и поэмы» (СПб., 1870) подпись под этой пародией — ''Один из многих.''

«На чужбине каждый жаден…» Пародия на стихи П. А. Вяземского в его книге «В дороге и дома» (СПб., 1862). См. примеч. к пародии «В гостях и дома», стр. 780. Рифма «каждый жаден — Баден-Баден» заимствована Минаевым из сатирического фельетона В. Курочкина, посвященного В. А. Соллогубу (ПИ, т. 1, стр. 109). ''Автор «Аси»'' — И. С. Тургенев. ''Брюлевская терраса.'' В последней главе «Отцов и детей» упоминается, что Павел Петрович Кирсанов, поселившись в Дрездене, в «самое фешенебельное время» прогуливается по Брюлевской галерее (названа так по имени саксонского министра Генриха Брюля).

[[Категория:Поэзия 1865 года]]
[[Категория:Сборники стихов]]
[[Категория:Дмитрий Дмитриевич Минаев]]
[[Категория:Импорт/lib.ru]]
[[Категория:Импорт/az.lib.ru/Дмитрий Дмитриевич Минаев]]
[[Категория:Импорт/az.lib.ru/Стихотворения не разделённые на отдельные страницы]]</text>
      <sha1>mjuahg4yj97e0uwkbioc9a9qejpnen3</sha1>
    </revision>
    <revision>
      <id>5756071</id>
      <parentid>5756051</parentid>
      <timestamp>2026-10-09T05:32:04Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Sergey kudryavtsev</username>
        <id>265</id>
      </contributor>
      <origin>5756071</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="18921" sha1="fk4k0g5vpudbywuypndbrqt4hgtzfkt" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Дмитрий Дмитриевич Минаев
| НАЗВАНИЕ              = Альбом светской дамы, составленный из произведений русских поэтов
| ПОДЗАГОЛОВОК          = 
| ЧАСТЬ                 = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1865&lt;ref&gt;Впервые&amp;nbsp;— в&amp;nbsp;журнале «Искра», 1865, № 5, стр. 78—80, без подписи.&lt;/ref&gt;
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 
| ИСТОЧНИК              = [http://az.lib.ru/m/minaew_d_d/text_1865_albom.shtml az.lib.ru]
| ДРУГОЕ                = 
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 1 &lt;!-- оценка по 4-х бальной шкале --&gt;
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-old
| СТИЛЬ                 = text
}}

Русская стихотворная пародия (XVIII-начало XX в.)

Библиотека Поэта. Большая серия

Л., «Советский Писатель», 1960

== ''АЛЬБОМ СВЕТСКОЙ ДАМЫ, &lt;br&gt;СОСТАВЛЕННЫЙ ИЗ ПРОИЗВЕДЕНИЙ РУССКИХ ПОЭТОВ'' ==
* [[Вдали сверкают Апеннины (Минаев)|«Вдали сверкают Апеннины…»]] (А. Майков)
* [[Мы встретились с вами на бале (Минаев)|«Мы встретились с вами на бале…»]] (Я. Полонский)
* [[Давно ли, безумный и праздный (Минаев)|«Давно ли, безумный и праздный…»]] (А. Фет)
* [[Итальянских певцов-теноров (Минаев)|«Итальянских певцов-теноров…»]] (Н. Щербина)
* «Поздним летом, ночью тихой…» (Ф. Тютчев)
* Из Саути (А. Плещеев)
* «Хотелось мне для вашего альбома…» (А. Плещеев)
* Из Беранже (М. Розенгейм)
* По случаю поступления в дом гувернантки из англичанок (М. Розенгейм)
* Из Гейне (В. Греков)
* «Я не рожден в альбомы дам…» (Дядя Пахом)
* «На чужбине каждый жаден…» (Кн. Вяземский)

{{***}}

Вдали сверкают Апеннины.

Передо мной разбитый храм,

Где отдыхают капуцины,

Но под плющом, в тени руины

Я мысленно летаю к вам,

И этот край, и Рим суровый,

Блеск неба ярко-бирюзовый

Забыл для улицы Садовой.

Последний вечер помню живо.

К подушкам голову склоня,

Лежали вы полулениво,

А я читал вам песню «Нива»…

Вы чутко слушали меня,

И вот теперь, под бюстом фавна,

Грущу — вам, может быть, забавно —

О вас, Настасья Николавна.

''А. Майков''

{{***}}

Мы встретились с вами на бале,

Всю ночь до утра был в экстазе я…

Со мною вы в вальсе летали,

Как грезы легки, как фантазия.

На эту волшебную встречу,

На страсть поэтически-детскую

Я драмою светской отвечу,

Где выведу женщину светскую.

Брожение мысли неясной

В ней будет понятно для всякого…

Вы явитесь музой прекрасной

И славой Полонского Якова…

''Я. Полонский''

{{***}}

Давно ли, безумный и праздный,

Я с вами по лесу бродил,

И он нас росою алмазной

С ветвей изумрудных кропил.

Вчера я прочел «Положенье»!

В прихожей послышался стук:

Семен — каково положенье! —

Сервиз мой сронил на сундук.

Уснул я — и сон неотвязный

Меня в ту же рощу унес,

И сосны росою алмазной

Сверкали, как брызгами слез.

''А. Фет''

{{***}}

Итальянских певцов-теноров

Я не слушаю с их примадоннами,

Но, закутавшись в плащ, под колоннами,

Я с цветами, в природу влюбленными,

Чую музыку вечных миров.

Уловить этих звуков нельзя,

Выраженье для них не придумано:

Слаще гимнов Россини и Шумана

Льется музыка, в душу скользя.

Вечный враг театральных кулис,

Сидя в поле с афинскою лирою,

Я поющим мирам аплодирую,

Восклицая неистово: bis!

''Н. Щербина''

{{***}}

Поздним летом, ночью тихой

Дышит поле теплым сном,

Спелой рожью и гречихой…

Тихо в небе голубом,

Усыпительно безмолвны

Спят вершины дальних гор,

И серебряные волны

Льет луна на сонный бор.

''Ф. Тютчев''

=== ИЗ САУТИ ===
Всё в природе плачет.

Плачет ветер в поле,

Плачет в хате пахарь,

Плачут дети в школе;

Плачет мир по селам,

Городам и дачам.

Милая! с тобою

Сядем и заплачем.

''А. Плещеев''

{{***}}

Хотелось мне для вашего альбома

Сложить десятка два веселых строк,

Но мне, увы! веселье незнакомо,

Есть скорбь одна, — скорбеть я только мог.

Едва ль себя для вас переиначу,

Могу лишь петь страданье и грозу…

Поверьте мне: я и теперь вот плачу

И вместо точки ставлю здесь — слезу.

''А. Плещеев''

=== ИЗ БЕРАНЖЕ ===
Выпив миску жженки,

К речке я подкрался:

Там без рубашонки

Мылись две сестренки…

В ближний куст в сторонке

Тихо я прижался.

Что за формы, боже!..

Торс — как у Венеры!..

Что за тонкость кожи!..

Был бы я моложе,

То… но для чего же

Городить без меры?..

Званием поэта

Пользуяся кстати,

Про купанье это

Сорок три куплета

Я сложу для света

И — предам печати.

''М. Розенгейм''

=== ПО СЛУЧАЮ ПОСТУПЛЕНИЯ В ДОМ ГУВЕРНАНТКИ ИЗ АНГЛИЧАНОК ===
Вы поддалися на приманку

Цивилизованных затей

И взяли в дом свой англичанку

Для обучения детей.

Предупреждаю вас заране:

Они вертлявее ужей;

Притом же эти англичане

Суть «фабриканты мятежей».

Страшитесь меньше скорпионов.

Кредиторов и обезьян,

Чем попирателей законов —

Рыжеволосых англичан.

''М. Розенгейм''

=== ИЗ ГЕЙНЕ ===
Ночь. На море качка.

Убоясь истерик,

Милая рыбачка,

Выдь ко мне на берег.

В вихре непогоды

Пред рыбачкой таю,

Гейне переводы

Нежно ей читаю.

Но она, о горе! —

Стал пред ней как пень я —

Вновь пустилась в море,

Испугавшись чтенья.

''В. Греков''

{{***}}

Я не рожден в альбомы дам

Писать в лирическом припадке,

Могу кнутами эпиграмм

Лишь бичевать людей за взятки.

Но если б знал я, что и вы

До лихоимства очень падки,

Тогда б, не слушая молвы,

Вас обличил бы я за взятки.

''Дядя Пахом''

{{***}}

На чужбине каждый жаден

С земляком пробыть хоть час:

Прискакал я в Баден-Баден,

Но, увы! не встретил вас.

Что ж! в любви я безвозмезден,

Как верблюд я терпелив —

И по рельсам в милый Дрезден

Мчал меня локомотив.

Но на Брюлевской террасе

Обманулся вновь поэт:

Там гулял лишь автор «Аси»,

А от вас простыл и след.

Где вы? в Риме, в Ницце? или…

На судьбу свою злюсь я:

Мне и рифмы изменили,

И старинные друзья…

''Кн. Вяземский''

''&lt;1865&gt;''

{{right|''&lt;Д. Д. Минаев&gt;''}}

=== КОММЕНТАРИИ ===
&lt;center&gt;''Альбом светской дамы, составленный из произведений русских поэтов''&lt;/center&gt;

Впервые — И, 1865, № 5, стр. 78—80, без подписи. Пародии в «альбоме» чередовались с карикатурами на картины известных русских художников (своего рода пародиями на их живописную манеру и излюбленные мотивы): «Гибель фрегата „Слава“» Айвазовского, «Этюд деревьев в виде грибов», вошедший в пейзаж «Сельский вид» барона Клодта, «Портрет 45-летней светской красавицы» Беллоти, «Завтрак льва» — эпизод из большой картины «Римские игрища» Флавицкого, эпизод из большой батальной картины «Околесная» Вилевальда.

«Вдали сверкают Апеннины…» Пародируются отдельные мотивы в цикле «Очерки Рима» Майкова, в частности стихотворение «Campagna di Roma»:

Земля горит, и небо зноем пышет…

Сабинских гор неровные края,

И Апеннин верхи снеговенчанны…

''Капуцины.'' В стихотворении Майкова «Капуцин»: «Разутый капуцин, веревкой опоясан». ''«Пива»'' — стихотворение Майкова (см. стр. 69).

«Мы встретились с вами на бале…» Пародируются мотивы поэзии Я. П. Полонского с включением намека на только что опубликованную его пьесу «Свет и тени» («Эпоха», 1865, № 1).

«Давно ли, безумный и праздный…» Пародируется стихотворение Фета «Давно ль под волшебные звуки…» ''Семен'' — намек на очерки Фета «Из деревни» (PB, 1863), в которых он, жалуясь на то, как стало трудно помещикам без крепостного труда, рассказывает о нерадивом работнике Семене. В пародии используются мотивы «чистой лирики» Фета для разоблачения его крепостнических взглядов. ''«Положенье»'' — «Положение о крестьянах, вышедших из крепостной зависимости».

«Итальянских певцов-теноров…» Пародируются излюбленные мотивы Щербины. Ср. в стихотворении «Утро в горах Фокиды»:

Говорят мне и небо, и воды,

И я музыку слышу природы.

Я в оркестре миров

Слышу голос родной,

Полон девственных снов…

«Поздним летом, ночью тихой…» Пародируется стихотворение Ф. Тютчева «Тихой ночью, поздним летом…»

Из Саути. ''Саути'' (Соути) Роберт (1774—1843) — английский поэт-элегик. Указание на перевод из него носит пародийный характер. Пародируются «слезливые мотивы» поэзии Алексея Николаевича Плещеева (1825—1893), поэта демократического лагеря, петрашевца, стихи которого нередко были пронизаны рассудочностью и унынием. Ср., например, в стихотворении «Тобой лишь ясны дни мои…»: «Бесплодной жизни повесть Слезами горькими не смыть».

Из Беранже. ''Беранже'' Пьер-Жан (1780—1857) — французский поэт-демократ. В России его творчество приобрело особую популярность благодаря переводам В. С. Курочкина. Здесь указание на перевод из Беранже пародийно и направлено против плоского понимания его поэзии как преимущественно фривольной и эпикурейской. В этом и следующем стихотворении пародируется Розенгейм Михаил Павлович (1820—1887) — поэт и журналист, редактор юмористического журнала «Заноза» (1863—1865), представитель трусливого либерального «обличительства» («с дозволения начальства»). О нем см. вступ. статью, стр. 68—69. Поводом для пародии послужил цикл стихотворений Розенгейма «Соседка». В одном из них описывается подсматривание за купальщицами («Шла соседка купаться с сестренкой…»), однако пародия по ритму ближе к другому стихотворению того же цикла:

Даль во мгле туманна,

Сыро, холодно;

По часам и рано,

А уже темно.

По случаю поступления в дом гувернантки из англичанок. Пародия направлена против казенной, ура-патриотической поэзии периода Крымской войны. Прежде всего имеются в виду стихотворения Розенгейма. ''«Фабриканты мятежей»'' — выражение из стихотворения Розенгейма «1 генваря 1854 года» (Стихотворения. СПб., 1858), цитируемое и в «Литературных ополченцах».

Из Гейне. Пародируются доморощенные переводчики Гейне. В подписи ошибочно — В. Греков. ''Греков'' Николай Порфирьевич (1810—1866) — поэт-переводчик Гейне, Мюссе и др.

«Я не рожден в альбомы дам…» ''Дядя Пахом'' — псевдоним поэта Ивана Павловича Можайского (1828—1893). В книге Д. Д. Минаева «Песни и поэмы» (СПб., 1870) подпись под этой пародией — ''Один из многих.''

«На чужбине каждый жаден…» Пародия на стихи П. А. Вяземского в его книге «В дороге и дома» (СПб., 1862). См. примеч. к пародии «В гостях и дома», стр. 780. Рифма «каждый жаден — Баден-Баден» заимствована Минаевым из сатирического фельетона В. Курочкина, посвященного В. А. Соллогубу (ПИ, т. 1, стр. 109). ''Автор «Аси»'' — И. С. Тургенев. ''Брюлевская терраса.'' В последней главе «Отцов и детей» упоминается, что Павел Петрович Кирсанов, поселившись в Дрездене, в «самое фешенебельное время» прогуливается по Брюлевской галерее (названа так по имени саксонского министра Генриха Брюля).

[[Категория:Поэзия 1865 года]]
[[Категория:Сборники стихов]]
[[Категория:Дмитрий Дмитриевич Минаев]]
[[Категория:Импорт/lib.ru]]
[[Категория:Импорт/az.lib.ru/Дмитрий Дмитриевич Минаев]]
[[Категория:Импорт/az.lib.ru/Стихотворения не разделённые на отдельные страницы]]</text>
      <sha1>fk4k0g5vpudbywuypndbrqt4hgtzfkt</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Автор:Варвара Николаевна Цеховская</title>
    <ns>102</ns>
    <id>1110196</id>
    <revision>
      <id>5756008</id>
      <parentid>5754215</parentid>
      <timestamp>2026-10-08T19:08:24Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <origin>5756008</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="6012" sha1="n39dr1csbz1fdv1t1ptqnvycow69tzd" xml:space="preserve">{{Обавторе
|ФАМИЛИЯ       = Цеховская        
|ИМЕНА         = Варвара Николаевна
|ВАРИАНТЫИМЁН  = псевдоним '''Ольнем О. Н.''', урожденная '''Меньшикова'''
|ОПИСАНИЕ      = русская писательница начала XX века
|ДРУГОЕ        = 
|ДАТАРОЖДЕНИЯ  = 
|МЕСТОРОЖДЕНИЯ = 
|ДАТАСМЕРТИ    = 
|МЕСТОСМЕРТИ   = 
|ИЗОБРАЖЕНИЕ   = 
|ВИКИПЕДИЯ     = 
|ВИКИЦИТАТНИК  = 
|ВИКИСКЛАД     = 
|ВИКИВИДЫ      =
|ВИКИНОВОСТИ   =
|ВИКИЛИВРУ     = 
|ЭСБЕ          = 
|Google        = 
|НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ = 
}}

== Произведения ==

=== Повести ===
* [[Осенью (Цеховская)|Осенью]]. 1903

=== Рассказы ===
* [[Под небом Украины (Цеховская)|Под небом Украины]]. 1900
* [[В чужом пиру-похмелье (Цеховская)|В чужом пиру-похмелье]]. 1910

=== Очерки ===
* [[Ефремка (Цеховская)|Ефремка]]. 1904
* [[Е. Н. Водовозова-Семевская (Цеховская)|Е. Н. Водовозова-Семевская]] : (мемуарный очерк) // журнал «Голос минувшего», 1923. Последняя прижизненная публикация.

=== Воспоминания ===
* [[Из репортёрских воспоминаний (Цеховская)|Из репортёрских воспоминаний]]
* [[Свобода слова (Цеховская)|Свобода слова]]
{{Импорт текстов/az.lib.ru/Список неразобранных страниц автора|подкатегория=Варвара Николаевна Цеховская}}

== Краткая библиография ==
* Очерки и рассказы / Ольнем [псевд.]. — СПб.: Обществ. польза, [1903]. — [2], 440 с. ; 19 см. — Содержание: Warum; Юбилей редактора; В тени сосен; Без прав на жительство; Тихий угол; На пороге жизни; Муравейник; Первый шаг; На закате; Адрес; Иван Федорович.
: То же: [2-е изд.]. — СПб. : Обществ. польза, 1912. — [2], 440 с. ; 20 см.
* Без иллюзий. Династия. Пассивные. Рассказы / О. Н. Ольнем. — СПб.: Просвещение, 1911. — [6], 330 с.; 19 см.
* Цепи. Перед рассветом. Рассказы / [Соч.] О. Н. Ольнем. — СПб.: Просвещение, 1911. — [6], 373 с.; 19 см.
* Обида. Рассказ В. Цеховской. — СПб.-М. : т-во М. О. Вольф, [1912] (СПб.). — [2], 33 с., 1 л. фронт. (ил.): ил. ; 19 см.
* Шалость. Монолог / [Соч.] В. Цеховской. — СПб.: Т-во М. О. Вольф, [1912] (СПб.). — 7 с. ; 20 см. Беспл. прил. к журн. «Задушев. слово» для ст. возраста. 1912. Т. 52, № 14.
* Династия. Пьеса в 4 д. / [Соч.] О. Н. Ольнем. — СПб.: Журнал «Театр и искусство», [1913]. — 68 с.; 28 см.
* Зверюшкины радости и невзгоды. Рассказы-сказки из жизни животных для маленьких детей / [Соч.] В. Цеховской ; С 6 раскраш. карт. Л. Мальден. — Петроград ; М. : т-во М. О. Вольф, 1914 (Петроград). — [2], 18 с., 1 л. фронт. (цв. ил.), 5 л. цв. ил. ; 29 см.
* Фиделька. Сценка в 1 д. (монолог) В. Цеховской для дет. театра. — СПб. — М.: Т-во М. О. Вольф, 1913 (СПб.). — 7 с. ; 20 см. Беспл. прил. к журн. «Задушев. слово» для мл. возраста. 1912, т. 53, № 6.
* Е. Н. Водовозова // журнал «Голос минувшего». 1923. — № 3. — С. 145—162.
* Женские силуэты: (Писательницы и артистки) / Е. А. Колтоновская [Колтоновская, Елена Александровна (1870—1952)]. — СПб.: Просвещение, 1912. — XIII, [3], 240 с., 16 л. портр.; 19 см.
: В том числе: &lt;u&gt;Ольнем.&lt;/u&gt;
* Только час. Проза рус. писательниц конца XIX -начала XX в. / Сост., авт. вступ. ст. и примеч. В. Ученова ; Худож. В. и Л. Низовы]. — М: Современник, 1988. — 590, [2] с. : ил. ; 21 см. — Содержание: Авдотьины дочки / О. А. Шапир. Вопль / М. В. Крестовская. Только час / А. Р. Крандиевская. Пчелы жужжат / В. И. Дмитриева. Первый бал / Т. Л. Щепкина-Куперник. В ожидании приговора / Е. М. Милицына. Династия / В. Н. Цеховская (О. Ольнем). Афинянка / А. В. Тыркова. Пышная жизнь / Л. А. Авилова. Дым, дым и дым / А. И. Цветаева.


{{АП|ГОД=1942 |ГОДРЕАБИЛИТАЦИИ= |ВОВ= }}

[[Категория:Варвара Николаевна Цеховская|Цеховская]]
[[Категория:Писатели на русском языке]]
[[Категория:Импорт/lib.ru/Авторы]]</text>
      <sha1>n39dr1csbz1fdv1t1ptqnvycow69tzd</sha1>
    </revision>
    <revision>
      <id>5756009</id>
      <parentid>5756008</parentid>
      <timestamp>2026-10-08T19:10:20Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <comment>/* Краткая библиография */</comment>
      <origin>5756009</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="6010" sha1="loidt4nixpkpud5spqng01p56p7u7xp" xml:space="preserve">{{Обавторе
|ФАМИЛИЯ       = Цеховская        
|ИМЕНА         = Варвара Николаевна
|ВАРИАНТЫИМЁН  = псевдоним '''Ольнем О. Н.''', урожденная '''Меньшикова'''
|ОПИСАНИЕ      = русская писательница начала XX века
|ДРУГОЕ        = 
|ДАТАРОЖДЕНИЯ  = 
|МЕСТОРОЖДЕНИЯ = 
|ДАТАСМЕРТИ    = 
|МЕСТОСМЕРТИ   = 
|ИЗОБРАЖЕНИЕ   = 
|ВИКИПЕДИЯ     = 
|ВИКИЦИТАТНИК  = 
|ВИКИСКЛАД     = 
|ВИКИВИДЫ      =
|ВИКИНОВОСТИ   =
|ВИКИЛИВРУ     = 
|ЭСБЕ          = 
|Google        = 
|НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ = 
}}

== Произведения ==

=== Повести ===
* [[Осенью (Цеховская)|Осенью]]. 1903

=== Рассказы ===
* [[Под небом Украины (Цеховская)|Под небом Украины]]. 1900
* [[В чужом пиру-похмелье (Цеховская)|В чужом пиру-похмелье]]. 1910

=== Очерки ===
* [[Ефремка (Цеховская)|Ефремка]]. 1904
* [[Е. Н. Водовозова-Семевская (Цеховская)|Е. Н. Водовозова-Семевская]] : (мемуарный очерк) // журнал «Голос минувшего», 1923. Последняя прижизненная публикация.

=== Воспоминания ===
* [[Из репортёрских воспоминаний (Цеховская)|Из репортёрских воспоминаний]]
* [[Свобода слова (Цеховская)|Свобода слова]]
{{Импорт текстов/az.lib.ru/Список неразобранных страниц автора|подкатегория=Варвара Николаевна Цеховская}}

== Краткая библиография ==
* Очерки и рассказы / Ольнем [псевд.]. — СПб.: Обществ. польза, [1903]. — [2], 440 с. ; 19 см. — Содержание: Warum; Юбилей редактора; В тени сосен; Без прав на жительство; Тихий угол; На пороге жизни; Муравейник; Первый шаг; На закате; Адрес; Иван Федорович.
: То же: [2-е изд.]. — СПб. : Обществ. польза, 1912. — [2], 440 с. ; 20 см.
* Без иллюзий. Династия. Пассивные. Рассказы / О. Н. Ольнем. — СПб.: Просвещение, 1911. — [6], 330 с.; 19 см.
* Цепи. Перед рассветом. Рассказы / [Соч.] О. Н. Ольнем. — СПб.: Просвещение, 1911. — [6], 373 с.; 19 см.
* Обида. Рассказ В. Цеховской. — СПб.-М. : т-во М. О. Вольф, [1912] (СПб.). — [2], 33 с., 1 л. фронт. (ил.): ил. ; 19 см.
* Шалость. Монолог / [Соч.] В. Цеховской. — СПб.: Т-во М. О. Вольф, [1912] (СПб.). — 7 с. ; 20 см. Беспл. прил. к журн. «Задушев. слово» для ст. возраста. 1912. Т. 52, № 14.
* Династия. Пьеса в 4 д. / [Соч.] О. Н. Ольнем. — СПб.: Журнал «Театр и искусство», [1913]. — 68 с.; 28 см.
* Зверюшкины радости и невзгоды. Рассказы-сказки из жизни животных для маленьких детей / [Соч.] В. Цеховской ; С 6 раскраш. карт. Л. Мальден. — Петроград ; М. : т-во М. О. Вольф, 1914 (Петроград). — [2], 18 с., 1 л. фронт. (цв. ил.), 5 л. цв. ил. ; 29 см.
* Фиделька. Сценка в 1 д. (монолог) В. Цеховской для дет. театра. — СПб. — М.: Т-во М. О. Вольф, 1913 (СПб.). — 7 с. ; 20 см. Беспл. прил. к журн. «Задушев. слово» для мл. возраста. 1912, т. 53, № 6.
* Е. Н. Водовозова // журнал «Голос минувшего». 1923. — № 3. — С. 145—162.
* Женские силуэты: (Писательницы и артистки) / [[Автор:Елена Александровна Колтоновская|Е. А. Колтоновская]]. — СПб.: Просвещение, 1912. — XIII, [3], 240 с., 16 л. портр.; 19 см.
: В том числе: &lt;u&gt;Ольнем.&lt;/u&gt;
* Только час. Проза рус. писательниц конца XIX -начала XX в. / Сост., авт. вступ. ст. и примеч. В. Ученова ; Худож. В. и Л. Низовы]. — М: Современник, 1988. — 590, [2] с. : ил. ; 21 см. — Содержание: Авдотьины дочки / О. А. Шапир. Вопль / М. В. Крестовская. Только час / А. Р. Крандиевская. Пчелы жужжат / В. И. Дмитриева. Первый бал / Т. Л. Щепкина-Куперник. В ожидании приговора / Е. М. Милицына. Династия / В. Н. Цеховская (О. Ольнем). Афинянка / А. В. Тыркова. Пышная жизнь / Л. А. Авилова. Дым, дым и дым / А. И. Цветаева.


{{АП|ГОД=1942 |ГОДРЕАБИЛИТАЦИИ= |ВОВ= }}

[[Категория:Варвара Николаевна Цеховская|Цеховская]]
[[Категория:Писатели на русском языке]]
[[Категория:Импорт/lib.ru/Авторы]]</text>
      <sha1>loidt4nixpkpud5spqng01p56p7u7xp</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Автор:Елизавета Митрофановна Милицына</title>
    <ns>102</ns>
    <id>1111851</id>
    <revision>
      <id>5755978</id>
      <parentid>5755638</parentid>
      <timestamp>2026-10-08T18:04:59Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <origin>5755978</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="6137" sha1="azughm1tmi5yakayqaz0p4tjbda9ok8" xml:space="preserve">{{Обавторе
|ФАМИЛИЯ       = Милицына        
|ИМЕНА         = Елизавета Митрофановна
|ВАРИАНТЫИМЁН  = урожденная '''Разуваева'''
|ОПИСАНИЕ      = русская писательница
|ДРУГОЕ        = состояла в переписке с [[Максим Горький|М. Горьким]]. М. Горький предпринял в сборниках «Знание» издание рассказов Е. Милицыной в трех томах в 1910—1912 гг. (третий том был арестован по постановлению суда). После революции Е. М. Милицына — активная журналистка, организатор детских домов и сельских библиотек в Воронежском крае.
|ДАТАРОЖДЕНИЯ  = 
|МЕСТОРОЖДЕНИЯ = 
|ДАТАСМЕРТИ    = 
|МЕСТОСМЕРТИ   = 
|ИЗОБРАЖЕНИЕ   = 
|ВИКИПЕДИЯ     = 
|ВИКИЦИТАТНИК  = 
|ВИКИСКЛАД     = 
|ВИКИВИДЫ      =
|ВИКИНОВОСТИ   =
|ВИКИЛИВРУ     = 
|ЭСБЕ          = 
|Google        = 
|НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ = 
}}

== Произведения ==
* [[Утрата (Милицына)|Утрата]]. 1902
* [[Идеалист (Милицына)|Идеалист]]. 1905
* [[На путях (Милицына)|На путях]]. 1905
* [[Не по закону (Милицына)|Не по закону]]. 1905
* [[В лесу (Милицына)|В лесу]]. 1910
* [[В ожидании приговора (Милицына)|В ожидании приговора]]. 1910
* [[Призраки (Милицына)/ДО|Призраки]]. 1911
* [[В плену (Милицына)|В плену]]. 1917
* [[Бабья дорога (Милицына)|Бабья дорога]]. 1925
* [[Встреча (Милицына)|Встреча]]. 1926
* [[Миражи (Милицына)|Миражи]]. 1926
* [[Петля (Милицына)|Петля]]. 1926
* [[Суд над неграмотным (Милицына)|Суд над неграмотным]]. 1925

=== Стихотворения в прозе ===
* [[В храме (Милицына)|В храме]]
* [[Озирис и Изида (Милицына)|Озирис и Изида]]
* [[Золотые грамоты (Милицына)|Золотые грамоты]]
* [[Ночные грёзы (Милицына)|Ночные грёзы]]
* [[Счастье (Милицына)|Счастье]]
* [[Смех (Милицына)|Смех]]
* [[Грусть (Милицына)|Грусть]]
* [[Слёзы (Милицына)|Слёзы]]
* [[Любовь (Милицына)|Любовь]]


{{Импорт текстов/az.lib.ru/Список неразобранных страниц автора|подкатегория=Елизавета Митрофановна Милицына}}

== Краткая библиография ==
* Разсказы / Е. Милицына. — М.: печ. А. И. Снегиревой, 1905. — Содержание: Деревенские картинки; Утрата; В тихом уголке; В лесу; На Голубинке; Нянька; Слепой; Волшебный фонарь; За светом; Идеалист.
* Не по закону. Рассказ Е. Милицыной. — М.: Посредник, 1907. — 24 с.; 20 см.
* Любаша. Рассказ / Е. М. Милицына. — М.: Посредник, 1910. — 63 с. ; 12 см.
* Рассказы : Т. 1-3 / Е. Милицына. — СПб.: Знание, 1910—1913. — 3 т.; 21 см.
: Т. 1: [Деревенские картинки ; Утрата ; В тихом уголке ; В лесу ; На Голубинке ; Нянька ; Слепой ; Волшебный фонарь ; За светом ; Идеалист]. — 1910. — [4], 330, [1] с.
: Т. 2: [Веревка ; Не по закону ; Ученый диспут ; На войну ; Около угодника ; На путях]. — 1910. — [ 4], 304 с.
: Т. 3: [Страшная сказка ; Ожидания ; Скрывной ; Своим путем ; В сборне ; В ожидании приговора ; Призраки ; Ночь ; Старинки ; Стихотворения в прозе]. — М.: К. Ф. Некрасов, 1913. — [2], 294, [1] с. ''Книга была арестована по постановлению суда.''
* Журочка ; Счастье / Е. Милицина // Бесприютные и другие рассказы разных авторов / С рис. Н. Живаго, А. Петрова, Алиса и др. — М.: типо-лит. т-ва И. Н. Кушнерев и {{Ко}}, 1912. — 173 с. : ил. ; 24 см. — (Библ-ка И. Горбунова-Посадова для детей и для юношества ; N 256).
: ''В том числе: ''
* В плену. Со слов бывшего в плену солдата П. З. Бахметьева / Записала Е. Милицына. — Воронеж: Отд. связи с фронтом при Воронеж. губ. ком. ВЗС, 1917. — 15 с. ; 18 см.
: ''? — Авторство остается спорным — возможно, это запись Елены Дмитриевны Милициной.''
* В ожидании приговора / Е. М. Милицына // Только час. Проза рус. писательниц конца XIX — начала XX в. / Сост., авт. вступ. ст. и примеч. В. Ученова ; Худож. В. и Л. Низовы]. — М.: Современник, 1988. — 590, [2] с. : ил.; 21 см.


{{АП|ГОД=1930 }}

[[Категория:Писатели на русском языке]]
[[Категория:Импорт/lib.ru/Авторы]]</text>
      <sha1>azughm1tmi5yakayqaz0p4tjbda9ok8</sha1>
    </revision>
    <revision>
      <id>5755981</id>
      <parentid>5755978</parentid>
      <timestamp>2026-10-08T18:13:04Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <comment>/* Краткая библиография */</comment>
      <origin>5755981</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="5791" sha1="g4ubp5y5s60o620u7ik8ynvjd8armma" xml:space="preserve">{{Обавторе
|ФАМИЛИЯ       = Милицына        
|ИМЕНА         = Елизавета Митрофановна
|ВАРИАНТЫИМЁН  = урожденная '''Разуваева'''
|ОПИСАНИЕ      = русская писательница
|ДРУГОЕ        = состояла в переписке с [[Максим Горький|М. Горьким]]. М. Горький предпринял в сборниках «Знание» издание рассказов Е. Милицыной в трех томах в 1910—1912 гг. (третий том был арестован по постановлению суда). После революции Е. М. Милицына — активная журналистка, организатор детских домов и сельских библиотек в Воронежском крае.
|ДАТАРОЖДЕНИЯ  = 
|МЕСТОРОЖДЕНИЯ = 
|ДАТАСМЕРТИ    = 
|МЕСТОСМЕРТИ   = 
|ИЗОБРАЖЕНИЕ   = 
|ВИКИПЕДИЯ     = 
|ВИКИЦИТАТНИК  = 
|ВИКИСКЛАД     = 
|ВИКИВИДЫ      =
|ВИКИНОВОСТИ   =
|ВИКИЛИВРУ     = 
|ЭСБЕ          = 
|Google        = 
|НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ = 
}}

== Произведения ==
* [[Утрата (Милицына)|Утрата]]. 1902
* [[Идеалист (Милицына)|Идеалист]]. 1905
* [[На путях (Милицына)|На путях]]. 1905
* [[Не по закону (Милицына)|Не по закону]]. 1905
* [[В лесу (Милицына)|В лесу]]. 1910
* [[В ожидании приговора (Милицына)|В ожидании приговора]]. 1910
* [[Призраки (Милицына)/ДО|Призраки]]. 1911
* [[В плену (Милицына)|В плену]]. 1917
* [[Бабья дорога (Милицына)|Бабья дорога]]. 1925
* [[Встреча (Милицына)|Встреча]]. 1926
* [[Миражи (Милицына)|Миражи]]. 1926
* [[Петля (Милицына)|Петля]]. 1926
* [[Суд над неграмотным (Милицына)|Суд над неграмотным]]. 1925

=== Стихотворения в прозе ===
* [[В храме (Милицына)|В храме]]
* [[Озирис и Изида (Милицына)|Озирис и Изида]]
* [[Золотые грамоты (Милицына)|Золотые грамоты]]
* [[Ночные грёзы (Милицына)|Ночные грёзы]]
* [[Счастье (Милицына)|Счастье]]
* [[Смех (Милицына)|Смех]]
* [[Грусть (Милицына)|Грусть]]
* [[Слёзы (Милицына)|Слёзы]]
* [[Любовь (Милицына)|Любовь]]


{{Импорт текстов/az.lib.ru/Список неразобранных страниц автора|подкатегория=Елизавета Митрофановна Милицына}}

== Краткая библиография ==
* Разсказы / Е. Милицына. — М.: печ. А. И. Снегиревой, 1905. — Содержание: Деревенские картинки; Утрата; В тихом уголке; В лесу; На Голубинке; Нянька; Слепой; Волшебный фонарь; За светом; Идеалист.
* Не по закону. Рассказ Е. Милицыной. — М.: Посредник, 1907. — 24 с.
* Любаша. Рассказ / Е. М. Милицына. — М.: Посредник, 1910. — 63 с.
* Рассказы : Т. 1–3 / Е. Милицына. — СПб.: Знание, 1910—1913.
: Т. 1: [Деревенские картинки ; Утрата ; В тихом уголке ; В лесу ; На Голубинке ; Нянька ; Слепой ; Волшебный фонарь ; За светом ; Идеалист]. — 1910.
: Т. 2: [Веревка ; Не по закону ; Ученый диспут ; На войну ; Около угодника ; На путях]. — 1910.
: Т. 3: [Страшная сказка ; Ожидания ; Скрывной ; Своим путем ; В сборне ; В ожидании приговора ; Призраки ; Ночь ; Старинки ; Стихотворения в прозе]. — М.: К. Ф. Некрасов, 1913. ''Книга была арестована по постановлению суда.''
* Журочка ; Счастье / Е. Милицина // Бесприютные и другие рассказы разных авторов / С рис. Н. Живаго, А. Петрова, Алиса и др. — М.: типо-лит. т-ва И. Н. Кушнерев и {{Ко}}, 1912.
* В плену. Со слов бывшего в плену солдата П. З. Бахметьева / Записала Е. Милицына. — Воронеж: Отд. связи с фронтом при Воронеж. губ. ком. ВЗС, 1917. — 15 с. ; 18 см.
: ''? — Авторство остается спорным — возможно, это запись Елены Дмитриевны Милициной.''
* В ожидании приговора / Е. М. Милицына // Только час. Проза рус. писательниц конца XIX — начала XX в. / Сост., авт. вступ. ст. и примеч. В. Ученова ; Худож. В. и Л. Низовы. — М.: Современник, 1988.


{{АП|ГОД=1930 }}

[[Категория:Писатели на русском языке]]
[[Категория:Импорт/lib.ru/Авторы]]</text>
      <sha1>g4ubp5y5s60o620u7ik8ynvjd8armma</sha1>
    </revision>
    <revision>
      <id>5755993</id>
      <parentid>5755981</parentid>
      <timestamp>2026-10-08T18:48:28Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <origin>5755993</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="5593" sha1="hg898uwa2mlc6iwxqc76m0ookrqqrjm" xml:space="preserve">{{Обавторе
|ФАМИЛИЯ       = Милицына        
|ИМЕНА         = Елизавета Митрофановна
|ВАРИАНТЫИМЁН  = урожденная '''Разуваева'''
|ОПИСАНИЕ      = русская писательница
|ДРУГОЕ        = состояла в переписке с [[Максим Горький|М. Горьким]]. М. Горький предпринял в сборниках «Знание» издание рассказов Е. Милицыной в трех томах в 1910—1912 гг. (третий том был арестован по постановлению суда). После революции Е. М. Милицына — активная журналистка, организатор детских домов и сельских библиотек в Воронежском крае.
|ДАТАРОЖДЕНИЯ  = 
|МЕСТОРОЖДЕНИЯ = 
|ДАТАСМЕРТИ    = 
|МЕСТОСМЕРТИ   = 
|ИЗОБРАЖЕНИЕ   = 
|ВИКИПЕДИЯ     = 
|ВИКИЦИТАТНИК  = 
|ВИКИСКЛАД     = 
|ВИКИВИДЫ      =
|ВИКИНОВОСТИ   =
|ВИКИЛИВРУ     = 
|ЭСБЕ          = 
|Google        = 
|НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ = 
}}

== Произведения ==
* [[Утрата (Милицына)|Утрата]]. 1902
* [[Идеалист (Милицына)|Идеалист]]. 1905
* [[На путях (Милицына)|На путях]]. 1905
* [[Не по закону (Милицына)|Не по закону]]. 1905
* [[В лесу (Милицына)|В лесу]]. 1910
* [[В ожидании приговора (Милицына)|В ожидании приговора]]. 1910
* [[Призраки (Милицына)/ДО|Призраки]]. 1911
* [[В плену (Милицына)|В плену]]. 1917
* [[Бабья дорога (Милицына)|Бабья дорога]]. 1925
* [[Встреча (Милицына)|Встреча]]. 1926
* [[Миражи (Милицына)|Миражи]]. 1926
* [[Петля (Милицына)|Петля]]. 1926
* [[Суд над неграмотным (Милицына)|Суд над неграмотным]]. 1925

=== Стихотворения в прозе ===
* [[В храме (Милицына)|В храме]]
* [[Озирис и Изида (Милицына)|Озирис и Изида]]
* [[Золотые грамоты (Милицына)|Золотые грамоты]]
* [[Ночные грёзы (Милицына)|Ночные грёзы]]
* [[Счастье (Милицына)|Счастье]]
* [[Смех (Милицына)|Смех]]
* [[Грусть (Милицына)|Грусть]]
* [[Слёзы (Милицына)|Слёзы]]
* [[Любовь (Милицына)|Любовь]]

== Краткая библиография ==
* Разсказы / Е. Милицына. — М.: печ. А. И. Снегиревой, 1905. — Содержание: Деревенские картинки; Утрата; В тихом уголке; В лесу; На Голубинке; Нянька; Слепой; Волшебный фонарь; За светом; Идеалист.
* Не по закону. Рассказ Е. Милицыной. — М.: Посредник, 1907. — 24 с.
* Любаша. Рассказ / Е. М. Милицына. — М.: Посредник, 1910. — 63 с.
* Рассказы : Т. 1–3 / Е. Милицына. — СПб.: Знание, 1910—1913.
: Т. 1: [Деревенские картинки ; Утрата ; В тихом уголке ; В лесу ; На Голубинке ; Нянька ; Слепой ; Волшебный фонарь ; За светом ; Идеалист]. — 1910.
: Т. 2: [Веревка ; Не по закону ; Ученый диспут ; На войну ; Около угодника ; На путях]. — 1910.
: Т. 3: [Страшная сказка ; Ожидания ; Скрывной ; Своим путем ; В сборне ; В ожидании приговора ; Призраки ; Ночь ; Старинки ; Стихотворения в прозе]. — М.: К. Ф. Некрасов, 1913. ''Книга была арестована по постановлению суда.''
* Журочка ; Счастье / Е. Милицина // Бесприютные и другие рассказы разных авторов / С рис. Н. Живаго, А. Петрова, Алиса и др. — М.: типо-лит. т-ва И. Н. Кушнерев и {{Ко}}, 1912.
* В плену. Со слов бывшего в плену солдата П. З. Бахметьева / Записала Е. Милицына. — Воронеж: Отд. связи с фронтом при Воронеж. губ. ком. ВЗС, 1917. — 15 с. ; 18 см.
: ''? — Авторство остается спорным — возможно, это запись Елены Дмитриевны Милициной.''
* В ожидании приговора / Е. М. Милицына // Только час. Проза рус. писательниц конца XIX — начала XX в. / Сост., авт. вступ. ст. и примеч. В. Ученова ; Худож. В. и Л. Низовы. — М.: Современник, 1988.


{{АП|ГОД=1930 }}

[[Категория:Писатели на русском языке]]
[[Категория:Импорт/lib.ru/Авторы]]</text>
      <sha1>hg898uwa2mlc6iwxqc76m0ookrqqrjm</sha1>
    </revision>
    <revision>
      <id>5756085</id>
      <parentid>5755993</parentid>
      <timestamp>2026-10-09T08:41:48Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Lostklassik</username>
        <id>136776</id>
      </contributor>
      <comment>/* Произведения */</comment>
      <origin>5756085</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="5593" sha1="nhyomxxcxuqtqb8xd4x3s6wxnr6l72q" xml:space="preserve">{{Обавторе
|ФАМИЛИЯ       = Милицына        
|ИМЕНА         = Елизавета Митрофановна
|ВАРИАНТЫИМЁН  = урожденная '''Разуваева'''
|ОПИСАНИЕ      = русская писательница
|ДРУГОЕ        = состояла в переписке с [[Максим Горький|М. Горьким]]. М. Горький предпринял в сборниках «Знание» издание рассказов Е. Милицыной в трех томах в 1910—1912 гг. (третий том был арестован по постановлению суда). После революции Е. М. Милицына — активная журналистка, организатор детских домов и сельских библиотек в Воронежском крае.
|ДАТАРОЖДЕНИЯ  = 
|МЕСТОРОЖДЕНИЯ = 
|ДАТАСМЕРТИ    = 
|МЕСТОСМЕРТИ   = 
|ИЗОБРАЖЕНИЕ   = 
|ВИКИПЕДИЯ     = 
|ВИКИЦИТАТНИК  = 
|ВИКИСКЛАД     = 
|ВИКИВИДЫ      =
|ВИКИНОВОСТИ   =
|ВИКИЛИВРУ     = 
|ЭСБЕ          = 
|Google        = 
|НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ = 
}}

== Произведения ==
* [[Утрата (Милицына)|Утрата]]. 1902
* [[Идеалист (Милицына)|Идеалист]]. 1905
* [[На путях (Милицына)|На путях]]. 1905
* [[Не по закону (Милицына)|Не по закону]]. 1905
* [[В лесу (Милицына)|В лесу]]. 1910
* [[В ожидании приговора (Милицына)|В ожидании приговора]]. 1910
* [[Призраки (Милицына)/ДО|Призраки]]. 1911
* [[В плену (Милицына)|В плену]]. 1917
* [[Бабья дорога (Милицына)|Бабья дорога]]. 1925
* [[Суд над неграмотным (Милицына)|Суд над неграмотным]]. 1925
* [[Встреча (Милицына)|Встреча]]. 1926
* [[Миражи (Милицына)|Миражи]]. 1926
* [[Петля (Милицына)|Петля]]. 1926

=== Стихотворения в прозе ===
* [[В храме (Милицына)|В храме]]
* [[Озирис и Изида (Милицына)|Озирис и Изида]]
* [[Золотые грамоты (Милицына)|Золотые грамоты]]
* [[Ночные грёзы (Милицына)|Ночные грёзы]]
* [[Счастье (Милицына)|Счастье]]
* [[Смех (Милицына)|Смех]]
* [[Грусть (Милицына)|Грусть]]
* [[Слёзы (Милицына)|Слёзы]]
* [[Любовь (Милицына)|Любовь]]

== Краткая библиография ==
* Разсказы / Е. Милицына. — М.: печ. А. И. Снегиревой, 1905. — Содержание: Деревенские картинки; Утрата; В тихом уголке; В лесу; На Голубинке; Нянька; Слепой; Волшебный фонарь; За светом; Идеалист.
* Не по закону. Рассказ Е. Милицыной. — М.: Посредник, 1907. — 24 с.
* Любаша. Рассказ / Е. М. Милицына. — М.: Посредник, 1910. — 63 с.
* Рассказы : Т. 1–3 / Е. Милицына. — СПб.: Знание, 1910—1913.
: Т. 1: [Деревенские картинки ; Утрата ; В тихом уголке ; В лесу ; На Голубинке ; Нянька ; Слепой ; Волшебный фонарь ; За светом ; Идеалист]. — 1910.
: Т. 2: [Веревка ; Не по закону ; Ученый диспут ; На войну ; Около угодника ; На путях]. — 1910.
: Т. 3: [Страшная сказка ; Ожидания ; Скрывной ; Своим путем ; В сборне ; В ожидании приговора ; Призраки ; Ночь ; Старинки ; Стихотворения в прозе]. — М.: К. Ф. Некрасов, 1913. ''Книга была арестована по постановлению суда.''
* Журочка ; Счастье / Е. Милицина // Бесприютные и другие рассказы разных авторов / С рис. Н. Живаго, А. Петрова, Алиса и др. — М.: типо-лит. т-ва И. Н. Кушнерев и {{Ко}}, 1912.
* В плену. Со слов бывшего в плену солдата П. З. Бахметьева / Записала Е. Милицына. — Воронеж: Отд. связи с фронтом при Воронеж. губ. ком. ВЗС, 1917. — 15 с. ; 18 см.
: ''? — Авторство остается спорным — возможно, это запись Елены Дмитриевны Милициной.''
* В ожидании приговора / Е. М. Милицына // Только час. Проза рус. писательниц конца XIX — начала XX в. / Сост., авт. вступ. ст. и примеч. В. Ученова ; Худож. В. и Л. Низовы. — М.: Современник, 1988.


{{АП|ГОД=1930 }}

[[Категория:Писатели на русском языке]]
[[Категория:Импорт/lib.ru/Авторы]]</text>
      <sha1>nhyomxxcxuqtqb8xd4x3s6wxnr6l72q</sha1>
    </revision>
    <revision>
      <id>5756086</id>
      <parentid>5756085</parentid>
      <timestamp>2026-10-09T08:48:28Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Lostklassik</username>
        <id>136776</id>
      </contributor>
      <comment>/* Произведения */</comment>
      <origin>5756086</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="6062" sha1="4cu3u283wgo8pa1or648oakzjo2s7vj" xml:space="preserve">{{Обавторе
|ФАМИЛИЯ       = Милицына        
|ИМЕНА         = Елизавета Митрофановна
|ВАРИАНТЫИМЁН  = урожденная '''Разуваева'''
|ОПИСАНИЕ      = русская писательница
|ДРУГОЕ        = состояла в переписке с [[Максим Горький|М. Горьким]]. М. Горький предпринял в сборниках «Знание» издание рассказов Е. Милицыной в трех томах в 1910—1912 гг. (третий том был арестован по постановлению суда). После революции Е. М. Милицына — активная журналистка, организатор детских домов и сельских библиотек в Воронежском крае.
|ДАТАРОЖДЕНИЯ  = 
|МЕСТОРОЖДЕНИЯ = 
|ДАТАСМЕРТИ    = 
|МЕСТОСМЕРТИ   = 
|ИЗОБРАЖЕНИЕ   = 
|ВИКИПЕДИЯ     = 
|ВИКИЦИТАТНИК  = 
|ВИКИСКЛАД     = 
|ВИКИВИДЫ      =
|ВИКИНОВОСТИ   =
|ВИКИЛИВРУ     = 
|ЭСБЕ          = 
|Google        = 
|НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ = 
}}

== Произведения ==
* [[Утрата (Милицына)|Утрата]]. 1902
* [[Идеалист (Милицына)|Идеалист]]. 1905
* [[На путях (Милицына)|На путях]]. 1905
* [[Не по закону (Милицына)|Не по закону]]. 1905
* [[В лесу (Милицына)|В лесу]]. 1910
* [[В ожидании приговора (Милицына)|В ожидании приговора]]. 1910
* [[Призраки (Милицына)/ДО|Призраки]]. 1911
* [[Страшная сказка (Милицына)|Страшная сказка]]. 1913
* [[Ожидания (Милицына)|Ожидания]]. 1913
* [[Скрывной (Милицына)|Скрывной]]. 1913
* [[Своим путём (Милицына)|Своим путём]]. 1913
* [[В сборне (Милицына)|В сборне]]. 1913
* [[Ночь (Милицына)|Ночь]]. 1913
* [[Старики (Милицына)|Старики]]. 1913
* [[В плену (Милицына)|В плену]]. 1917
* [[Бабья дорога (Милицына)|Бабья дорога]]. 1925
* [[Суд над неграмотным (Милицына)|Суд над неграмотным]]. 1925
* [[Встреча (Милицына)|Встреча]]. 1926
* [[Миражи (Милицына)|Миражи]]. 1926
* [[Петля (Милицына)|Петля]]. 1926

=== Стихотворения в прозе ===
* [[В храме (Милицына)|В храме]]
* [[Озирис и Изида (Милицына)|Озирис и Изида]]
* [[Золотые грамоты (Милицына)|Золотые грамоты]]
* [[Ночные грёзы (Милицына)|Ночные грёзы]]
* [[Счастье (Милицына)|Счастье]]
* [[Смех (Милицына)|Смех]]
* [[Грусть (Милицына)|Грусть]]
* [[Слёзы (Милицына)|Слёзы]]
* [[Любовь (Милицына)|Любовь]]

== Краткая библиография ==
* Разсказы / Е. Милицына. — М.: печ. А. И. Снегиревой, 1905. — Содержание: Деревенские картинки; Утрата; В тихом уголке; В лесу; На Голубинке; Нянька; Слепой; Волшебный фонарь; За светом; Идеалист.
* Не по закону. Рассказ Е. Милицыной. — М.: Посредник, 1907. — 24 с.
* Любаша. Рассказ / Е. М. Милицына. — М.: Посредник, 1910. — 63 с.
* Рассказы : Т. 1–3 / Е. Милицына. — СПб.: Знание, 1910—1913.
: Т. 1: [Деревенские картинки ; Утрата ; В тихом уголке ; В лесу ; На Голубинке ; Нянька ; Слепой ; Волшебный фонарь ; За светом ; Идеалист]. — 1910.
: Т. 2: [Веревка ; Не по закону ; Ученый диспут ; На войну ; Около угодника ; На путях]. — 1910.
: Т. 3: [Страшная сказка ; Ожидания ; Скрывной ; Своим путем ; В сборне ; В ожидании приговора ; Призраки ; Ночь ; Старинки ; Стихотворения в прозе]. — М.: К. Ф. Некрасов, 1913. ''Книга была арестована по постановлению суда.''
* Журочка ; Счастье / Е. Милицина // Бесприютные и другие рассказы разных авторов / С рис. Н. Живаго, А. Петрова, Алиса и др. — М.: типо-лит. т-ва И. Н. Кушнерев и {{Ко}}, 1912.
* В плену. Со слов бывшего в плену солдата П. З. Бахметьева / Записала Е. Милицына. — Воронеж: Отд. связи с фронтом при Воронеж. губ. ком. ВЗС, 1917. — 15 с. ; 18 см.
: ''? — Авторство остается спорным — возможно, это запись Елены Дмитриевны Милициной.''
* В ожидании приговора / Е. М. Милицына // Только час. Проза рус. писательниц конца XIX — начала XX в. / Сост., авт. вступ. ст. и примеч. В. Ученова ; Худож. В. и Л. Низовы. — М.: Современник, 1988.


{{АП|ГОД=1930 }}

[[Категория:Писатели на русском языке]]
[[Категория:Импорт/lib.ru/Авторы]]</text>
      <sha1>4cu3u283wgo8pa1or648oakzjo2s7vj</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Сонет 66 (Шекспир; Николаев)</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1174381</id>
    <revision>
      <id>5755940</id>
      <parentid>5755547</parentid>
      <timestamp>2026-10-08T12:53:41Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Вадим Д. Николаев</username>
        <id>134778</id>
      </contributor>
      <comment>/* */</comment>
      <origin>5755940</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="2428" sha1="h6cyllrhexqzyj9gdukq4iike34zv73" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Уильям Шекспир
| НАЗВАНИЕ              = {{lang|la|Сонет 66}}
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 1987, 1998 (ред. 2024)
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 2004 (&quot;Азбука-Классика&quot;)
| ЯЗЫКОРИГИНАЛА         = en
| НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА     = {{lang|en|[[:en:Sonnet 66 (Shakespeare)|Sonnet 66]]}}
| ПЕРЕВОДЧИК            = [[Вадим Данилович Николаев]]
| ИСТОЧНИК              = 
| ДРУГОЕ                = 
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       =
| ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ        = {{Версии/Сонеты (Шекспир)|66}}
}}

{{v|
Измучен всем, &quot;Приди же, смерть!&quot; 
 кричу —

Я вижу честь, что нищей рождена,

И пустоту, одетую в парчу,

И веру, что давно осквернена,

И славу, что неправедно блестит,

И девственность, что втянута в разврат,

И совершенство, что толпа хулит,

И силу, что болезни тяготят,

И Музу, чей властями скован рот,

И глупость, что наставник ремеслу,

И правду, что наивностью слывёт,

И пленное добро на службе злу.
   
     Измучен всем, бежал бы от всего,
   
     Но как тебя оставить одного?&lt;ref&gt;В первой редакции перевода было: &quot;Но если я забудусь и засну,   / Мою любовь оставлю я одну&quot;. Это важно потому, что в оригинале нет указаний на посвящение сонета мужчине.&lt;/ref&gt;
}}


{{АП-ПЕРЕВОД|УЧАСТНИК=Вадим Николаев}}
[[Категория:Поэзия Уильяма Шекспира]]
[[Категория:Стихотворения]]
[[Категория:Литература XVII века]]
[[Категория:Переводы, выполненные Вадимом Даниловичем Николаевым]]</text>
      <sha1>h6cyllrhexqzyj9gdukq4iike34zv73</sha1>
    </revision>
    <revision>
      <id>5755941</id>
      <parentid>5755940</parentid>
      <timestamp>2026-10-08T12:54:31Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Вадим Д. Николаев</username>
        <id>134778</id>
      </contributor>
      <comment>/* */</comment>
      <origin>5755941</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="2426" sha1="0e0vjlpenia4t3jkkag7gppttyggzzd" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Уильям Шекспир
| НАЗВАНИЕ              = {{lang|la|Сонет 66}}
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 1987, 1998 (ред. 2024)
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 2004 (&quot;Азбука-Классика&quot;)
| ЯЗЫКОРИГИНАЛА         = en
| НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА     = {{lang|en|[[:en:Sonnet 66 (Shakespeare)|Sonnet 66]]}}
| ПЕРЕВОДЧИК            = [[Вадим Данилович Николаев]]
| ИСТОЧНИК              = 
| ДРУГОЕ                = 
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       =
| ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ        = {{Версии/Сонеты (Шекспир)|66}}
}}

{{v|
Измучен всем, &quot;Приди же, смерть!&quot; кричу —

Я вижу честь, что нищей рождена,

И пустоту, одетую в парчу,

И веру, что давно осквернена,

И славу, что неправедно блестит,

И девственность, что втянута в разврат,

И совершенство, что толпа хулит,

И силу, что болезни тяготят,

И Музу, чей властями скован рот,

И глупость, что наставник ремеслу,

И правду, что наивностью слывёт,

И пленное добро на службе злу.
   
     Измучен всем, бежал бы от всего,
   
     Но как тебя оставить одного?&lt;ref&gt;В первой редакции перевода было: &quot;Но если я забудусь и засну,   / Мою любовь оставлю я одну&quot;. Это важно потому, что в оригинале нет указаний на посвящение сонета мужчине.&lt;/ref&gt;
}}


{{АП-ПЕРЕВОД|УЧАСТНИК=Вадим Николаев}}
[[Категория:Поэзия Уильяма Шекспира]]
[[Категория:Стихотворения]]
[[Категория:Литература XVII века]]
[[Категория:Переводы, выполненные Вадимом Даниловичем Николаевым]]</text>
      <sha1>0e0vjlpenia4t3jkkag7gppttyggzzd</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Gallery of Russian writers 1901.pdf/107</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1176280</id>
    <revision>
      <id>5756088</id>
      <parentid>5526370</parentid>
      <timestamp>2026-10-09T09:00:28Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Monedula</username>
        <id>5</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>оформление</comment>
      <origin>5756088</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="6045" sha1="3z9wfewewphnk6qfv51g483ofi0douv" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;Monedula&quot; /&gt;__NOEDITSECTION__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;
{{колонтитул|260||261}}&lt;/noinclude&gt;&lt;section begin=&quot;Rosenheim&quot; /&gt;
{{heading|5|mb=1em|Михаилъ Павловичъ Розенгеймъ.}}

[[Автор:Михаил Павлович Розенгейм|Р.]] (19 іюля 1820 г., † 7 марта 1887 г.) происходилъ изъ стариннаго эмигрантскаго (датскаго) рода; учился въ корпусѣ и въ новообразованной юридической академіи; былъ судьей въ кіевскомъ военно-окружномъ судѣ, а въ 1870 г. переведенъ на ту же должность въ Петербургъ. Умеръ онъ, дослуживши до чина генералъ-майора. —

Р. одинъ изъ первыхъ порвалъ связи съ традиціями романтическаго субъективизма, началъ проповѣдывать отреченіе отъ „личныхъ мечтаній“ и призывать „на битву смертную съ неправдой вѣковой“. Сначала подъ „неправдой вѣковой“ онъ разумѣлъ, главнымъ образомъ, крѣпостное право, но съ половины 50‑хъ годовъ онъ начинаетъ нападать и на другія соціальныя язвы — на хищничество отечественной торговли и промышленности и на продажность бюрократіи. На ряду со стихотворной дѣятельностью, онъ занимается сатирой и публицистикой въ прозѣ. Въ 1863 г. онъ даже стоитъ во главѣ „обличительнаго“ журнала ''[[ЭСБЕ/Заноза (Санкт-Петербург)|Заноза]]''. Онъ не идетъ далѣе идеально-законныхъ требованій и не стремится ни къ какимъ кореннымъ общественнымъ преобразованіямъ. Кромѣ того онъ чувствуетъ нѣкоторую склонность къ націонализму. Но, во всякомъ случаѣ, въ литературной эволюціи онъ занимаетъ видное положеніе, какъ прямой предшественникъ во многихъ отношеніяхъ другихъ пѣвцовъ „гражданственности“. Изъ небеллетристическихъ произведеній {{nobr|Р—ма}} слѣдуетъ отмѣтить его „Очеркъ исторіи военно-судейскихъ учрежденій въ Россіи до конца царствованія Петра Великаго“.

----
{| style=&quot;margin-top: 24px; margin-left: auto; margin-right: auto&quot;
|-
|rowspan=&quot;2&quot; style=&quot;padding-bottom: 20px&quot;| [[Файл:GRW261 Rosenheim.jpg |240px]]
|style=&quot;font-family: sans-serif; font-size: 14px; text-align: left; vertical-align: top; padding-left: 12px; padding-top: 28px&quot;| МИХ. ПАВЛ.&lt;br&gt;РОЗЕНГЕЙМЪ.
|-
|style=&quot;vertical-align: bottom; padding-left: 4px&quot;| [[Файл:GRW261 Rosenheim signature.png |256px]]
|}
&lt;section end=&quot;Rosenheim&quot; /&gt;
&lt;section begin=&quot;Scherbina&quot; /&gt;
{{heading|5|mb=1em|Николай Ѳедоровичъ Щербина.}}

[[Автор:Николай Фёдорович Щербина|Щ.]] (2 декабря 1821 г., † 10 апр. 1869 г.) родился въ семьѣ малороссійскаго помѣщика, въ селѣ Грузко-Елагинскомъ, Міусскаго округа, земли Войска Донского. Мать его была греческаго происхожденія. Благодаря ея вліянію, а также пребыванію среди греческаго населенія Таганрога, куда онъ былъ привезенъ еще мальчикомъ, въ немъ развилась любовь къ греческой литературѣ и культурѣ. Въ первую половину своей жизни онъ сильно бѣдствовалъ, добывая средства къ существованію частными уроками; бѣдность не дала ему возможности получить высшаго образованія. Вторую половину жизни Щ. провелъ въ Петербургѣ, гдѣ состоялъ чиновникомъ главнаго управленія по дѣламъ печати.

Щ. — поклонникъ „эллинской красоты“, большой мастеръ пластическихъ формъ, идиллическихъ картинъ, защитникъ принципа квіетическаго пантеизма. Изрѣдка, въ началѣ реформенной эпохи, у него проскальзывали намеки на „гражданскіе мотивы“. Но эти намеки въ срединѣ 60‑хъ годовъ смѣнились рѣзкимъ осужденіемъ реформенныхъ началъ, заставившимъ русскую публику причислить его къ лагерю обскурантовъ, жрецовъ „искусства для искусства“ (см. отзывъ о немъ у [[Галерея русских писателей (ДО)/Александр Михайлович Скабичевский|Скабичевскаго]]).

----
{| style=&quot;margin-top: 24px; margin-left: auto; margin-right: auto&quot;
|style=&quot;vertical-align: bottom; padding-right: 12px&quot;| [[Файл:GRW261 Scherbina signature.png |270px]]
|style=&quot;padding-bottom: 20px&quot;| [[Файл:GRW261 Scherbina.jpg |272px]]
|}

&lt;section end=&quot;Scherbina&quot; /&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>3z9wfewewphnk6qfv51g483ofi0douv</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Gallery of Russian writers 1901.pdf/108</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1176329</id>
    <revision>
      <id>5756089</id>
      <parentid>5526372</parentid>
      <timestamp>2026-10-09T09:03:27Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Monedula</username>
        <id>5</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>опечатка</comment>
      <origin>5756089</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="3623" sha1="f4b2wjhiw5hxljajz7sdj4t6vg3ocvp" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;Monedula&quot; /&gt;__NOEDITSECTION__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;
{{колонтитул|||263}}&lt;/noinclude&gt;{{heading|5|mb=1em|Александръ Васильевичъ Дружининъ}}

[[Автор:Александр Васильевич Дружинин|Д.]] (8‑го октября 1824 г., † 19‑го января 1864 г.) родился въ Петербургѣ въ чиновничьей семьѣ. Образованіе получилъ въ пажескомъ корпусѣ, по выходѣ изъ котораго поступилъ въ гвардію. Черезъ нѣсколько лѣтъ онъ оставилъ военную службу и посвятилъ себя литературѣ, работая въ различныхъ журналахъ, выступая то романистомъ, то фельетонистомъ, то критикомъ и не оставляя литературы до самой смерти.

Какъ романистъ, Д. прославился въ первые же годы своей литературной дѣятельности. „Полинька Саксъ“, написанная подъ несомнѣннымъ вліяніемъ французскихъ образцовъ, предлагала общественному вниманію новую для того времени гуманную точку зрѣнія на такъ называемое „паденіе“ женщины. За этою повестью послѣдовали два другіе романа: „Разсказъ Алексѣя Дмитріевича“ и „Фрейлейнъ Вильгельмина“, не имѣвшіе того успѣха, который выпалъ на долю „Полиньки Саксъ“. Какъ критикъ, Д. въ свое время имѣлъ большое вліяніе; его разборы различныхъ русскихъ авторовъ обнаруживаютъ въ {{nobr|Д—ѣ}} вкусъ и художественное пониманіе. Во многихъ статьяхъ онъ выступалъ врагомъ тенденціозности и учительства въ искусствѣ. Какъ фельетонистъ, Д. также имѣлъ большой успѣхъ. Его „Сентиментальное путешествіе Ивана Чернокнижникова“ восхищало и заставляло смѣяться многочисленныхъ читателей. Эти фельетоны, отличающіеся мягкосердечіемъ и легковѣсностью, останавливаются въ большинствѣ случаевъ на незначительныхъ явленіяхъ, на преслѣдованіи „модъ“, на насмѣшкахъ надъ проявленіями маленькаго тщеславія и т. д. Во второй половинѣ 50‑хъ годовъ Д. сталъ редактировать ''[[Библиотека для чтения|Библ. для чтенія]]'', которая, за отсутствіемъ у самого редактора публицистическаго жара, не имѣла успѣха.

----
{| style=&quot;margin-top: 24px; margin-left: auto; margin-right: auto&quot;
| [[Файл:GRW263 Druzhinin.jpg |284px]]
|style=&quot;font-family: sans-serif; font-size: 14px; text-align: left; vertical-align: bottom; padding-left: 16px; padding-bottom: 20px&quot;| АЛЕКСАНДРЪ ВАСИЛЬЕВ.&lt;br&gt;ДРУЖИНИНЪ.
|}&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>f4b2wjhiw5hxljajz7sdj4t6vg3ocvp</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Gallery of Russian writers 1901.pdf/109</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1176384</id>
    <revision>
      <id>5756090</id>
      <parentid>5526373</parentid>
      <timestamp>2026-10-09T09:05:26Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Monedula</username>
        <id>5</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>Автор:</comment>
      <origin>5756090</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="5294" sha1="59i4m284gppxurvotqme455ojgp6ysc" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;Monedula&quot; /&gt;__NOEDITSECTION__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;
{{колонтитул|264||265}}&lt;/noinclude&gt;{{heading|5|mb=1em|Александръ Васильевичъ Никитенко.}}

[[Автор:Александр Васильевич Никитенко|Н.]] (1804, † 21 іюля 1877 г.) родился въ слободѣ Алексѣевкѣ, Острогожскаго уѣзда, Воронежской губ. Сынъ крѣпостного крестьянина гр. Шереметева, онъ учился въ Воронежскомъ уѣздн. учил.; по окончаніи курса нѣкоторое время занимался преподаваніемъ въ частныхъ домахъ. Рѣчь, произнесенная имъ въ Острогож. отдѣл. „Библейскаго Общества“, обратила на него вниманіе петербургскаго вельможи кн. Голицына. Н. былъ вызванъ въ Петербургъ и тамъ при содѣйствіи [[Галерея русских писателей (ДО)/Василий Андреевич Жуковский|Жуковскаго]] и [[Галерея русских писателей (ДО)/Кондратий Фёдорович Рылеев|Рылѣева]] получилъ вольную (1825). Затѣмъ онъ проходилъ университетскій курсъ, служилъ въ канцеляріи попечителя петерб. учебн. округа, нѣкоторое время читалъ въ университетѣ лекціи по политич. экономіи и былъ утвержденъ въ званіи профессора по каѳедрѣ россійской словесности. Одновременно съ тѣмъ онъ поступаетъ на службу въ цензурный комитетъ, состоитъ преподавателемъ женскихъ и военныхъ учеб. заведеній. Въ 1853 г. его избираютъ въ члены Академіи Наукъ. Литературную дѣятельность Н. началъ съ конца 20‑хъ годовъ. Въ {{nobr|1839—41 г.}} онъ редактировалъ ''[[Сын отечества|Сынъ Отечества]]'', въ {{nobr|1847—48 г.}} ''[[Современник|Современникъ]]'', въ 1856 г. ''[[Журнал Министерства народного просвещения|Журналъ М. Н. Пр.]]'' —

Н. одинъ изъ типичнѣйшихъ офиціальныхъ представителей той новой интеллигенціи, интеллигенціи „разночинцевъ“, которая выступила въ Николаевскую эпоху. Убѣжденный противникъ аристократическаго строя, сторонникъ широкихъ общественныхъ реформъ, Н. отстаивалъ послѣднія съ одинаковымъ рвеніемъ въ министерскихъ канцеляріяхъ, въ цензурномъ комитетѣ и на страницахъ журналовъ. Въ своихъ критико-литературныхъ статьяхъ онъ обрушивается на романтическую литературу: аристократическому культу героевъ онъ противополагаетъ идеалъ обыкновеннаго человѣка и идеалъ широкой общественности; протестуя противъ романтическаго культа, „воспламененнаго воображенія“, онъ требуетъ, чтобы этотъ человѣкъ жилъ прежде всего ''мыслью'', сознательно относился къ реальнымъ ''нуждамъ и активно работалъ'' на различныхъ поприщахъ дѣятельности; пессимистическому взгляду романтиковъ на судьбы человѣчества онъ противополагаетъ вѣру въ прогрессирующій, ''естественный ходъ вещей''. Но при этомъ онъ признавалъ только ''постепенный'' прогрессъ и отрицательно отнесся къ болѣе радикальнымъ теоріямъ реформенной эпохи. Изъ его сочиненій слѣдуетъ отмѣтить его „Записки“ и „Дневникъ“, докторскую диссертацію „О творческой силѣ въ поэзіи“ и статьи „О современномъ направленіи русской литературы“ (''Современникъ'', 1847 г.).

----
{| style=&quot;margin-top: 24px; margin-left: auto; margin-right: auto&quot;
| [[Файл:GRW264 Nikitenko.jpg |246px]]
|style=&quot;font-family: sans-serif; font-size: 14px; text-align: right; vertical-align: top; padding-top: 8px&quot;| АЛЕКСАНДРЪ ВАСИЛЬЕВИЧЪ&lt;br&gt;НИКИТЕНКО.
|}&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>59i4m284gppxurvotqme455ojgp6ysc</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Gallery of Russian writers 1901.pdf/110</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1176461</id>
    <revision>
      <id>5756091</id>
      <parentid>5526374</parentid>
      <timestamp>2026-10-09T09:06:40Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Monedula</username>
        <id>5</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>Автор:</comment>
      <origin>5756091</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="6012" sha1="7u44m6j2xo5hr4mxvc8fvzkulbhkvzo" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;Monedula&quot; /&gt;__NOEDITSECTION__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;
{{колонтитул|||267}}&lt;/noinclude&gt;{{heading|5|mb=1em|Валеріанъ Николаевичъ Майковъ.}}

[[Автор:Валериан Николаевич Майков|М.]] (28 августа 1823 г., † 15 іюля 1847 г.) родился въ Москвѣ, въ дворянской семьѣ, былъ сынъ извѣстнаго художника. Воспитывался дома, затѣмъ въ петербургскомъ университетѣ. По окончаніи курса поступилъ на службу въ департаментъ сельскаго хозяйства: занимался философскими, историческими и естественными науками. По слабости здоровья вскорѣ подалъ въ отставку и отправился за границу. Возвратившись въ Россію, М. жилъ въ Петербургѣ, сблизился съ Петрашевскимъ и принималъ участіе въ изданіи знаменитаго „Карманнаго словаря иностранныхъ словъ“. Въ 1845 г. редактировалъ неофиціально ''[[ЭСБЕ/Финский Вестник|Финскій Вѣстникъ]]''. Въ 1846 г. велъ критическій отдѣлъ въ ''[[Отечественные записки|Отечественныхъ Запискахъ]]'' (и по поводу вопроса о національности вступилъ въ полемику съ [[Галерея русских писателей (ДО)/Виссарион Григорьевич Белинский|Бѣлинскимъ]]). Въ 1847 г. началъ сотрудничать въ ''[[Современник|Современникѣ]]''. Умеръ отъ апоплектическаго удара, постигшаго его во время купанья, въ слободѣ Рокшѣ (Петергофскаго уѣзда), гдѣ и погребенъ.

Занимаясь съ университетской скамьи изученіемъ общественныхъ наукъ (его первая самостоятельная литературная работа „Объ отношеніи производства къ распредѣленію богатствъ“), увлекаясь идеями Конта и французскихъ теоретиковъ утопическаго соціализма, М. первый изъ русскихъ критиковъ рѣшительно подчеркнулъ значеніе соціальнаго момента для оцѣнки литературныхъ явленій, защищая принципы „соціальности“, „труда“, „любви къ жизни“. Въ статьѣ „А. В. Кольцовъ“ онъ произнесъ суровый приговоръ надъ романтизмомъ, какъ надъ поэзіей аристократіи, изнѣженной, больной, стремящейся къ жизни, свободной отъ работы. Въ противоположность романтической поэтикѣ, „отрицающей изящество въ дѣйствительности, въ законномъ, въ будущемъ“, съ ея ученіемъ объ ''абсолютной'' красотѣ, отрѣшеніи отъ дѣйствительности и ея полномъ пересозданіи силою творческой мечты, М. призналъ, что „нѣтъ на свѣтѣ предмета не изящнаго“, что каждый изъ насъ познаетъ и объясняетъ себѣ все существующее „по сравненію съ самимъ собою“, что „художественное творчество есть пересозданіе дѣйствительности, совершаемое не измѣненіемъ ея формъ, а возведеніемъ ихъ въ міръ человѣческихъ интересовъ“. Въ противоположность романтическому культу героевъ, М. провозгласилъ „законъ двойственной народной физіономіи“, законъ соотношенія среды и личности, указывая на зависимость личности отъ среды и въ то же время считая борьбу личности съ внѣшними условіями непремѣннымъ условіемъ успѣшности историческаго прогресса. Изъ отдѣльныхъ литературныхъ характеристикъ М., помимо разбора произведеній [[Галерея русских писателей (ДО)/Алексей Васильевич Кольцов|Кольцова]], замѣчателенъ разборъ произведеній [[Галерея русских писателей (ДО)/Николай Васильевич Гоголь|Гоголя]], [[Галерея русских писателей (ДО)/Фёдор Михайлович Достоевский|Достоевскаго]], [[Галерея русских писателей (ДО)/Михаил Николаевич Загоскин|Загоскина]]. Весьма цѣнна также недоконченная работа: „Общественная наука въ Россіи“.

----
{| style=&quot;margin-top: 24px; margin-left: auto; margin-right: auto; width: 480px&quot;
|style=&quot;text-align: center&quot;| [[Файл:GRW265 Maykov.jpg |408px]]
|-
|style=&quot;font-family: sans-serif; font-size: 14px; text-align: right; padding-top: 92px&quot;| ВАЛЕР. МАЙКОВЪ.
|}&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>7u44m6j2xo5hr4mxvc8fvzkulbhkvzo</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Gallery of Russian writers 1901.pdf/111</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1176488</id>
    <revision>
      <id>5756092</id>
      <parentid>5526375</parentid>
      <timestamp>2026-10-09T09:07:50Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Monedula</username>
        <id>5</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>Автор:</comment>
      <origin>5756092</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="5844" sha1="bdjepdv89vfeipqp0891bkeour1v1xc" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;Monedula&quot; /&gt;__NOEDITSECTION__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;
{{колонтитул|268||269}}&lt;/noinclude&gt;&lt;section begin=&quot;Chernyshevskij&quot; /&gt;
{{heading|5|mb=1em|Николай Гавриловичъ Чернышевскій.}}

[[Автор:Николай Гаврилович Чернышевский|Ч.]] (15‑го іюля 1828 г., † 17 октября 1889 г.) родился въ Саратовѣ. Отецъ его, священникъ одной изъ городскихъ церквей, самъ занимался подготовленіемъ сына къ поступленію въ семинарію. Эти занятія продолжались до 14‑ти лѣтъ и были настолько успѣшны, что мальчикъ легко выдержалъ экзаменъ въ класс риторики. Уже въ это время онъ обнаружилъ необыкновенную для своего возраста начитанность, умѣніе заниматься и поразительную способность усваивать иностранные языки, изъ которыхъ, по словамъ его товарищей, онъ впослѣдствіи основательно зналъ латинскій, греческій, еврейскій, французскій, нѣмецкій, англійскій, польскій и немного татарскій. Своею громадною начитанностью Ч. поражалъ въ семинаріи и учителей и одноклассниковъ. Въ то время, несмотря на простоту и „жестокость“ семинарскихъ нравовъ, между наставниками и учениками затѣвались разговоры относительно прочитаннаго внѣ класса, и начитанность, не имѣвшая прямого отношенія къ установленной семинарской программѣ, цѣнилась высоко. Вслѣдъ за занятіями въ петербургскомъ университетѣ, гдѣ въ 1850 г. Ч. окончилъ курсъ, онъ, возвратившись въ Саратовъ, сдѣлался учителемъ гимназіи. Педагогическую дѣятельность продолжалъ онъ затѣмъ не долгое время въ Петербургѣ, гдѣ былъ учителемъ во второмъ кадетскомъ корпусѣ. Затѣмъ началась литературная дѣятельность сперва въ ''[[Отечественные записки|Отеч. Зап.]]'', потомъ въ ''[[Современник|Современникѣ]]'', который получилъ свою окраску, извѣстность и значеніе, главнымъ образомъ, благодаря дѣятельности {{nobr|Ч—аго}}. Къ началу литературной дѣятельности Ч. относится защита магистерской диссертаціи „Эстетическія отношенія искусства къ дѣйствительности“. Диссертація была одобрена совѣтомъ университета, но министръ народнаго просвѣщенія Норовъ отказалъ въ своемъ утвержденіи, и Ч. не получилъ степени магистра. Первое время Ч. велъ критическій отдѣлъ въ ''Современникѣ'', но потомъ, увидавъ, какъ онъ самъ говоритъ, что [[Галерея русских писателей (ДО)/Николай Александрович Добролюбов|Добролюбовъ]] можетъ вести этотъ отдѣлъ съ бо́льшимъ талантомъ, чѣмъ онъ, поставилъ его на свое мѣсто. Однимъ изъ послѣднихъ произведеній {{nobr|Ч—аго}} въ тотъ періодъ былъ романъ „Что дѣлать?“ Всѣмъ извѣстны тѣ споры, которые вызвалъ этотъ романъ, то значеніе, которое онъ имѣлъ, несмотря на свои художественные недостатки. Затѣмъ литературная дѣятельность {{nobr|Ч—аго}} надолго прервалась. Около 20‑ти лѣтъ провелъ Ч. въ Сибири; вернувшись въ 1883 г., онъ поселился сначала въ Астрахани, потомъ въ Саратовѣ, изрѣдка печатая въ повременныхъ изданіяхъ статьи по научнымъ вопросамъ. Въ это же время имъ было начато изданіе „Матеріаловъ для біографіи Н. А. Добролюбова“. Послѣдніе годы жизни онъ провелъ надъ
&lt;section end=&quot;Chernyshevskij&quot; /&gt;
&lt;section begin=&quot;Chernyshevskij2&quot; /&gt;
----
{| style=&quot;margin-top: 24px; margin-left: auto; margin-right: auto; width: 512px&quot;
|style=&quot;text-align: center&quot;| [[Файл:GRW269 Chernyshevskij.jpg |340px]]
|-
|style=&quot;font-family: sans-serif; font-size: 14px; text-align: right; padding-top: 48px&quot;| Н. Г. ЧЕРНЫШЕВСКИЙ.
|}
----
{| style=&quot;margin-top: 24px; margin-left: auto; margin-right: auto; width: 472px&quot;
|style=&quot;text-align: center&quot;| [[Файл:GRW271 Chernyshevskij.jpg |352px]]
|-
|style=&quot;padding-top: 56px&quot;| [[Файл:GRW271 Chernyshevskij signature.png |172px|right]]
|}
&lt;section end=&quot;Chernyshevskij2&quot; /&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>bdjepdv89vfeipqp0891bkeour1v1xc</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Gallery of Russian writers 1901.pdf/112</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1176489</id>
    <revision>
      <id>5756093</id>
      <parentid>5526376</parentid>
      <timestamp>2026-10-09T09:09:10Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Monedula</username>
        <id>5</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>Автор:</comment>
      <origin>5756093</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="5087" sha1="kdgb4oa1me0r9ig3bvyp5phrrabh7gl" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;Monedula&quot; /&gt;__NOEDITSECTION__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;
{{колонтитул|||273}}&lt;/noinclude&gt;&lt;section begin=&quot;Chernyshevskij&quot; /&gt;
переводомъ огромнаго труда Вебера „Всеобщая исторія“, успѣвъ напечатать при жизни 11 томовъ.

Взгляды, изложенные въ статьѣ „Эстетическія отношенія искусства къ дѣйствительности“, легли въ основу дальнѣйшихъ литературныхъ сужденій какъ {{nobr|Ч—аго,}} такъ и Добролюбова. Вкратцѣ эти взгляды могутъ быть резюмированы такимъ образомъ. Цѣль и значеніе произведеній искусства заключаются не въ томъ, чтобы поправлять дѣйствительность или украшать ее, а воспроизводить — „служить ей суррогатомъ“. Этимъ опредѣляется формальное начало искусства. Что касается до содержанія искусства, то сфера послѣдняго „не ограничивается однимъ прекраснымъ и его такъ называемыми моментами, а обнимаетъ собою все, что въ дѣйствительности (въ природѣ и въ жизни) интересуетъ человѣка не какъ ученаго, а просто какъ человѣка; общеинтересное въ жизни — вотъ содержаніе искусства“. Кромѣ воспроизведенія, искусство имѣетъ еще другое значеніе — объясненіе жизни. Интересуясь явленіями жизни, человѣкъ не можетъ не произносить о нихъ своего приговора. „Поэтъ или художникъ, не будучи въ состояніи перестать быть человѣкомъ вообще, не можетъ, если бы и хотѣлъ, отказаться отъ произнесенія своего приговора надъ изображаемыми явленіями; приговоръ этотъ выражается въ его произведеніи, — вотъ новое значеніе произведеній искусства, по которому искусство становится въ число нравственныхъ дѣятельностей человѣка“. Изъ такого взгляда на искусство вытекала дальнѣйшая дѣятельность {{nobr|Ч—аго,}} какъ критика. Подчеркивая служебную роль искусства, критикъ по поводу разбираемаго произведенія „произноситъ приговоръ“ надъ тѣми или другими сторонами общественной жизни. Приговоры эти по отношению къ современной жизни въ большинствѣ случаевъ суровы. Изъ элементовъ современнаго строя авторъ очень высоко ставитъ деревенскую общину, въ которой видитъ залогъ будущаго преуспѣянія страны. Публицистическая дѣятельность Добролюбова, пустившая прочные корни въ русской литературѣ, была логическимъ результатомъ взгляда {{nobr|Ч—аго}} на отношенія искусства къ дѣйствительности.

Экономическія статьи {{nobr|Ч—аго}} направлены противъ нѣкоторыхъ сторонъ ученія буржуазныхъ экономистовъ. Укажемъ, наприм., на примѣчанія, сдѣланныя имъ къ собственному переводу „Основъ политической экономіи“ Милля.
&lt;section end=&quot;Chernyshevskij&quot; /&gt;
&lt;section begin=&quot;Dobrolyubov&quot; /&gt;
{{heading|5|mb=1em|Николай Александровичъ Добролюбовъ.}}

[[Автор:Николай Александрович Добролюбов|Д.]] (24‑го января 1836 г., † 17 ноября 1861 г.) былъ сынъ священника Никольской церкви въ Нижнемъ-Новгородѣ. До десятилѣтняго возраста онъ воспитывался дома подъ наблюденіемъ матери, къ которой въ теченіе всей жизни чувствовал самую глубокую и нѣжную привязанность. „Былъ у {{перенос|ме|ня}}
&lt;section end=&quot;Dobrolyubov&quot; /&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>kdgb4oa1me0r9ig3bvyp5phrrabh7gl</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Gallery of Russian writers 1901.pdf/115</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1176627</id>
    <revision>
      <id>5756094</id>
      <parentid>5521955</parentid>
      <timestamp>2026-10-09T09:13:08Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Monedula</username>
        <id>5</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>Автор:</comment>
      <origin>5756094</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="3796" sha1="pxa1yj41tho7nm4nkvulc3shzh5wuwk" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;Monedula&quot; /&gt;__NOEDITSECTION__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;
{{колонтитул|280||281}}&lt;/noinclude&gt;{{heading|5|mb=1em|Михаилъ Иларіоновичъ Михайловъ.}}

[[Автор:Михаил Ларионович Михайлов|М.]] (1826 г., † 1865 г.) родился на Уралѣ въ семьѣ бывшаго крѣпостного, сдѣлавшагося потомъ горнымъ чиновникомъ, {{опечатка2|и киргизской княжны|и женатаго на киргизской княжнѣ|исправлено согласно списку опечаток}}. Учился М. въ уфимской гимназіи, гдѣ курса не окончилъ, былъ нѣкоторое время вольнослушателемъ въ Петербургскомъ университетѣ, но увлеченіе литературой не позволило ему продолжать слушаніе лекцій. Нужда, обострившаяся вслѣдствіе того, что отецъ, не одобрявшій литературныхъ занятій сына, лишилъ {{nobr|М—ва}} своей помощи, заставила послѣдняго поступить на службу въ Н.‑Новгородъ. М. побывалъ потомъ за границей; въ 1861 г. былъ арестованъ по политическому дѣлу и сосланъ на каторгу. Умеръ недалеко отъ Нерчинскаго завода.

Литературная дѣятельность {{nobr|М—ва}} выражается, съ одной стороны, въ оригинальныхъ стихотвореніяхъ, повѣстяхъ и публицистическихъ статьяхъ, съ другой — въ переводахъ иностранныхъ поэтовъ. Изъ самостоятельныхъ произведеній {{nobr|М—ва}} наибольшей извѣстностію пользовались его стихотворенія, помѣщавшіяся въ различныхъ періодич. изданіяхъ (''[[Современник|Современникѣ]]'', ''[[Отечественные записки|Отеч. Запискахъ]]''), и романы („Перелетныя птицы“, „Адамъ Адамычъ“, „Кружевница“ и др.), печатавшіеся въ тѣхъ же журналахъ. Бытовые романы {{nobr|М—ва,}} изображавшіе нравы различныхъ общественныхъ слоевъ, менѣе были замѣчены читателями, чѣмъ его лирическія стихотворенія. Наибольшей извѣстностью М. пользуется, какъ образцовый переводчикъ иностранныхъ поэтовъ. Ему принадлежатъ многочисленные переводы изъ [[Автор:Генрих Гейне|Гейне]] („{{lang|de|Buch der Lieder}}“ почти цѣликомъ впервые переведена {{nobr|М—вымъ}}) и другихъ нѣмецкихъ поэтовъ; ему же принадлежатъ переводы [[Автор:Томас Гуд|Томаса Гуда]] „Пѣсня о рубашкѣ“, [[Автор:Эсхил|Эсхила]] „Скованный Прометей“ и др.

----
{| style=&quot;margin-top: 24px; margin-left: auto; margin-right: auto; width: 500px&quot;
|style=&quot;text-align: center&quot;| [[Файл:GRW281 Mixajlov.jpg|288px]]
|-
|style=&quot;font-family: sans-serif; font-size: 14px; text-align: right; padding-top: 44px&quot;| М. И. МИХАЙЛОВЪ.
|}&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>pxa1yj41tho7nm4nkvulc3shzh5wuwk</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Толковый словарь Даля (2-е издание). Том 2 (1881).pdf/739</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1214931</id>
    <revision>
      <id>5756042</id>
      <parentid>5691297</parentid>
      <timestamp>2026-10-09T01:11:19Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Qbli2mHd</username>
        <id>34801</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>орфография</comment>
      <origin>5756042</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="24267" sha1="e13u0eg98sur9r42hg4swqn8tfa9e6u" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;1&quot; user=&quot;Vladis13&quot; /&gt;__NOEDITSECTION__
&lt;div class='indent'&gt;&lt;/noinclude&gt;&lt;section begin=&quot;Острить&quot; /&gt;{{перенос2|крѣп|кая}} водка, селитряная (азотная) кислота. Ты больно остеръ, боекъ, дерзокъ. Острый уголъ, меньше прямаго, &lt;small&gt;противопол.&lt;/small&gt; тупой. Острый чугунъ, лучшій для отливки, плотные, мелкозернистый, Голъ, какъ соколъ, а остеръ, какъ бритва. Держи ухо остро. Топоръ острѣе, такъ и дѣло спорое. Малъ ноготокъ, да остеръ. Это щучка остренькій носокъ (хитрецъ). Это остренькій мальчикъ. Остренько сказано. Однако ты остренекъ; ты остеръ на языкъ, боекъ. Наточилъ ножи острехонько, острешенько. Остро точишь, выщербишь, не доводи дѣла до крайности. Острая &lt;small&gt;сущ. ж.&lt;/small&gt; грамматич. острое ударенье надъ слогомъ, гдѣ повышается голосъ, надстрочный знакъ ('). Островатый, нѣсколько острый; —тость, свойство, качество это. Острота иногда острость, '''''острина''''' &lt;small&gt;ж.&lt;/small&gt; свойство остраго. Острота ножа, лезвея, иглы, острота щелочи, кислоты; острота ума, шутокъ. {{!}}{{!}} '''''Остро{{акут}}ты,''''' &lt;small&gt;мн.&lt;/small&gt; острые слова, шутки и насмѣшки. Это удачная острота. {{!}}{{!}} '''''Остро{{акут}}ты,''''' острые, болѣзненные соки. '''''Острога''''' &lt;small&gt;ж.&lt;/small&gt; рыболовное орудіе вилами, обычно тройчаткой, иногда и о шести и болѣе рогахъ, ость ''&lt;small&gt;твр.&lt;/small&gt;'' трѣзубецъ, рога съ ершами, зазубринами, выкованные въ одно съ желѣзной трубкой, насаженной на жердину, '''''остроговище''''' &lt;small&gt;ср.&lt;/small&gt; Зовутъ острогой и бросковое копье, для боя бѣлухъ (не бѣлугъ) и китовъ, кутило, спица, носокъ, гарпунъ. {{!}}{{!}} &lt;small&gt;Стар.&lt;/small&gt; шпора, до нынѣ ''&lt;small&gt;млрс.'' и ''зап.&lt;/small&gt;'' остроги. {{!}}{{!}} &lt;small&gt;Стар.&lt;/small&gt; украшенье у конскихъ копытъ, похожее на шпору. {{!}}{{!}} '''''Острога,''''' ''&lt;small&gt;арх.&lt;/small&gt;'' острый мысъ. Остроговая рыба, битая острогою. Острожить рыбу, ''&lt;small&gt;вят.&lt;/small&gt;'' бить острогою. Острожникъ, кто бьетъ острогой, стоя на носу лодки, гдѣ огонь. '''''Островье''''' &lt;small&gt;ср.&lt;/small&gt; '''''островъ''''' &lt;small&gt;ж.&lt;/small&gt; ''островина'', &lt;small&gt;собират.&lt;/small&gt; островникъ, &lt;small&gt;мн.&lt;/small&gt; островья, острови, ''&lt;small&gt;пск. твр. нвг. птрб. прм.&lt;/small&gt;'' срубленные, нетолстые деревья, лѣсины, съ подсеченными сучьями, съ остряками; островъ служитъ лѣстницею, и ими же обставляютъ стожаръ (срединный шестъ въ стогу), чтобы сырое сѣно не слѣживалось; по островью кроютъ крышу соломой, а нерѣдко и сверху притыкаютъ ея; это островная крыша; изъ нихъ ставятъ цѣлую городьбу, съ прогономъ, для просушки сноповъ передъ укладкой и передъ молотьбой (сыромолотный хлѣбъ), выстраивая сушило, сушню, она же островье, островъ, островина, осѣть, озородъ, и не рѣдко зовется '''''островъ''''' &lt;small&gt;м.&lt;/small&gt; Островный ельникъ, островникъ, жердинникъ. '''''Ось''''' &lt;small&gt;ж.&lt;/small&gt; стержень, веретено, вертлюгъ, {{!}}{{!}} цевье, на коемъ что-либо вертится кругомъ, обращается на остнѣ, средоточіи, центрѣ своемъ; неподвижный прутъ, проходящій сквозь остенъ вещи. Ось тележная, или вообще поводочная, округленный на оба конца брусъ, на который надеваются колѣса. Средняя часть оси, подушка: концы, на коихъ вращаются колѣса, рога: стыкъ подушки съ рогомъ, плечо; деревянная ось окована сысподу подоской, желѣзной полосой, а колѣсо приткнуто чекой; на желѣзную ось, вмѣсто чеки, навертывается гайка. Задняя ось придѣлана къ повозкѣ наглухо, передняя сама обращается на отвесной оси: на пропущенномъ сквозь верхнюю и нижнюю подушку шворнѣ. Концы оси вала или машиннаго колѣса, коими оно лежитъ въ гнѣздѣ или на подушкахъ, шипы. {{!}}{{!}} &lt;small&gt;В математ.&lt;/small&gt; смыслѣ осью зовутъ, не цевье известной толщины, а воображаемую мысленно черту, вкругъ коейтело обращается, или которая проходитъ сквозь остенъ (центръ) тела, раздѣляя его вкругъ себя на равные части. Ось земли, или ось экватора, равноденственника, мысленно проводится отвесно къ плоскости (разрѣзу) этого круга, означая концами своими остія, полюсы. Ось эклиптики, солнопутья, мысленная же черта, отвесная къ плоскости этого круга, коей концы, при обращеніи земли, очертили бы полярные круги. Ось гранки, кристалла, мысленно проведена вдоль, черезъ средину его, раздѣляя его вокругъ пополамъ. Ось оптическая, черта отвесная, проходящая сквозь остенъ стекла или зеркала. {{!}}{{!}} '''''Ось, ость,''''' мякина, полова, плевелы; ''&lt;small&gt;ниж.&lt;/small&gt;'' ржаная мякина: ''&lt;small&gt;смл.&lt;/small&gt;'' ячменная. {{!}}{{!}} '''''Ось''''' &lt;small&gt;или&lt;/small&gt; '''''ость,''''' долгій волосъ въ мехахъ, см. выше ость. Осяной или осевой, къ оси относящ. '''''Оселина''''' &lt;small&gt;ж.&lt;/small&gt; лисица въ повозкахъ, подоселина, нижняя дрога, жердь, связующая исподнюю подушку задней оси съ пропущеннымъ сквозь переднюю ось шворнемъ, на кончикъ коего оселина надевается. Осельня (отъ оси или отъ ослѣдь? или оба слова обшего корня?) ''&lt;small&gt;сар.&lt;/small&gt;'' одръ, одрина, роспуски, телега на долгихъ дрогахъ, для возки лѣса. Наречіе остро, &lt;small&gt;слитно&lt;/small&gt; съ прилаг. и др. частями речи, образуетъ весьма много словъ, легко понимаемыхъ: Остробокая камбала. Остробрюхая плотва. Островерхая кровля. Островершье, островершка, шпиль, шпицъ зданія. Островерха? растен. {{lang|la|Epacris}}. '''''Островидъ''''' &lt;small&gt;м. стар.&lt;/small&gt; животное рысь, {{lang|la|Lynx}}. ''Остроглазая девченочка. Острогласная труба. '''Остроглядъ''''' &lt;small&gt;м.&lt;/small&gt; зоркій, дозоркій. Остроглавая церковь. Остроголовые черти, Кирша. Острогонъ, самый крѣпкій уксусъ, переинач. съ эстрагонъ. &lt;small&gt;фрнц.&lt;/small&gt; Острогорбый горбунъ. Острогрудка, водяной жукъ {{lang|la|Dysticus}}. Острогубый насмещникъ. '''''Острогубцы''''' &lt;small&gt;м. мн.&lt;/small&gt; отрѣзные клещи или щипцы, съ острыми губами, для отрѣзки проволоки. Остродонная, острокильная лодка, &lt;small&gt;противопол.&lt;/small&gt; плоскодонная. '''''Остродумъ, —думецъ,''''' глубокій мыслитель. Острожалка ''&lt;small&gt;каз.&lt;/small&gt;'' муха, съ жаломъ въ видѣ копья? '''''Острожелчіе''''' &lt;small&gt;ср.&lt;/small&gt; острота желчи. Острожелчный человѣкъ, гнѣвливый, сердитый, строзоркій орелъ. Острозубая акула. Острокислый вкусъ. Остроклювый журавль. '''''Остроколъ''''' &lt;small&gt;м. ''зап.&lt;/small&gt;'' частоколъ, съ заостренными вверху кольями. Остроконечный, остроконцый щупъ. Остроконечіе копья. Острокостая лошадь. Острокровъ, остролистъ, растенье {{lang|la|Ilex aquifoliium}}, вязожель; птичій-, древесный клей. Острокрылая морянка. Острокрылъ или —крылка, куликъ-ласточка, стрижъ-куликъ. Остроли{{акут}}стая ива. Остроло{{акут}}бая обезьяна. Остроно{{акут}}гая астролябія. Остромыслъ, остроумъ. '''''Остроно{{акут}}съ''''' &lt;small&gt;м.&lt;/small&gt; или остроносый китъ, {{lang|la|Balaena}}. Остроно{{акут}}сая обувь. '''''Остроно{{акут}}сикъ''''' &lt;small&gt;м. черноморск.&lt;/small&gt; рыба изъ головлей, {{lang|la|Mugil chielo}}, сингиль, кефаль. Остроо{{акут}}кій, зоркій, острогла{{акут}}зый. Костромичи (отъ ''&lt;small&gt;Кстр.&lt;/small&gt;'' внизъ, по Волгѣ, до Юрьевца): голодарные, острокопы{{акут}}тника, тамойки (говор. тамойко &lt;small&gt;вм.&lt;/small&gt; тамъ). Остропа{{акут}}лая мартышка. Остропаху{{акут}}чая камфара. Остроперая рыба. Остро-пестро, растен. {{lang|la|Silybum marianum}}, лягушникъ, расторонша. Остроплевнакъ*, растен. {{lang|la|Acicarpha}}, &lt;small&gt;переводн.&lt;/small&gt; Остропонятлавый малый, острый. Остропузый, см. ''остробрюхій''. Остроры{{акут}}лый борзой. Остросло{{акут}}въ, остря{{акут}}къ. —сѣменникъ, {{lang|la|Spermoxyrum}}, &lt;small&gt;переводн.&lt;/small&gt; Остроугольный водорѣзъ. Остроугольникъ, звѣздчатый многоугольникъ. '''''{{перенос|Остро|уміе}}&lt;noinclude&gt;'''''&lt;/noinclude&gt;&lt;section end=&quot;Острить&quot; /&gt;


{{свр}}

&lt;section begin=&quot;Острить+&quot; /&gt;{{перенос2|креп|кая}} водка, селитряная (азотная) кислота. Ты больно остер, боек, дерзок. Острый угол, меньше прямого, &lt;small&gt;противопол.&lt;/small&gt; тупой. Острый чугун, лучший для отливки, плотные, мелкозернистый, Гол, как сокол, а остер, как бритва. Держи ухо остро. Топор острее, так и дело спорое. Мал ноготок, да остер. Это щучка остренький носок (хитрец). Это остренький мальчик. Остренько сказано. Однако ты остренек; ты остер на язык, боек. Наточил ножи острехонько, острешенько. Остро точишь, выщербишь, не доводи дела до крайности. Острая &lt;small&gt;сущ. ж.&lt;/small&gt; грамматич. острое ударенье над слогом, где повышается голос, надстрочный знак ('). Островатый, несколько острый; —тость, свойство, качество это. Острота иногда острость, '''''острина''''' &lt;small&gt;ж.&lt;/small&gt; свойство острого. Острота ножа, лезвея, иглы, острота щелочи, кислоты; острота ума, шуток. {{!}}{{!}} '''''Остро{{акут}}ты,''''' &lt;small&gt;мн.&lt;/small&gt; острые слова, шутки и насмешки. Это удачная острота. {{!}}{{!}} '''''Остро{{акут}}ты,''''' острые, болезненные соки. '''''Острога''''' &lt;small&gt;ж.&lt;/small&gt; рыболовное орудие вилами, обычно тройчаткой, иногда и о шести и более рогах, ость ''&lt;small&gt;твр.&lt;/small&gt;'' трезубец, рога с ершами, зазубринами, выкованные в одно с железной трубкой, насаженной на жердину, '''''остроговище''''' &lt;small&gt;ср.&lt;/small&gt; Зовут острогой и бросковое копье, для боя белух (не белуг) и китов, кутило, спица, носок, гарпун. {{!}}{{!}} &lt;small&gt;Стар.&lt;/small&gt; шпора, до ныне ''&lt;small&gt;млрс.'' и ''зап.&lt;/small&gt;'' остроги. {{!}}{{!}} &lt;small&gt;Стар.&lt;/small&gt; украшенье у конских копыт, похожее на шпору. {{!}}{{!}} '''''Острога,''''' ''&lt;small&gt;арх.&lt;/small&gt;'' острый мыс. Остроговая рыба, битая острогою. Острожить рыбу, ''&lt;small&gt;вят.&lt;/small&gt;'' бить острогою. Острожник, кто бьет острогой, стоя на носу лодки, где огонь. '''''Островье''''' &lt;small&gt;ср.&lt;/small&gt; '''''остров''''' &lt;small&gt;ж.&lt;/small&gt; ''островина'', &lt;small&gt;собират.&lt;/small&gt; островник, &lt;small&gt;мн.&lt;/small&gt; островья, острови, ''&lt;small&gt;пск. твр. нвг. птрб. прм.&lt;/small&gt;'' срубленные, нетолстые деревья, лесины, с подсеченными сучьями, с остряками; остров служит лестницею, и ими же обставляют стожар (срединный шест в стогу), чтобы сырое сено не слеживалось; по островью кроют крышу соломой, а нередко и сверху притыкают ее; это островная крыша; из них ставят целую городьбу, с прогоном, для просушки снопов перед укладкой и перед молотьбой (сыромолотный хлеб), выстраивая сушило, сушню, она же островье, остров, островина, осеть, озород, и не редко зовется '''''остров''''' &lt;small&gt;м.&lt;/small&gt; Островный ельник, островник, жердинник. '''''Ось''''' &lt;small&gt;ж.&lt;/small&gt; стержень, веретено, вертлюг, {{!}}{{!}} цевье, на коем что-либо вертится кругом, обращается на остне, средоточии, центре своем; неподвижный прут, проходящий сквозь остен вещи. Ось тележная, или вообще поводочная, округленный на оба конца брус, на который надеваются колеса. Средняя часть оси, подушка: концы, на коих вращаются колеса, рога: стык подушки с рогом, плечо; деревянная ось окована сысподу подоской, железной полосой, а колесо приткнуто чекой; на железную ось, вместо чеки, навертывается гайка. Задняя ось приделана к повозке наглухо, передняя сама обращается на отвесной оси: на пропущенном сквозь верхнюю и нижнюю подушку шворне. Концы оси вала или машинного колеса, коими оно лежит в гнезде или на подушках, шипы. {{!}}{{!}} &lt;small&gt;В математ.&lt;/small&gt; смысле осью зовут, не цевье известной толщины, а воображаемую мысленно черту, вкруг коейтело обращается, или которая проходит сквозь остен (центр) тела, разделяя его вкруг себя на равные части. Ось земли, или ось экватора, равноденственника, мысленно проводится отвесно к плоскости (разрезу) этого круга, означая концами своими остия, полюсы. Ось эклиптики, солнопутья, мысленная же черта, отвесная к плоскости этого круга, коей концы, при обращении земли, очертили бы полярные круги. Ось гранки, кристалла, мысленно проведена вдоль, через средину его, разделяя его вокруг пополам. Ось оптическая, черта отвесная, проходящая сквозь остен стекла или зеркала. {{!}}{{!}} '''''Ось, ость,''''' мякина, полова, плевелы; ''&lt;small&gt;ниж.&lt;/small&gt;'' ржаная мякина: ''&lt;small&gt;смл.&lt;/small&gt;'' ячменная. {{!}}{{!}} '''''Ось''''' &lt;small&gt;или&lt;/small&gt; '''''ость,''''' долгий волос в мехах, см. выше ость. Осяной или осевой, к оси относящ. '''''Оселина''''' &lt;small&gt;ж.&lt;/small&gt; лисица в повозках, подоселина, нижняя дрога, жердь, связующая исподнюю подушку задней оси с пропущенным сквозь переднюю ось шворнем, на кончик коего оселина надевается. Осельня (от оси или от оследь? или оба слова обшего корня?) ''&lt;small&gt;сар.&lt;/small&gt;'' одр, одрина, роспуски, телега на долгих дрогах, для возки леса. Наречие остро, &lt;small&gt;слитно&lt;/small&gt; с прилаг. и др. частями речи, образует весьма много слов, легко понимаемых: Остробокая камбала. Остробрюхая плотва. Островерхая кровля. Островершье, островершка, шпиль, шпиц здания. Островерха? растен. {{lang|la|Epacris}}. '''''Островид''''' &lt;small&gt;м. стар.&lt;/small&gt; животное рысь, {{lang|la|Lynx}}. ''Остроглазая девченочка. Острогласная труба. '''Острогляд''''' &lt;small&gt;м.&lt;/small&gt; зоркий, дозоркий. Остроглавая церковь. Остроголовые черти, Кирша. Острогон, самый крепкий уксус, переинач. с эстрагон. &lt;small&gt;фрнц.&lt;/small&gt; Острогорбый горбун. Острогрудка, водяной жук {{lang|la|Dysticus}}. Острогубый насмещник. '''''Острогубцы''''' &lt;small&gt;м. мн.&lt;/small&gt; отрезные клещи или щипцы, с острыми губами, для отрезки проволоки. Остродонная, острокильная лодка, &lt;small&gt;противопол.&lt;/small&gt; плоскодонная. '''''Остродум, —думец,''''' глубокий мыслитель. Острожалка ''&lt;small&gt;каз.&lt;/small&gt;'' муха, с жалом в виде копья? '''''Острожелчие''''' &lt;small&gt;ср.&lt;/small&gt; острота желчи. Острожелчный человек, гневливый, сердитый, строзоркий орел. Острозубая акула. Острокислый вкус. Остроклювый журавль. '''''Острокол''''' &lt;small&gt;м. ''зап.&lt;/small&gt;'' частокол, с заостренными вверху кольями. Остроконечный, остроконцый щуп. Остроконечие копья. Острокостая лошадь. Острокров, остролист, растенье {{lang|la|Ilex aquifoliium}}, вязожель; птичий-, древесный клей. Острокрылая морянка. Острокрыл или —крылка, кулик-ласточка, стриж-кулик. Остроли{{акут}}стая ива. Остроло{{акут}}бая обезьяна. Остроно{{акут}}гая астролябия. Остромысл, остроум. '''''Остроно{{акут}}с''''' &lt;small&gt;м.&lt;/small&gt; или остроносый кит, {{lang|la|Balaena}}. Остроно{{акут}}сая обувь. '''''Остроно{{акут}}сик''''' &lt;small&gt;м. черноморск.&lt;/small&gt; рыба из головлей, {{lang|la|Mugil chielo}}, сингиль, кефаль. Остроо{{акут}}кий, зоркий, острогла{{акут}}зый. Костромичи (от ''&lt;small&gt;Кстр.&lt;/small&gt;'' вниз, по Волге, до Юрьевца): голодарные, острокопы{{акут}}тника, тамойки (говор. тамойко &lt;small&gt;вм.&lt;/small&gt; там). Остропа{{акут}}лая мартышка. Остропаху{{акут}}чая камфара. Остроперая рыба. Остропестро, растен. {{lang|la|Silybum marianum}}, лягушник, расторонша. Остроплевнак*, растен. {{lang|la|Acicarpha}}, &lt;small&gt;переводн.&lt;/small&gt; Остропонятлавый малый, острый. Остропузый, см. ''остробрюхий''. Остроры{{акут}}лый борзой. Остросло{{акут}}в, остря{{акут}}к. —семенник, {{lang|la|Spermoxyrum}}, &lt;small&gt;переводн.&lt;/small&gt; Остроугольный водорез. Остроугольник, звездчатый многоугольник. '''''{{перенос|Остро|умие}}&lt;noinclude&gt;'''''&lt;/noinclude&gt;&lt;section end=&quot;Острить+&quot; /&gt;

{{тсд страница словника}}&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>e13u0eg98sur9r42hg4swqn8tfa9e6u</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Категория:МЭСБЕ:Швейцария</title>
    <ns>14</ns>
    <id>1215267</id>
    <revision>
      <id>5756004</id>
      <parentid>5692732</parentid>
      <timestamp>2026-10-08T19:04:21Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Schekinov Alexey Victorovich</username>
        <id>3291</id>
      </contributor>
      <minor />
      <origin>5756004</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="109" sha1="dllmpztccojc4ej2kfbt9bzgciissda" xml:space="preserve">[[Категория:МЭСБЕ:Страны|Швейцария]]
[[Категория:Швейцария|*]]</text>
      <sha1>dllmpztccojc4ej2kfbt9bzgciissda</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Моралии на Книгу Иова (Григорий Двоеслов; Лихачёв)/12</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1229492</id>
    <revision>
      <id>5755937</id>
      <parentid>5755596</parentid>
      <timestamp>2026-10-08T12:46:36Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>LihachevAnthon1971</username>
        <id>124560</id>
      </contributor>
      <comment>/* § 39 */</comment>
      <origin>5755937</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="201234" sha1="3k77btewmgsspqd9l4k46z6lf7f8mup" xml:space="preserve">{{Моралии на Книгу Иова (Григорий Двоеслов; Лихачёв)}}
== Книга 12. Толкование на Иов 14:5–15:35 ==


=== Краткость жизни и смерть праведных ===

==== § 1 ====

'''1.''' ''Обычай праведных — тем заботливее помышлять о том, сколь скоротечна настоящая жизнь, чем усерднее они умеют взвешивать вечные блага небесного отечества.'' — Ибо из того, что они внутри видят пребывающим, они вне тоньше замечают бегство преходящих вещей. Поэтому блаженный Иов, произнесши суждение о течении человеческого времени, говоря: Человек, рожденный женою, краткодневен. И опять: И бежит, как тень, и никогда не пребывает в том же состоянии, — еще о краткости жизни его прибавляет: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33263&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%20%201,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 1, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' ''ГЛАВА XIV, СТИХ 5.{{right sidenote| {{библия|Иов|14:5|т=Иов 14:5}}}} — Дни человека кратки, число месяцев его у Тебя.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33264&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%20%201,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 1, § 2]&lt;/small&gt;

'''3.''' [1.] ''Что с такой быстротой проходит, есть как бы не существующее.'' — Ибо то, что проносится с такой быстротой, он считает у нас как бы не существующим. А так как у всемогущего Бога даже преходящее пребывает, он говорит, что число наших месяцев — у Него. Или, конечно, под днями разумеется краткость времени, а под месяцами — как бы умноженное протяжение тех же дней. Итак, у нас дни кратки. Но так как жизнь наша простирается далее, говорится, что число наших месяцев — у Бога. Поэтому и через Соломона говорится: Долгота дней в правой руке Его ({{библия|Притч|3:16|т=Притч. 3:16}}). Далее следует: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33265&amp;sectio=3&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%20%201,%20%20%203&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 1, § 3]&lt;/small&gt;

==== § 2 ====

'''1.''' ''ТАМ ЖЕ.{{right sidenote| {{библия|Иов|14:5|т=Иов 14:5}}}} — Ты положил пределы его, которые не могут быть прейдены.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33267&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%20%202,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 2, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [2.] ''Ничто не бывает с людьми без совета Божия, хотя и сокровенного.'' — Ничто из того, что в этом мире бывает с людьми, не приходит без сокровенного совета всемогущего Бога. Ибо Бог, предвидя все будущее,&lt;ref&gt;В некот. рукописях: «предвидя будущее»; в других: «будущее последующее».&lt;/ref&gt; прежде веков определил, как оно будет устроено через века.

Ибо уже установлено человеку, насколько будет следовать за ним благополучие мира сего или насколько поразит его бедствие, чтобы избранных Его не возносило неумеренное благополучие и не подавляло чрезмерное бедствие. Установлено также, сколько он в самой смертной жизни временно проживет.

Ибо хотя всемогущий Бог прибавил царю Езекии пятнадцать лет жизни ({{библия|4 Цар|20:1|т=4 Цар. 20:1}}), однако когда попустил ему умереть, тогда предузнал, что он умрет. В этом возникает вопрос, каким образом ему через пророка говорится: Сделай завещание для дома твоего, ибо ты умрешь и не будешь жить; а когда ему было изречено определение смерти, тотчас по его слезам жизнь была прибавлена.

Но через пророка Господь сказал то время, в которое он сам заслуживал умереть; по щедрости же милосердия отложил его смерть до того времени, которое Сам предузнал прежде веков. Итак, пророк не был лжив, потому что указал время смерти, в которое тот муж заслуживал умереть; и Господни определения не были нарушены, потому что то, чтобы от щедрости Божией годы жизни возросли, также было прежде веков предустановлено; и срок жизни, который неожиданно был прибавлен вовне, внутри уже был установлен — без приращения к предузнанному&lt;ref&gt;Так в некот. рукописях и древних изд.; в новейших: «без приращения в предведении».&lt;/ref&gt;. Итак, хорошо говорится: Ты положил пределы его, которые не могут быть прейдены. &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33268&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%20%202,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 2, § 2]&lt;/small&gt;

'''3.''' [3.] ''Бог полагает меру духовным преуспеяниям.'' — Впрочем, это можно понимать и в духовном смысле, потому что иногда мы стараемся преуспевать в добродетелях, и некоторые дары получаем, а от некоторых, будучи отброшены, остаёмся внизу.

Ибо нет никого, кто столько бы достигал добродетели,&lt;ref&gt;В некот. рукописях: «достигал добродетели».&lt;/ref&gt; сколько желает, потому что всемогущий Бог, различая внутреннее, самим духовным преуспеяниям полагает меру,&lt;ref&gt;В некот. рукописях: «чтобы из этого добра».&lt;/ref&gt; чтобы от того, что человек пытается постичь и не может, он не превозносился тем, что может.

Поэтому и тот превосходный проповедник, который был восхищен до третьего неба, проник в тайны рая, не мог после откровения быть спокойным и непоколебимым&lt;ref&gt;В некот. рукописях: «хотел»; в других: «не хотел».&lt;/ref&gt; ({{библия|2 Кор|12:3|т=2 Кор. 12:3}}). Но так как всемогущий Бог положил человеку пределы, которые не могут быть прейдены, то и возвысил его к познанию горнего, и опять возвратил к перенесению дольнего, чтобы, видя меру своего чина, — когда он пытался достичь безопасности и не мог, — через смирение понуждался всегда возвращаться в свои пределы, дабы через гордость не очутиться вне себя. Далее следует: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33269&amp;sectio=3&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%20%202,%20%20%203&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 2, § 3]&lt;/small&gt;

==== § 3 ====

'''1.''' ''СТИХ 6.{{right sidenote| {{библия|Иов|14:6|т=Иов 14:6}}}} — Отступи немного от него, чтобы он успокоился, пока не придет желанное, как для наемника - дни его.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33271&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%20%203,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 3, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [4.] ''Святые от тяготы настоящей жизни всегда стремятся к вечному покою.'' — Здесь ''отступи'' сказано в смысле: удали силу бича. Ибо кто может успокоиться при отступлении Бога, когда Он один есть покой? И чем дальше кто от Него, тем больше теряет покой. Итак, «отступи от него» сказано в том смысле, чтобы ты понял: это значит — ''перестать поражать''.

Ибо справедливо прибавляется: ''Пока не придет желанное, как для наемника - дни его.'' Наемник чем дальше от конца работы, тем дальше и от получения платы. Так и всякий святой муж, находясь в этой жизни, видя, что он далек от конца настоящей жизни, стенает, что далек от вечных радостей.

Итак, что значит сказать: ''Отступи немного от него, чтобы он успокоился'', — если не: уже отними бичи настоящей жизни и покажи блага вечного покоя? Поэтому и о самом покое прибавляется: ''пока не придет желанное, как для наемника - дни его''. Ибо тогда приходит человеку желанное, как дни наемника, когда он получит вечный покой в воздаяние за свой труд.

Что же до настоящей жизни, блаженный Иов ещё показывает, сколь презрен человеческий род, исполненный многих бедствий, и говорит, что даже бесчувственные вещи, по-видимому, превосходят его, когда произносит: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33272&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%20%203,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 3, § 2]&lt;/small&gt;

==== § 4 ====

'''1.''' ''СТИХИ 7-10.{{right sidenote| {{библия|Иов|14:7|т=Иов 14:7}}}} — Дерево имеет надежду; если будет срублено, снова зазеленеет, и ветви его пускают ростки. Если состарится корень его в земле, и во прахе умрет ствол его, от запаха воды даст росток и пустит ветви, как будто вновь посаженное. А человек, когда умрет, и обнажен, и истреблен, — где он, скажи?'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33274&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%20%204,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 4, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [5.] ''Именем дерева обозначается многое: крест, муж праведный, воплощенная Премудрость Божия. Поражение праведника возжигает в людях любовь к небесному отечеству.'' — Но так как это ясно по букве, мы должны свести смысл к внутреннему и исследовать, как это должно понимать по духу.

Ибо в священном Писании именем дерева иногда означается крест, иногда муж праведный или даже неправедный, иногда же воплощенная Премудрость Божия. Крест означается деревом, когда говорится: Вложим дерево в хлеб его ({{библия|Иер|11:19|т=Иер. 11:19}}). Вложить дерево в хлеб значит приложить крест к телу Господню.

Опять именем дерева выражается муж праведный или даже неправедный, как через пророка Господь говорит: Я, Господь, унизил высокое дерево и возвысил низкое дерево ({{библия|Иез|17:24|т=Иез. 17:24}}). Ибо по слову той же Истины: Всякий возвышающий себя унижен будет, а унижающий себя возвысится ({{библия|Лк|14:11|т=Лк. 14:11}}). Соломон также говорит: Если упадет дерево на юг или на север, то в каком месте упадет, там и будет ({{библия|Еккл|11:3|т=Еккл. 11:3}}). Ибо в день смерти своей праведник падает к югу, грешник к северу, потому что и праведник через жар духа ведется к радостям, и грешник с ангелом-отступником, который сказал: Сяду на горе завета, на краях севера ({{библия|Ис|14:13|т=Ис. 14:13}}), осуждается в холодном сердце своем.

Опять через дерево означается воплощенная Премудрость Божия, как о ней написано: Она — дерево жизни для тех, которые приобретают ее ({{библия|Притч|3:18|т=Притч. 3:18}});&lt;ref&gt;В некот. рукописях: «и как Сам Он говорит».&lt;/ref&gt; и как Сама она говорит: Если с зеленеющим деревом это делают, то с сухим что будет ({{библия|Лк|23:31|т=Лк. 23:31}})?

Итак, в этом месте, когда дерево предпочитается человеку, что же разуметь под человеком, если не всякого плотского? И что обозначается именем дерева, если не жизнь каждого праведника? Ибо дерево имеет надежду; если будет срублено, снова зазеленеет, потому что когда праведник за истину претерпевает смертное страдание, он восстанавливается в зелени вечной жизни. И кто здесь зеленел верой, там зеленеет видением&lt;ref&gt;лицом к лицу {{библия|1 Кор|13:12|т=1 Кор. 13:12}}&lt;/ref&gt;. И ветви его пускают ростки: часто от страдания праведника верные возрастают в любви к небесному отечеству и обретают свежесть духовной жизни, радуясь, что он здесь мужественно подвизался за Бога.&lt;ref&gt;В некот. рукописях: «его за Бога».&lt;/ref&gt; Далее следует: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33275&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%20%204,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 4, § 2]&lt;/small&gt;

==== § 5 ====

'''1.''' ''СТИХИ 8, 9.{{right sidenote| {{библия|Иов|14:7|т=Иов 14:7}}}} — Если состарится в земле корень его, и во прахе умрет ствол его, от запаха воды даст росток и пустит ветви, как будто вновь посаженное.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33277&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%20%205,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 5, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [6.] ''Своею смертью праведные рождают в нас обильные плоды.'' — Что такое корень праведника, если не святая проповедь, — потому что от нее он рождается и в ней утверждается? И что разуметь под именем земли или праха, если не грешника? Ему голосом Творца говорится: Земля ты, и в землю пойдешь, или, как сказано в нашем переводе: Прах ты, и в прах возвратишься ({{библия|Быт|3:19|т=Быт. 3:19}}).

Итак, корень праведника в земле стареет, и во прахе ствол умирает,&lt;ref&gt;Слова «и во прахе ствол умирает» отсутствуют в некот. рукописях.&lt;/ref&gt; потому что в глазах порочных его проповедь почитается презренной и всецело обессиленной.&lt;ref&gt;В некот. рукописях: «совершенно обессиленная» (effetata).&lt;/ref&gt; И во прахе ствол умирает, потому что от рук гонителей тело его умерщвляется. Ибо по слову Премудрости: В глазах неразумных они казались умершими, и исход их сочтён поражением ({{библия|Прем|3:2|т=Прем. 3:2}}).

Но тот, чей корень в земле состарился и во прахе ствол умер, от запаха воды дает росток, потому что через дуновение Святого Духа в сердцах избранных примером своего дела&lt;ref&gt;В некот. рукописях: «пример своего дела».&lt;/ref&gt; рождает росток добродетели. Ибо наименованием воды иногда обозначается орошение Святого Духа, как написано: Кто жаждет, да приходит ко Мне и пьет. Кто же будет пить воду, которую Я дам ему, не будет жаждать вовек ({{библия|Ин|7:37|т=Ин. 7:37}}; {{библия|Ин|4:13|т=Ин. 4:13}}).

Далее следует: И пустит ветви, как будто вновь посаженное. Когда ствол срублен, выпустить ветви — значит, что праведник, телесно умерщвлённый, самим примером своего страдания пробуждает сердца многих и по правой вере являет зелень истины. Хорошо же говорится: Как будто вновь посаженное. Всё, что здесь делается праведными, — второе насаждение, ибо первое насаждение не в деле праведных, а в предведении Творца. И так как всё, что делают избранные, сначала внутри зреет и слагается, а потом уже совершается вовне, — хорошо говорится: ''Пустит ветви, как будто вновь посаженное''; то есть на являет свою зелень, которую Творец предузнал.&lt;ref&gt;В некот. рукописях: «в присутствии Творца».&lt;/ref&gt; &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33278&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%20%205,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 5, § 2]&lt;/small&gt;

'''3.''' [7.] ''Человек сам по себе изнемогает, но с пришествием Святого Духа обновляется.'' — Можно также под корнем праведника разуметь саму природу человечности, из которой он состоит. Этот корень стареет в земле, когда природа плоти изнемогает, обратившись в прах. Его ствол во прахе умирает, потому что умерщвленное тело  распадается, теряя свой вид. Но от запаха воды дает росток, потому что через пришествие Святого Духа воскресает: И пустит ветви, как будто вновь посаженный, потому что возвращается к тому виду, для восприятия которого был создан, если бы, находясь в раю, не захотел согрешить. &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33279&amp;sectio=3&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%20%205,%20%20%203&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 5, § 3]&lt;/small&gt;

'''4.''' [8.] ''Христос — дерево, в страдании срубленное, в воскресении умноженное.'' — Это можно понимать и о Самом Господе, то есть о главе всех благ; ибо, как мы сказали, Он сказал о Самом Себе: Если с зеленеющим деревом это делают, то с сухим что будет ({{библия|Лк|23:31|т=Лк. 23:31}})? Себя Он назвал зеленеющим деревом, а нас — деревом сухим, потому что Он в Себе имел силу Божества; а мы, простые люди, называемся деревом сухим.

Итак, дерево имеет надежду: если будет срублено, снова зазеленеет. Так и Он, если и был убит через страдание, через славу воскресения снова пришёл к зелени жизни. Ветви Его пускают ростки, потому что, умноженные Его воскресением, далеко и широко возросли верные.

Его корень в земле как бы состарился, потому что Его проповедь была презрена неверием иудеев. И во прахе ствол умер, потому что в сердце гонителей, которое раздувалось ветром своего неверия,&lt;ref&gt;В некот. рукописях: «поднимались ветром своего неверия» (т.е. сами гонители).&lt;/ref&gt; Он был сочтён презренным и уничиженным, потому что плотью мог быть убит.

Но ''от запаха воды дал росток'', потому что силой Божией умерщвленная плоть Его возвратилась к жизни, по написанному: Которого Бог воскресил из мертвых ({{библия|Деян|3:15|т=Деян. 3:15}}). Ибо так как Бог есть Троица, умерщвленную плоть Единородного Сына воскресила Святая Троица, то есть Отец, и Сам Сын, и Святой Дух.

И пустил ветви, как будто вновь посаженное [дерево], потому что та немощь апостолов, которая устрашилась в смерти Его, и отреклась, и отречением иссохла, через славу воскресения Его снова зазеленела верой. В сравнении с этим деревом что же всякий человек, если не прах? Поэтому и прибавляется: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33280&amp;sectio=4&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%20%205,%20%20%204&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 5, § 4]&lt;/small&gt;

==== § 6 ====

'''1.''' ''СТИХ 10.{{right sidenote| {{библия|Иов|14:7|т=Иов 14:7}}}} — А человек, когда умрет, и будет обнажен, и истреблен, — где он, скажи?'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33282&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%20%206,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 6, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [9.] ''Грешник умирает во грехе, обнажается от праведности, истребляется в наказании.'' — Нет человека без греха, кроме Того, Кто пришёл в этот мир не от греха&lt;ref&gt;В некот. рукописях: «не пришел в этот мир».&lt;/ref&gt;. И так как все мы связаны виной, мы умираем самой потерей праведности&lt;ref&gt;потеря праведности и есть наша смерть&lt;/ref&gt;: обнажаемся от прежде данной в раю одежды невинности и последующей гибелью плоти истребляемся.

Итак, грешник умирает во грехе, обнажается от праведности, истребляется в наказании. Эту наготу согрешившего сына благоволил покрыть отец, который по возвращении его сказал: Скорее принесите первую одежду ({{библия|Лк|15:22|т=Лк. 15:22}}). Ибо первая одежда есть одежда невинности, которую хорошо созданный человек получил, но, прельщённый змеем, потерял.

Против этой опять наготы говорится: Блажен бодрствующий и хранящий одежды свои, чтобы не ходить нагим ({{библия|Откр|16:15|т=Откр. 16:15}}). Ибо мы храним одежды, когда соблюдаем заповеди невинности в уме, чтобы, когда виновность обнажит нас пред Судией, мы, возвращаясь к потерянной невинности, облеклись в покаяние.

Хорошо же говорится: ''Где он, скажи?'' потому что грешник не захотел стоять там, где был создан; здесь же, где пал, ему не позволяется быть долго. Он добровольно потерял отечество, а из скитания своего, которое любит, невольно изгоняется. Итак, где он, если его нет в любви к Тому, в Ком истинное бытие? Далее следует: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33283&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%20%206,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 6, § 2]&lt;/small&gt;

==== § 7 ====

'''1.''' ''СТИХИ 11, 12.{{right sidenote| {{библия|Иов|14:11|т=Иов 14:11}}}} — Как если отступят воды из моря, и река, опустев, иссохнет, так человек, когда уснет, не встанет.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33285&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%20%207,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 7, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [10.] ''Ум человеческий подобен волнующемуся морю.'' — Море — это ум человека, а волны моря — как бы помышления ума, которые иногда вздымаются гневом, а по благодати успокаиваются, ненавистью же - с горечью разливаются&lt;ref&gt;В некоторых рукописях: «с горечью и ненавистью разливаются».&lt;/ref&gt;. Но когда человек умирает, воды моря отступают, ибо, по слову Псалмопевца: В тот день исчезнут все помышления их ({{библия|Пс|145:4|т=Пс. 145:4}}). И опять об умирающем написано: И любовь, и ненависть вместе погибнут ({{библия|Еккл|9:6|т=Еккл. 9:6}}).

Итак, иссыхает река, опустев, потому что, по отшествии души, тело остаётся пустым. Ибо тело бездыханное — как бы пустое русло реки.&lt;ref&gt;В некоторых рукописях: «как бы русло реки пустое есть тело бездыханное».&lt;/ref&gt; При этом надлежит внимательно заметить, что настоящая жизнь, то есть пока душа пребывает в теле, уподобляется морю и реке. Ибо вода моря горька, а реки — сладка. И поскольку мы, живущие здесь, то поражаемся некоторыми горечами,&lt;ref&gt;В одном издании прибавляется «возмущённые».&lt;/ref&gt; то оказываемся спокойными и кроткими по сладости, — течение настоящей жизни выражается через сравнение с морем и рекой. &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33286&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%20%207,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 7, § 2]&lt;/small&gt;

'''3.''' [11.] ''Иов не безусловно отрицает воскресение, но только то, что оно будет прежде конца мира.'' — Но в этих словах весьма жестким кажется то, что прибавлено: ''Так человек, когда уснет, не встанет''.&lt;ref&gt;В некот. рукописях: «не встанет».&lt;/ref&gt; Итак, зачем мы трудимся, если не стремимся к воздаянию воскресения? Как же говорится: Не встанет, когда написано: ''Все мы воскреснем, но не все изменимся''&lt;ref&gt;Григорий цитирует здесь латинский текст Вульгаты. В греческом оригинале и в Синодальном переводе это место читается иначе: «не все мы умрём, но все изменимся». Латинское чтение resurgemus («воскреснем») восходит к древнелатинскому переводу.&lt;/ref&gt; ({{библия|1 Кор|15:51|т=1 Кор. 15:51}}). И опять: ''Если мы в этой только жизни надеемся на Христа, то мы несчастнее всех человеков'' ({{библия|1 Кор|15:19|т=1 Кор. 15:19}}). И Сама Истина говорит: ''Все, находящиеся в гробах, услышат глас Его; и изыдут творившие добро в воскресение жизни'' ({{библия|Ин|5:28|т=Ин. 5:28}}). Но прибавленное изречение показывает, какое различие скрывается в прежде сказанном. Ибо прибавляется: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33287&amp;sectio=3&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%20%207,%20%20%203&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 7, § 3]&lt;/small&gt;

==== § 8 ====

'''1.''' ''СТИХ 12.{{right sidenote| {{библия|Иов|14:12|т=Иов 14:12}}}} — Доколе не сотрется небо, не пробудится и не встанет от сна своего.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33289&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%20%208,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 8, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [12.] ''Ясно, что не встанет, — то есть доколе не сотрется небо, — потому что если не наступит конец мира сего, человеческий род не пробудится от сна смерти к жизни.'' — Итак, он внушает не то, что человек вовсе не воскреснет, а что прежде сокрушения неба человеческий род никак не воскреснет.

Должно также заметить, почему после того, как выше он назвал человека умершим, ниже называет его не умершим, а спящим, и говорит, что он отнюдь не встанет от сна своего, доколе не сотрется небо, — не для того ли, чтобы стало ясно: в сравнении с деревом зеленеющим он называет умершим грешника, то есть человека, угасшего для жизни праведности?

А где говорит о смерти плоти, он предпочёл назвать её не смертью, а сном — несомненно, внушая этим надежду на воскресение: ведь как человек быстро пробуждается ото сна, также быстро он, по мановению Творца, воскреснет из смерти плоти.

Ибо немощные умы сильно страшатся имени смерти, а слова «сон» - не боятся. Поэтому и Павел, увещевая учеников,&lt;ref&gt;Слово «учеников» отсутствует в некот. рукописях.&lt;/ref&gt; говорит: ''Не хочу же оставить вас, братия, в неведении об усопших, дабы вы не скорбели, как прочие, не имеющие надежды. Ибо если мы веруем, что Иисус умер и воскрес, то и умерших в Иисусе Бог приведет с Ним'' ({{библия|1 Фес|4:13|т=1 Фес. 4:13}}).

Что значит, что славный проповедник смерть Господа называет смертью, а смерть рабов Господних — не смертью, а сном, если не то, что, взирая на немощные сердца слушающих, он с дивным искусством составляет лекарство своей проповеди, и Того, о Ком они уже знали, что Он воскрес, не колеблется назвать умершим; а тех, кто еще не воскресли, чтобы внушить надежду воскресения, называет не умершими, а спящими?

Ибо он не боялся назвать умершим Того, о Ком слушатели знали, что Он уже воскрес, и боялся назвать умершими тех, о ком едва верили, что они воскреснут.&lt;ref&gt;В некот. рукописях: «кого они должны были увидеть воскресшими».&lt;/ref&gt; Итак, блаженный Иов, поскольку не сомневается, что умершие плотью снова пробудятся к жизни, называет их более спящими, чем умершими. Далее следует: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33290&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%20%208,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 8, § 2]&lt;/small&gt;

==== § 9 ====

'''1.''' ''СТИХ 13.{{right sidenote| {{библия|Иов|14:13|т=Иов 14:13}}}} — О, если бы Ты в преисподней защитил меня?'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33292&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%20%209,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 9, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [13.] ''Двоякая преисподняя: одна нижняя, предназначенная для мучения злых, другая верхняя, предназначенная для принятия праведных до пришествия Христова.'' — Не подлежит сомнению, что до пришествия Посредника между Богом и человеками всякий человек, даже если вёл чистую и испытанную жизнь, нисходил в затворы преисподней: ведь человек, падший по собственной воле, сам собой не мог вернуться к покою рая, если бы не пришёл Тот, Кто таинством Своего воплощения открыл бы нам путь обратно в рай.

Потому и поставлен после греха первого человека ко входу в рай пламенный меч ({{библия|Быт|3:24|т=Быт. 3:24}}), и он называется обращающимся, потому что должно некогда прийти время, когда его можно будет удалить.

Однако мы не утверждаем, что души праведных нисходили в преисподнюю так, чтобы удерживаться в местах наказания. Но до́лжно верить, что одни места преисподней — высшие, а другие — низшие: в высших покоились праведные, в низших мучились неправедные. Потому и Псалмопевец по предварившей его благодати Божией говорит: ''Ты извлек душу мою из ада преисподнего'' ({{библия|Пс|85:13|т=Пс. 85:13}}).

Итак, блаженный Иов, зная, что до пришествия Посредника он сойдет в преисподнюю, просит там защиты Творца своего,&lt;ref&gt;Слово «там» отсутствует в некот. рукописях.&lt;/ref&gt; чтобы остаться чуждым мест наказания, и, будучи веден в покой, укрыться от мучений. Поэтому прибавляет: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33293&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%20%209,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 9, § 2]&lt;/small&gt;

=== Гнев Божий, воскресение и покаяние ===

==== § 10 ====

'''1.''' ''ТАМ ЖЕ.{{right sidenote| {{библия|Иов|14:13|т=Иов 14:13}}}} — И укрывал меня, доколе пройдет гнев Твой.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33295&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2010,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 10, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [14.] ''Гнев Божий, чуждый всякого волнения, достигает завершения в конце мира.'' — В повседневном течении событий гнев всемогущего Бога являет силу Своей строгости: тех, кто живёт недостойно, Он погружает в заслуженные наказания.&lt;ref&gt;В некоторых рукописях: «в этом ежедневном течении».&lt;/ref&gt; Этот гнев уже теперь проходит, но в конце он минует совершенно: ныне он начинается, а в конце мира завершается.

Над душами избранных этот гнев прошёл уже в пришествие нашего Искупителя: их вывел из затворов преисподней к радостям рая Посредник между Богом и человеками, когда Сам благочестиво туда нисшёл. При этом следует помнить, что имя гнева не подобает Божеству, ибо простую природу Божию никакое волнение не смущает. Потому и сказано Ему: Ты, Владыка силы, судишь спокойно и с великим снисхождением управляешь нами ({{библия|Прем|12:18|т=Прем. 12:18}}).

Но поскольку души праведных через пришествие Посредника должны были некогда освободиться из мест преисподней, хотя и не наказательных, это предвидит и праведный муж, и, прося, прибавляет: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33296&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2010,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 10, § 2]&lt;/small&gt;

==== § 11 ====
'''1.''' ''ТАМ ЖЕ.{{right sidenote| {{библия|Иов|14:13|т=Иов 14:13}}}} — И назначил мне время, в которое вспомнил бы обо мне?'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33298&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2011,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 11, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [15.] ''Христос извел из преисподней только тех, о ком предузнал, что они прилепились к Нему.'' — Когда пришла полнота времени, Бог послал Сына Своего, рождённого от жены, подчинённого закону, чтобы искупить подзаконных ({{библия|Гал|4:4|т=Гал. 4:4}}). Это искупление, в котором предстояло освободиться многим и из язычников, муж Господень предвидел и, как сам говорит: Хотя Ты скрываешь это в сердце Твоём, но я знаю, что Ты помнишь обо всём ({{библия|Иов|10:13|т=Иов. 10:13}}), — просит у всемогущего Бога назначить ему время, когда Он вспомнит о нём.

Потому в Евангелии Господь говорит: И Я, когда вознесён буду от земли, всех привлеку к Себе ({{библия|Ин|12:32|т=Ин. 12:32}}), то есть всех избранных. Ибо Господь, возвращаясь из преисподней, не вывел вместе и избранных, и отверженных, но взял оттуда всё то, что, как Он предузнал, прилепилось к Нему.

Потому и через пророка Осию говорит: Я буду смертью твоей, смерть; буду жалом твоим, преисподняя ({{библия|Ос|13:14|т=Ос. 13:14}}). Ведь то, что мы убиваем, мы делаем так, чтобы его совершенно не стало. А тем, что кусаем, мы отторгаем часть и оставляем часть. Итак, поскольку в избранных Своих Господь совершенно умертвил смерть, Он стал смертью смерти. А поскольку из преисподней взял часть и оставил часть, Он не убил её совершенно, но укусил преисподнюю. Итак, говорит: Я буду смертью твоей, смерть — то есть в избранных Моих совершенно погублю тебя.&lt;ref&gt;В некоторых рукописях: «тебя совершенно подавлю».&lt;/ref&gt; Буду жалом твоим, преисподняя — потому что, взяв их, отчасти пронзаю тебя.

Итак, блаженный Иов, зная это пришествие нашего Искупителя к преисподним, просит то, что предвидит как будущее,&lt;ref&gt;В некоторых рукописях: «предусматривает».&lt;/ref&gt; и говорит: И назначил мне время, в которое вспомнил бы обо мне. Далее следует: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33299&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2011,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 11, § 2]&lt;/small&gt;

==== § 12 ====
'''1.''' ''СТИХ 14.{{right sidenote| {{библия|Иов|14:14|т=Иов 14:14}}}} — Неужели умерший человек снова будет жить?'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33301&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2012,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 12, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [16.] ''Иногда сильные должны принимать слова немощи.'' — Праведные мужи имеют обыкновение то, что сами чувствуют как достоверное и твёрдое, произносить как бы с сомнением, чтобы принять на себя слова немощных. Но затем сильным суждением&lt;ref&gt;В некоторых рукописях: «сильным решением».&lt;/ref&gt; они всячески противостоят немощному сомнению: тем, что, по-видимому, произносят с сомнением, они несколько снисходят к немощным, а тем, что произносят твёрдое суждение, сомневающиеся умы немощных влекут к твёрдости.

Поступая так, они, без сомнения, следуют примеру нашей Главы. Господь, приближаясь к страданию, принял в Себя голос изнемогающих, говоря: ''Отче Мой! если возможно, да минует Меня чаша сия'' ({{библия|Мф|26:39|т=Мф. 26:39}}), — и их страх принял, чтобы исторгнуть его; и опять, через послушание показывая силу крепости, сказал: Впрочем, не как Я хочу, но как Ты (Там же, 39). Так и мы: когда угрожает то, чего мы не хотим, по немощи просим, чтобы оно не совершилось, но по крепости готовы, чтобы воля Творца нашего исполнилась даже против нашей воли.

Итак, по этому примеру сильные иногда должны принимать на себя слова немощных, чтобы последующим крепким утверждением сердца немощных укреплялись с большей готовностью. Потому блаженный Иов, произнесши слова как бы сомневающегося: ''Неужели умерший человек снова будет жить?'' — тотчас прибавил своё уверенное суждение и сказал: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33302&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2012,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 12, § 2]&lt;/small&gt;

==== § 13 ====

'''1.''' ''ТАМ ЖЕ.{{right sidenote| {{библия|Иов|14:14|т=Иов 14:14}}}} — Во все дни, в которые я теперь воинствую, ожидаю, доколе придет изменение мое.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33304&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2013,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 13, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [17.] ''Иов, презрев течение сей жизни, ищет состояния неизменяемости.'' — Кто с таким ожиданием терпит [ради] своего изменения, тот показывает, сколь он уверен в воскресении; и обнаруживает, сколь презирает течение настоящей жизни, называя его воинствованием. Ведь и в воинствовании всегда стремятся к концу и ежедневно ждут, когда оно завершится. Итак, презирает течение сей жизни и ищет состояния твёрдости тот, кто в этом изменчивом воинствовании спешит достичь своего преображения.

Праведнику в этой жизни тяжко уже само бремя его тления. Когда тело изнуряется бдениями, ищут сна, чтобы облегчить труд и тревогу бодрствования. Но иногда и сон убивает. Когда тело терпит голод, чтобы отвратить эту нужду, ищут пищи; но часто и пища отягощает — та самая, что была найдена для облегчения тяготы немощи.

Итак, тяжко бремя тления, и если бы оно не было столь тяжким, Павел отнюдь не говорил бы: ''Тварь покорилась суете не добровольно, но по воле покорившего её, в надежде, что и сама тварь освобождена будет от рабства тлению в свободу славы детей Божиих. Ибо знаем, что вся тварь совокупно стенает и мучится доныне'' ({{библия|Рим|8:20|т=Рим. 8:20}}). Итак, святой муж, желая состояния нетления, говорит: Во все дни, в которые я теперь воинствую, ожидаю, доколе придёт изменение моё. Что совершается в этом изменении, он прибавляет: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33305&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2013,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 13, § 2]&lt;/small&gt;

==== § 14 ====
'''1.''' ''СТИХ 15.{{right sidenote| {{библия|Иов|14:15|т=Иов 14:15}}}} — Ты воззовешь, и я отвечу Тебе.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33307&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2014,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 14, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [18.] ''Зовущему Богу мы ответим, когда по Его велению воскреснем нетленными.'' — Мы говорим, что отвечаем кому-либо, когда на его дела воздаём соответствующими делами.&lt;ref&gt;В некоторых рукописях: «взаимно».&lt;/ref&gt; Итак, в том изменении зовёт Господь, и отвечает человек: ибо истлевший человек предстаёт нетленным пред славой Нетленного. Ведь ныне, доколе мы подчинены тлению, мы отнюдь не отвечаем нашему Творцу: пока тление отстоит от нетления, нет достаточного сходства для нашего ответа.

Об этом изменении написано: ''Когда откроется, будем подобны Ему, потому что увидим Его, как Он есть'' ({{библия|1 Ин|3:2|т=1 Ин. 3:2}}). Итак, тогда мы истинно ответим зовущему Богу, когда по велению высшего Нетления воскреснем нетленными. И поскольку тварь не может получить это сама собою, но это совершается единственно даром всемогущего Бога, чтобы она изменилась к столь великой славе нетления, — правильно прибавляется: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33308&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2014,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 14, § 2]&lt;/small&gt;

==== § 15 ====

'''1.''' ''ТАМ ЖЕ.{{right sidenote| {{библия|Иов|14:15|т=Иов 14:15}}}} — Творению рук Твоих прострешь десницу.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33310&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2015,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 15, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [19.] ''Чего человек не может достигнуть сам собою.'' — То есть говоря прямо: потому тварь Твоя тленная может пребыть в нетлении, что воздвигается рукою Твоей власти и благодатью Твоего воззрения удерживается, чтобы пребывать.

Ибо человеческая тварь, самим тем, что она тварь, имеет в себе склонность ниспадать ниже себя, но от Творца своего человек получил, чтобы и выше себя восхищаться созерцанием&lt;ref&gt;В некоторых рукописях: «чтобы и к горнему»; в других: «чтобы и выше себя через созерцание восхищаться».&lt;/ref&gt;, и в себе самом удерживаться нетлением. Итак, тварь, чтобы не ниспадать ниже себя, но пребывать в нетлении, возводится к состоянию неизменяемости&lt;ref&gt;Так в некоторых рукописях; в изд.: «к нетленности».&lt;/ref&gt; десницей Творца своего.

Можно также именем десницы обозначить Сына: Ибо ''всё через Него сотворено'' ({{библия|Ин|1:3|т=Ин. 1:3}}). Итак, творению рук Своих всемогущий Бог простёр десницу Свою, ибо послал воплощённого Единородного, чтобы воздвигнуть отверженный и лежащий в дольнем род человеческий. От Его воплощения нам дано, чтобы некогда мы могли ответить зовущему нас Богу в славе нетления.

В этом кто способен взвесить божественного милосердия щедроту, что человека после вины к столь великой славе приводит? Бог взвешивает зло, которое мы делаем, и однако по благодати Своей доброты, по милосердию отпускает его. Поэтому и прибавляется: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33311&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2015,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 15, § 2]&lt;/small&gt;

==== § 16 ====
'''1.''' ''СТИХ 16.{{right sidenote| {{библия|Иов|14:16|т=Иов 14:16}}}} — Ты исчислил шаги мои, но щадишь грехи мои.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33313&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2016,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 16, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [20.] ''Грехи наши, чтобы Бог не наказал их, подлежат наказанию покаянием.'' — Бог исчисляет шаги, когда каждое наше дело отмечает для воздаяния. Ибо что обозначается в шагах, если не каждое наше действие? Итак, всемогущий Бог и шаги исчисляет, и грехи щадит, потому что и тонко рассматривает наши дела, и однако их кающимся милосердно отпускает. Он ведь видит ожесточение согрешающих, но однако предваряющей благодатью смягчает его для покаяния.

Итак, грехи исчисляет, когда нас самих обращает к оплакиванию всего сделанного нами. Их милосердно отпускает, потому что когда мы сами себя наказываем, Он отнюдь не судит нас на последнем испытании, по свидетельству Павла, который говорит: ''Если бы мы судили сами себя, то не были бы судимы'' ({{библия|1 Кор|11:31|т=1 Кор. 11:31}}). Поэтому ещё прибавляется: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33314&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2016,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 16, § 2]&lt;/small&gt;

==== § 17 ====
'''1.''' ''СТИХ 17.{{right sidenote| {{библия|Иов|14:17|т=Иов 14:17}}}} — Ты запечатал как бы в мешке&lt;ref&gt;«в свитке» в Синодальном. В еврейском тексте стоит צְרוֹר (tsror) — «свёрток, мешок, сумка»&lt;/ref&gt; преступления мои, но исцелил неправду мою.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33316&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2017,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 17, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [21.] ''Грехи, если не омываются покаянием, из мешка тайны выйдут на публичность суда.'' — Запечатываются как бы в мешке преступления наши, потому что то, что мы внешне делаем, если не омываем вмешательством покаяния, сохраняется в тайне судов Божиих под некоторым сокрытием, чтобы некогда из мешка тайны&lt;ref&gt;В некоторых рукописях: «из тайны печати»; в других: «из мешка тайны»; в изд.: «из печати тайны».&lt;/ref&gt; выйти на публичность суда. Потому и через Моисея говорится: ''Не собрано ли это у Меня и не запечатано ли в сокровищницах Моих? В день отмщения воздам им'' ({{библия|Втор|32:34|т=Втор. 32:34-35}}).

Когда же за зло, которое мы сделали, мы поражаемся бичом наказания и оплакиваем его покаянием, Он запечатывает и исцеляет неправду нашу, потому что и не оставляет её здесь без наказания, и не сохраняет для наказания на суде. Итак, запечатывает преступления, потому что здесь тонко следит за ними, чтобы поразить; исцеляет же, потому что через бич совершенно отпускает их.

Потому и неправду гонителя Своего, которого Он, поверженного на землю, воздвиг,&lt;ref&gt;В некоторых рукописях: «доколе его».&lt;/ref&gt; [Бог] запечатав, исцелил, когда о нём сказал Анании: ''Он есть Мой избранный сосуд, чтобы нести имя Моё пред народами, и царями, и сынами Израилевыми. Ибо Я покажу ему, сколько он должен пострадать за имя Моё'' ({{библия|Деян|9:15|т=Деян. 9:15}}). Кто за прошлые грехи ещё ждал будущих мучений, тот, конечно, держал в сердце запечатанным свой грех. Но, без сомнения, запечатав преступления его, [Бог] исцелил того, кого называл избранным сосудом.

Или, конечно, грехи наши запечатываются в мешке, когда мы зло, которое сделали, всегда обдумываем заботливым сердцем. Ибо что такое сердце человека, если не мешок Божий? Где мы, усердно рассматривая, сколь много согрешаем, носим грехи наши как бы запечатанными в мешке Божием. Разве Давид не держал грех свой запечатанным в мешке, говоря: ''Беззаконие моё я знаю,&lt;ref&gt;В некоторых рукописях: «я познаю».&lt;/ref&gt; и грех мой всегда предо мною'' ({{библия|Пс|50:5|т=Пс. 50:5}})? И так как вины, которые мы познаём, взирая и каясь, благочестивый Творец отпускает нам, правильно после запечатанных в мешке преступлений прибавляется: ''Но исцелил неправду мою''. То есть ясно говоря: для того Ты ныне запечатываешь их, чтобы я, каясь, увидел их, — и чтобы они не явились в воздаянии. Далее следует: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33317&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2017,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 17, § 2]&lt;/small&gt;

=== Искушения и участь душ ===

==== § 18 ====
'''1.''' ''СТИХИ 18, 19.{{right sidenote| {{библия|Иов|14:18|т=Иов 14:18}}}} — Гора, падая, разрушается, и скала переносится с места своего. Воды стирают камни, и наводнением мало-помалу земля истребляется; так и людей Ты губишь.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33319&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2018,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 18, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [22.] ''Одни ниспровергаются внезапными, другие медленными и льстивыми искушениями.'' — Часто бывает, что при падении скал&lt;ref&gt;В некоторых рукописях: «гор».&lt;/ref&gt; камень переносится на другое место; что воды стирают камни, и мало-помалу земля истребляется наводнениями.

Но с великим вниманием следует рассмотреть то, что прибавлено: ''И людей Ты так же губишь''. Ибо что значит сравнение человеческой погибели с падающей горой и перенесённой скалой, со стёртым камнем и истреблённой наводнением землёй, — если не то, что ясно даётся понять: есть два рода искушений?

Один род — тот, что совершается в уме даже праведного человека через внезапное событие: он искушается внезапно, так что его поражает и повергает неожиданный случай, и он видит своё падение не прежде, чем падёт.

Другой же — тот, что мало-помалу приходит в ум и сопротивляющуюся душу заражает мягкими внушениями, и все силы правды в ней истощает не чрезмерностью своей, но непрестанностью.

Итак, поскольку одно искушение часто поражает праведных внезапным нашествием, сказано: ''Гора, падая, разрушается, и скала переносится с места своего''; то есть святой ум, чьим местом была праведность, внезапным порывом переносится к вине.

Опять, поскольку другое искушение мягко вливается в сердце человека и всякую твердыню крепости развращает и истощает, сказано: ''Воды стирают камни'', потому что твёрдость ума поглощают непрестанные и мягкие ласкательства похоти, и медленный и тонкий порок развращает твёрдое и крепкое намерение ума.

Поэтому прибавлено: ''И наводнением мало-помалу земля истребляется.'' Ибо как вливающейся водой мало-помалу истребляется земля, так мягко подкрадывающимся пороком поглощается даже крепкий ум.

Поэтому хорошо прибавлено: ''И людей Ты так же губишь.'' То есть, когда Ты праведным судом попускаешь искушению внезапно овладеть умом того, кто видится стоящим на высоте, Ты делаешь, что гора падает и разрушается; и когда воля изменяется к пороку, скала как бы переносится на другое место; когда же попускаешь медленному и тонкому, но однако непрестанному искушению одолевать умы тех, кто считаются крепкими, воды как бы стирают камни, и наводнением мало-помалу земля истребляется, потому что, без сомнения, мягким внушением побеждённая твёрдость ума размягчается. &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33320&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2018,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 18, § 2]&lt;/small&gt;

'''3.''' [23.] ''Давид, высокая гора, пал внезапным падением. Соломон — подкравшимся мало-помалу обольщением греха.'' — Посмотрим, сколь высокой горой был тот Давид, который мог пророческим духом созерцать столь великие тайны Божии; но посмотрим, сколь внезапным падением он разрушился, когда, прогуливаясь по кровле, возжелал чужую жену и взял её, а мужа её погубил с уроном своего войска ({{библия|2 Цар|11:4|т=2 Цар. 11:4 и след.}}).

Внезапным падением гора пала, когда ум тот, привыкший к небесным тайнам, был побеждён неожиданным искушением и подчинён столь чудовищной мерзости. Итак, скала перенесена с места своего, когда душа пророка, отлучённая от тайн пророчества, пришла к помышлению о мерзостях.

Посмотрим также, как воды стирают камни и наводнением мало-помалу земля истребляется. Соломон, конечно, невоздержанностью в общении с женщинами и их неотступностью доведён был до того, что построил капища идолам ({{библия|3 Цар|11:7|т=3 Цар. 11:7}}); и кто прежде построил храм Богу, неотступной похотью дойдя даже до неверия, не убоялся строить капища идолам. И так случилось, что от непрестанного плотского неистовства он дошёл до неверия ума.

Итак, что же это, если не воды стёрли камень, и наводнением мало-помалу земля истреблена? Ибо при подкрадывающемся мало-помалу влитии греха земля сердца его истекла к истреблению.

Итак, блаженный Иов пусть рассмотрит оба искушения — или внезапное и безмерное, или медленное и более продолжительное; да рассмотрит падения людей и из того, что внешне случается,&lt;ref&gt;В некоторых рукописях: «приключается».&lt;/ref&gt; пусть почерпнёт внутреннее созерцание, говоря: ''Гора, падая, разрушается, и скала переносится с места своего. Воды стирают камни, и наводнением мало-помалу земля истребляется; и людей Ты так же губишь''; то есть, как эти бесчувственные вещи то внезапно рушатся, то мало-помалу истребляются влитой мягкостью вод, так и того, кого Ты создал разумным, Ты или низлагаешь внезапным искушением, или попускаешь истребляться долгим и медленным.

И тотчас ту же разумную тварь изъясняет последующими словами, говоря: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33321&amp;sectio=3&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2018,%20%20%203&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 18, § 3]&lt;/small&gt;

==== § 19 ====
'''1.''' ''СТИХ 20.{{right sidenote| {{библия|Иов|14:20|т=Иов 14:20}}}} — Ты укрепил его ненадолго, чтобы он прошел в вечность.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33323&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2019,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 19, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [24.] ''За краткой жизнью следует вечность.'' — Ненадолго укреплён человек, потому что здесь получил силы жить на краткое время, чтобы пройти в вечность, где предел не заключает его жизни.

Но в этой краткости, где он укреплён, он собирает то,&lt;ref&gt;В некоторых рукописях: «собирает».&lt;/ref&gt; от чего в вечности обретёт или вечную радость, или не избежит уготованных мучений.

Так как он ненадолго укреплён, чтобы пройти в вечность, уместно тотчас прибавляется: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33324&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2019,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 19, § 2]&lt;/small&gt;

==== § 20 ====

'''1.''' ''ТАМ ЖЕ.{{right sidenote| {{библия|Иов|14:20|т=Иов 14:20}}}} — Изменишь лицо его и отошлешь его.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33326&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2020,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 20, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [25.] ''Сколь великое изменение человека в смерти.'' — Лицо человека изменяется, когда вид его стирается смертью.

Отсылается же он потому, что от того, что добровольно держал, понуждается невольно перейти к вечному; и когда приводится к тому, не знает, каково будет оставленное — то, о чём он долго прилагал попечение.

Поэтому и прибавляется: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33327&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2020,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 20, § 2]&lt;/small&gt;

==== § 21 ====
'''1.''' ''СТИХ 21.{{right sidenote| {{библия|Иов|14:21|т=Иов 14:21}}}} — Благородны ли будут сыновья его, или неблагородны, он не узнает.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33329&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2021,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 21, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [26.] ''Души святых, видя Бога, не остаются в неведении о том, что вне их; иначе — с другими.'' — Ибо как те, кто ещё живут, не знают, в каком месте находятся души умерших, так умершие не знают, как устрояется жизнь во плоти живущих после них, потому что и жизнь духа далека от жизни плоти; и как телесное и бестелесное различны по роду, так и по познанию.

Впрочем, этого нельзя думать о святых душах, ибо те, которые внутри созерцают славу всемогущего Бога, непременно знают и всё, что вовне.

Но блаженный Иов утверждает о плотских, которые питают к сыновьям особенную любовь, что после они не знают того, что здесь сильно любили: те, кого всегда утомляла забота о них, не знают, благородны ли их сыновья или неблагородны.

Впрочем, если понимать это духовно, не без основания именем сыновей обозначаются дела; как о женщине Павел говорит: ''Спасётся через чадородие'' ({{библия|1 Тим|2:15|т=1 Тим. 2:15}}). Ибо женщина, которая, стремясь к воздержанию, отнюдь не рождает детей, не будет лишена спасения, но через чадородие, говорится, спасается, потому что через совершение добрых дел&lt;ref&gt;В некоторых рукописях: «через преуспеяние»; в других: «через совершение».&lt;/ref&gt; приобщается вечному спасению.

Итак, благородные сыновья — правые дела, а неблагородные — дела порочные. И часто человек старается с добрым намерением делать доброе; но однако из-за многого, что подкрадывается, неизвестно, как его дела оцениваются у всемогущего Бога.

Итак, благородны ли сыновья его, или неблагородны, он не знает, потому что, обсуждённые тонким испытанием, одобряются ли его дела или отвергаются, он не ведает. И здесь человек находится в скорби труда, и туда ведётся в страхе неизвестности.

Поэтому ещё о самом труде настоящей жизни прибавляется: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33330&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2021,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 21, § 2]&lt;/small&gt;

==== § 22 ====
'''1.''' ''СТИХ 22.{{right sidenote| {{библия|Иов|14:22|т=Иов 14:22}}}} — Впрочем, плоть его, доколе живет, будет болеть, и душа его о себе самой будет сетовать.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33332&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2022,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 22, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [27.] ''Услаждающиеся плотскими удовольствиями испытывают большие скорби от плоти.'' — О супругах Павел говорит: ''Впрочем, таковые будут иметь скорби по плоти'' ({{библия|1 Кор|7:28|т=1 Кор. 7:28}}). Но скорби по плоти здесь могут терпеть и те, кто уже живут духовно.

Итак, почему скорбь плоти приписывается супругам как бы особенно, если она недалека и от жизни духовных, — если не потому, что большие скорби от плоти чаще принимают те, кто услаждается плотскими удовольствиями?

Хорошо же говорится: ''И душа его о себе самой будет сетовать'', потому что всякий, кто желает радоваться в себе, самим тем уже находится в плаче, что отступил от истинной радости. Ибо истинная радость ума есть Творец.

Итак, достойно, чтобы в себе всегда находил скорби человек, который, оставив Творца, искал радости в себе.

Далее следует: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33333&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2022,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 22, § 2]&lt;/small&gt;

=== Елифаз и клевета еретиков (Иов 15) ===

==== § 23 ====

'''1.''' ''ГЛАВА XV, СТИХИ 1, 2.{{right sidenote| {{библия|Иов|15:1|т=Иов 15:1}}}} — И отвечал Елифаз Феманитянин, и сказал: неужели мудрый будет отвечать, как бы говоря на ветер, и наполнит жаром утробу свою?'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33335&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2023,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 23, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [28.] ''Злые считают слова добрых не суждениями разума, но стрекалами ярости.'' — Мы уже часто говорили, что блаженный Иов представляет образ святой вселенской Церкви, а друзья его — образ еретиков, которые, как бы защищая Господа, находят повод к глупым речам и обрушивают на добрых оскорбительные слова.

Им всё, что чувствуют верные, не нравится, как бы произнесённое на ветер. Поэтому теперь говорится: ''Неужели мудрый будет отвечать, как бы говоря на ветер?''

Они и слова добрых считают не голосом разума, но стрекалами ярости. Поэтому и прибавляется: ''И наполнит жаром утробу свою.'' Ибо то, что они знают, что говорят оскорбительно, они всегда стараются, как сказано, прикрыть защитой Господа. Поэтому Елифаз прибавляет: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33336&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2023,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 23, § 2]&lt;/small&gt;

==== § 24 ====

'''1.''' ''СТИХ 3.{{right sidenote| {{библия|Иов|15:1|т=Иов 15:1}}}} — Ты обличаешь словами того, кто не равен тебе, и говоришь то, что тебе не полезно.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33338&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2024,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 24, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [29.] ''Когда еретики не находят истинного, что могли бы порицать, они измышляют ложное.'' — Они считают, что никто не имеет страха Господня, кроме того, кого они смогли привлечь к глупости своего исповедания.&lt;ref&gt;В некоторых рукописях: «доверия».&lt;/ref&gt;

Поэтому прибавляет: — СТИХ 4. — ''Сколько от тебя зависит, ты уничтожил страх и отнял молитвы пред Богом.'' «Отнял» говорится вместо «отъял», как если бы он прямо сказал: надеясь на свою праведность, ты презираешь умолять благодать Творца твоего.

Ибо когда еретики не находят истинного зла против добрых, они измышляют то, что могли бы обличать, чтобы казаться праведными, и часто доходит до открытых оскорбительных слов. Поэтому ещё прибавляется: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33339&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2024,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 24, § 2]&lt;/small&gt;

==== § 25 ====
'''1.''' ''СТИХ 5.{{right sidenote| {{библия|Иов|15:5|т=Иов 15:5}}}} — Ибо нечестие твое научило уста твои, и ты подражаешь языку богохульников.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33341&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2025,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 25, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [30.] ''Под видом заботы о чести Божией они умаляют Его благость.'' — Нечестие научает уста, когда из злой жизни зачинается то, что говорится худшего.

А так как блаженный Иов был тем свободнее в устах,&lt;ref&gt;В некоторых рукописях: «тем свободен был от страха».&lt;/ref&gt; чем праведнее в деле, он от друзей своих, носящих образ еретиков, порицается и за нечестивую жизнь, и за дерзкие уста, чтобы говорилось: ''Ибо нечестие твоё научило уста твои.'' Как если бы ему прямо было сказано: то, что ты превратно говоришь, ты вынес из ещё более превратной жизни&lt;ref&gt;В некоторых рукописях: «и от более превратной».&lt;/ref&gt;.

Часто же еретики, как бы почитая Бога, противоречат Его Таинству и думают, что проявят смирение, если станут отрицать истину. Ибо есть некоторые, которые думают, что наносят Богу оскорбление, если исповедуют, что Он принял истинную плоть, или если поверят, что Он истинно мог умереть за нас плотью.

И когда стараются воздать Богу как бы более чести,&lt;ref&gt;Слово «чести» отсутствует в некоторых рукописях.&lt;/ref&gt; вынуждены отрицать то, что по праву восхваляет Его благость. Что же в похвале Его любви сильнее: Он ради нас сделал Себе достойным для восприятия то,&lt;ref&gt;В новейших изданиях вставлено «восприятием»; мы исключили это слово по рукописям.&lt;/ref&gt; что Он видит недостойным.

Святая же Церковь исповедует истинную плоть Его и истинную смерть. Но еретики считают, что, говоря это, она наносит Богу оскорбление. Потому здесь и сказано: ''И ты подражаешь языку богохульников.'' И если в этом мире её постигает беда, они говорят, что это происходит с ней из-за того самого исповедания. Поэтому ещё прибавляется: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33342&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2025,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 25, § 2]&lt;/small&gt;

==== § 26 ====
'''1.''' ''СТИХ 6.{{right sidenote| {{библия|Иов|15:6|т=Иов 15:6}}}} — Осудит тебя рот твой, а не я, и уста твои ответят тебе.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33344&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2026,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 26, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [31.] ''Безумствуют, будто исповедание правой веры наказывается бичами бедствий.'' — Так как они думают, что бедствия проистекают из неверного исповедания,&lt;ref&gt;В некоторых рукописях: «из уст исповедания».&lt;/ref&gt; то утверждают, что его же уста отвечают ему, — так что грех его речи оказывается причиной бича.

Иногда же они хотят как бы рассуждая подавить её. Поэтому Елифаз пытается обличать блаженного Иова как бы от разума, говоря: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33345&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2026,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 26, § 2]&lt;/small&gt;

==== § 27 ====
'''1.''' ''СТИХИ 7, 8.{{right sidenote| {{библия|Иов|15:7|т=Иов 15:7}}}} — Разве ты первым человеком родился и прежде холмов создан? Разве ты слышал совет Божий, и будет ли мудрость Его ниже тебя?'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33347&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2027,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 27, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [32.] ''Делая вид, что защищают славу Божию, заботятся о своей.'' — Как если бы он сказал яснее: ты, рассуждающий о вечном,&lt;ref&gt;В некоторых рукописях: «что о вечном говоришь?»&lt;/ref&gt; подумай, что ты временный; ты, спорящий о Его мудрости, подумай, что ты не знаешь Его совета.

Но так как еретики берутся защищать Господа, чтобы казаться учёными, и, делая вид, что защищают славу Божию, дают людям знать о своём знании, — то это подтверждают и сами слова, прибавленные Елифазом, который начал говорить о премудрости Божией, но тотчас ниспал к своей гордости, говоря: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33348&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2027,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 27, § 2]&lt;/small&gt;

'''3.''' ''СТИХ 9.{{right sidenote| {{библия|Иов|15:7|т=Иов 15:7}}}} — Что ты знаешь, чего мы не знаем? что ты разумеешь, чего мы не разумеем?'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33349&amp;sectio=3&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2027,%20%20%203&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 27, § 3]&lt;/small&gt;

'''4.''' ''Эти слова ясно показывают, из какой надменности ума исходит всё, что звучит как бы в защиту Господа.'' — Далее следует: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33350&amp;sectio=4&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2027,%20%20%204&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 27, § 4]&lt;/small&gt;

==== § 28 ====

'''1.''' ''СТИХ 10.{{right sidenote| {{библия|Иов|15:7|т=Иов 15:7}}}} — И старцы и древние есть между нами, гораздо старше отцов твоих.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33352&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2028,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 28, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [33.] ''Ложно льстят себе учением и согласием древних отцов.'' — Что все еретики вышли из святой вселенской Церкви, свидетельствует Иоанн, который говорит: ''Они вышли от нас, но не были наши'' ({{библия|1 Ин|2:19|т=1 Ин. 2:19}}).

Но чтобы то, что они утверждают, можно было как бы от древности внушить глупым умам людей, они свидетельствуют, что имеют древних отцов, и самих учителей Церкви называют наставниками своего исповедания.

И, презирая нынешних проповедников, они ложной самонадеянностью хвалятся учением древних отцов, чтобы то, что сами говорят, выдавать за учение, которое и древние отцы содержали, — дабы то, чего не могут утвердить правотой, как бы подтвердить их авторитетом.

А так как написано: ''Господь, кого любит, того наказывает; бьёт же всякого сына, которого принимает'' ({{библия|Евр|12:6|т=Евр. 12:6}}), часто святая Церковь в этой жизни бедствует от многих напастей, а жизнь отверженных настолько оставляется без бича, насколько не соблюдается ни для каких наград.

Но, видя скорби святой Церкви, еретики презирают её и подозревают, что она поражается столькими бичами по заслуге порочного исповедания.&lt;ref&gt;В некоторых рукописях просто: «исповедания».&lt;/ref&gt; Поэтому ещё прибавляется: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33353&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2028,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 28, § 2]&lt;/small&gt;

==== § 29 ====
'''1.''' ''СТИХ 11.{{right sidenote| {{библия|Иов|15:11|т=Иов 15:11}}}} — Разве велико для Бога утешить тебя? Но злые слова твои препятствуют этому.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33355&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2029,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 29, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [34.] ''Презирают страждущую Церковь.'' — Как бы прямо говоря ему: если бы ты исправил исповедание веры, ты давно мог бы иметь избавление от бичей. Далее следует: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33356&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2029,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 29, § 2]&lt;/small&gt;

==== § 30 ====
'''1.''' ''СТИХ 12.{{right sidenote| {{библия|Иов|15:12|т=Иов 15:12}}}} — Что возносит тебя сердце твоё, и, как бы помышляя о великом, у тебя ошеломлённый взгляд?'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33358&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2030,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 30, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [35.] ''Насмехаются над созерцанием святых, никогда его не испытав.''

Часто ум праведных так возносится к созерцанию горнего, что внешне лицо их кажется ошеломлённым.

Но так как еретики не знают, что эта сила созерцания совершается втайне, они думают, что это делается праведными и право мудрствующими более по лицемерию, чем по истине, потому что не подозревают, что то, чего сами не могут иметь, истинно присуще другим. Далее следует: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33359&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2030,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 30, § 2]&lt;/small&gt;

==== § 31 ====
'''1.''' ''СТИХ 13.{{right sidenote| {{библия|Иов|15:13|т=Иов 15:13}}}} — Что надмевается против Бога дух твой, что произносишь устами твоими такие речи?'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33361&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2031,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 31, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [36.] ''Слова праведных и неправедных часто сходны, но сердце различно. Еретики к ложному примешивают нечто истинное, что не должно отвергать.'' — Часто праведные, удручённые какими-либо нуждами, понуждаются исповедать свои дела, что сделал блаженный Иов, которого после праведности подавляли бичи; но когда их слова слышат неправедные, они думают, что они произнесены скорее по гордости, чем по истине.

Ибо они судят о словах праведных по своему сердцу и не думают, что добрые слова могут быть сказаны смиренно. Ибо как тяжка вина — человеку присваивать себе то, чего нет, так часто нет никакой вины, если он смиренно говорит доброе, что есть.

Оттого часто бывает, что праведные и неправедные имеют слова сходные, но сердце далеко несходное: и теми словами, которыми Господь оскорбляется от неправедных, теми же Он умилостивляется праведными.

Ибо фарисей, войдя в храм, говорил: ''Пощусь два раза в неделю, даю десятую часть из всего, что приобретаю'' ({{библия|Лк|18:12|т=Лк. 18:12}}); но мытарь вышел более оправданным, чем тот.

Также царь Езекия, удручённый телесной болезнью, когда дошёл до конца жизни, умилённый в молитве сказал: ''Умоляю Тебя, Господи, вспомни, что я ходил пред Тобою в истине и с совершенным сердцем'' ({{библия|Ис|38:3|т=Ис. 38:3}}). И однако Господь не презрел этого исповедания совершенства и не отверг того, кого вскоре услышал в молитвах.

Вот фарисей оправдывал себя в деле, а Езекия утверждал себя праведным даже в помышлении, и чем тот оскорбил Господа, тем этот Его умилостивил. Почему же это, как не потому, что всемогущий Бог взвешивает слова каждого по помышлениям, и в Его ушах не горды те слова, которые произносятся смиренным сердцем?

Поэтому блаженный Иов, когда сказал о своих делах, никоим образом не надмился против Бога, потому что то, что он истинно делал, он сказал смиренно.

Но еретики имеют обыкновение к словам своих заблуждений примешивать нечто истинное, и друзья блаженного Иова, хотя в порицании его во всём заблуждаются, могут однако говорить и нечто истинное, чему научились из постоянного общения с ним.

Если бы все их слова надлежало отвергать, апостол Павел отнюдь не привёл бы изречение Елифаза, говоря: ''Он уловляет мудрых в лукавстве их'' ({{библия|1 Кор|3:19|т=1 Кор. 3:19}}).

Итак, поскольку и то, что они говорят верно по смыслу, они говорят неверно по намерению — против блаженного Иова, — мы в их словах должны и отвергать нерассудительность, и исследовать правоту. Далее следует: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33362&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2031,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 31, § 2]&lt;/small&gt;

=== Нечистота человека и гордость ===

==== § 32 ====

'''1.''' ''СТИХ 14.{{right sidenote| {{библия|Иов|15:14|т=Иов 15:14}}}} — Что такое человек, чтобы быть ему непорочным?'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33364&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2032,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 32, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [37.] ''Человек, происшедший из земли и от жены, как может быть без пятна?''

Ибо самим тем, что он называется человеком, выражается земной и немощный: человек ведь назван от земли. И как может быть без пятна тот, кто по своей воле ниспал в немощь, сделанный из земли?
Где и прибавляется:

ТАМ ЖЕ. — ''И чтобы явился праведным рожденный от жены''. Ибо первую неправду мужу поднесла жена в раю. Итак, как явится праведным тот, кто рожден от той, которая была подательницей неправды? Далее следует: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33365&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2032,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 32, § 2]&lt;/small&gt;

==== § 33 ====

'''1.''' ''СТИХ 15.{{right sidenote| {{библия|Иов|15:15|т=Иов 15:15}}}} — Вот, среди святых Его никто не чужд изменения, и небеса нечисты в очах Его.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33367&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2033,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 33, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [38.] ''Один Бог чужд изменяемости.''

Именем небес он повторил то, что прежде обозначил наименованием святых. Ибо о тех же святых написано: ''Небеса проповедуют славу Божию'' ({{библия|Пс|18:1|т=Пс. 18:1}}). Они по природе все в самих себе имеют собственную изменяемость; но так как всегда усердно желают прилепляться к неизменяемой истине,&lt;ref&gt;В некот. рукописях: «к неизменяемости»; в других: «к неизменяемой истине».&lt;/ref&gt; прилепляясь, достигают того, чтобы стать неизменяемыми. И когда всем чувством держатся ее, некогда получают, возведенные выше самих себя, преодолевать свою изменяемость.

Ибо что такое изменяемость, если не некая смерть? Она, изменяя какую-либо вещь в другую, как бы убивает то, что было, чтобы началось то, чего не было. И о Творце всего написано: ''Который один имеет неизменяемость''&lt;ref&gt;В некот. рукописях: «бессмертие».&lt;/ref&gt; ({{библия|1 Тим|6:16|т=1 Тим. 6:16}}), потому что, конечно, в Самом Себе один неизменяем. О Нем через Иакова говорится: ''У Которого нет изменения и ни тени перемены'' ({{библия|Иак|1:17|т=Иак. 1:17}}). Ибо сама изменяемость есть тень, которая как бы помрачила бы свет, если бы изменяла его какими-либо переменами. Но так как в Боге нет изменяемости, никакая тень перемены не пресекает Его света.

Хорошо же говорится: ''Небеса нечисты в очах Его'', потому что сами по себе пред строгим судом Божиим даже те не могут быть совершенно чисты, которые становятся проповедниками чистоты, по свидетельству Иоанна, который говорит: ''Если говорим, что не имеем греха, — обманываем самих себя'' ({{библия|1 Ин|1:8|т=1 Ин. 1:8}}). Итак, если между святыми Его никто не чужд изменения и небеса нечисты в очах Его, кто сам в себе будет полагаться на дело праведности? Поэтому и прибавляется: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33368&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2033,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 33, § 2]&lt;/small&gt;

==== § 34 ====

'''1.''' ''СТИХ 16.{{right sidenote| {{библия|Иов|15:16|т=Иов 15:16}}}} — Тем более мерзок и нечист человек, пьющий беззаконие, как воду.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33370&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2034,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 34, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [39.] ''Злые дела наши — еще и нечестивые, а добрые — несовершенные и бесполезные.''

Тот, кто прежде отрицал, что человек сам по себе может быть непорочным и праведным, называет его нечистым и неправедным: нечистым — из-за пятна греха, неправедным — из-за несовершенства жизни.

Впрочем, это можно понять и иначе. Иногда порочный человек, по-видимому, делает нечто правое, но тем, что неправедно, разрушается и то, что в нем право. И так как злые дела весьма неугодны Богу, не угодны и те, которые кажутся добрыми. Итак, кто в злых делах своих мерзок Богу, тот в добрых бесполезен: пока он показывает себя Богу отвратительным через порочные дела, не нравится Ему и то, что кажется правым.

Хорошо же говорится: ''Кто пьет беззаконие, как воду''. Ибо то, что едят, глотается с задержкой, потому что жуется, чтобы быть проглоченным. А то, что пьют, не имеет задержки для глотания, насколько не имеет и необходимости для жевания. Итак, грех, поскольку совершается глупым человеком без всякого обдумывания, как бы пьется как вода. Ибо так как он делает недозволенное без страха, он как бы глотает питье неправды без препятствия. Далее следует: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33371&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2034,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 34, § 2]&lt;/small&gt;

==== § 35 ====

'''1.''' ''СТИХ 17.{{right sidenote| {{библия|Иов|15:17|т=Иов 15:17}}}} — Я покажу тебе, слушай меня; что видел, расскажу тебе.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33373&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2035,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 35, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [40.] ''Гордые, чем выше возносятся разумением, тем тяжелее падают гордостью.''

Все надменные имеют то свойство, что, когда заметят в себе хоть малую правоту,&lt;ref&gt;В рукописях: «малое».&lt;/ref&gt; делают из неё повод для гордости. И чем выше они разумом поднимаются над собой, тем глубже от надменности падают в яму гордости: считают себя ученее ученых, требуют почтения от лучших и властно берутся учить более праведных.

Поэтому теперь говорится: ''Я покажу тебе, слушай меня''. И так как с меньшей властью учит тот, кто говорит слышанное, чем тот, кто говорит виденное, Елифаз, чтобы присвоить себе большую власть,&lt;ref&gt;В некот. рукописях: «присваивает».&lt;/ref&gt; говорит: ''Что видел, расскажу тебе''.

А так как иногда еретики ссылаются на своих осуждённых отцов и однако их мнения как бы с властью произносят, за глупость которых справедливо осуждаются, — правильно присоединяется сама дерзость еретиков, когда говорится: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33374&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2035,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 35, § 2]&lt;/small&gt;

==== § 36 ====

'''1.''' ''СТИХ 18.{{right sidenote| {{библия|Иов|15:18|т=Иов 15:18}}}} — Мудрецы исповедуют и не скрывают отцов своих.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33376&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2036,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 36, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [41.] ''Сколь неразумно еретики величают мудрыми тех, кого имели учителями заблуждения.''

Они и восхваляют их, и хвалятся, что они как бы одни предстояли Церкви.&lt;ref&gt;В некот. рукописях прибавляется: «принесли пользу».&lt;/ref&gt; Поэтому еще прибавляется: 

СТИХ 19. — ''Которым одним дана земля, и не проходил чужой чрез них''. Они думают, что одним их отцам дана земля, потому что считают, что одни учители их заблуждений истинно управляли Церковью.

Кто же называется чужим, если не ангел-отступник? Поэтому и через Псалмопевца о всех вместе злых духах говорится: ''Ибо чужие восстали на меня, и сильные ищут души моей'' ({{библия|Пс|53:5|т=Пс. 53:5}}). Итак, еретики, поскольку думают, что сердца их учителей не были подчинены ангелу-отступнику, отрицают, что чрез них проходил чужой. А для этого чужого пройти чрез каждого — значит вложить в сердце его нечестивые помышления.

Поэтому и голосом пророка о злых духах против стоящей души говорится: ''Говорили душе твоей: наклонись, чтобы нам пройти'' ({{библия|Ис|51:23|т=Ис. 51:23}}). Но Елифаз Феманитянин хочет, чтобы его слушали, когда он рассказывает. Он знает многое, что должно быть сказано, но не знает, чего не должно было говорить блаженному Иову.

Послушаем же суждения, которые он произнёс против блаженного Иова. Ибо мы должны взвешивать не кому, а только что он сказал. Далее следует: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33377&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2036,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 36, § 2]&lt;/small&gt;

==== § 37 ====

'''1.''' ''СТИХ 20.{{right sidenote| {{библия|Иов|15:20|т=Иов 15:20}}}} — Во все дни свои нечестивый гордится.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33379&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2037,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 37, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [42.] ''Избранные оканчивают жизнь в смирении, отверженные — в гордости.''

И избранные иногда в некоторых своих помышлениях&lt;ref&gt;В некот. изд.: «искушениях».&lt;/ref&gt; и делах гордятся. Но так как они избранные, они не могут гордиться во все дни свои, потому что прежде, чем окончат жизнь, обращают сердца от гордости к страху смирения. 

Нечестивый же во все дни свои гордится, потому что так оканчивает жизнь, что отнюдь не оставляет гордости. Он видит, что временно цветёт, и не думает о том, куда ведётся в вечность. В жизни плоти полагает уверенность и думает, что долго пребудет то, что ныне держит. 

Укрепляется в гордости ум, всякого ближнего он презирает. О том, как внезапно подкрадывается смерть, никогда не думает; о том, как зыбко его благополучие, никогда не размышляет. Если бы он видел ненадежность бегущей жизни, он отнюдь не принимал бы ненадежное за надежное. Поэтому хорошо прибавляется: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33380&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2037,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 37, § 2]&lt;/small&gt;

=== Нечестивый в страхе и теснотах ===

==== § 38 ====

'''1.''' ''ТАМ ЖЕ.{{right sidenote| {{библия|Иов|15:20|т=Иов 15:20}}}} — И число лет его тиранства неизвестно.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33382&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2038,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 38, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [43.] ''Смерть должно бояться, потому что ее нельзя предвидеть.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33383&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2038,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 38, § 2]&lt;/small&gt;

'''3.''' ''Ибо он отнюдь не должен был бы гордиться, даже если бы мог точно знать число своих лет, чтобы, зная, сколько проживет, заранее понимать, когда ему оставить гордость. Но так как настоящая жизнь всегда ненадежна, подкрадывающаяся смерть тем более должна быть страшна, что никогда нельзя ее предвидеть.'' — Хорошо же гордость нечестивого называет тиранством. Ибо собственно тираном называется тот, кто в сообществе граждан господствует не по праву.

Но должно помнить, что всякий гордый по своей мере проявляет тиранство. Ибо то, что один делает в государстве — через полученную власть сана, — иной делает в провинции, иной в городе, иной в собственном доме, а иной через скрытую злобу — у себя в помышлении. И Господь смотрит не на то, сколько зла кто может сделать, но сколько хочет. И когда нет власти вовне, тот, кем владеет неправда, в самом себе уже тиран, потому что хотя внешне не притесняет ближних, однако внутренне желает иметь власть, чтобы притеснять.

И так как всемогущий Бог взвешивает сердца, уже в Его очах нечестивый сделал то, что замыслил. А Творец наш для того хотел сокрыть от нас конец наш, чтобы, будучи неуверены, когда умрем, всегда оказывались готовыми к смерти.&lt;ref&gt;В некоторых рукописях: «должны приходить готовыми к смерти»; в других: «должны оказываться готовыми».&lt;/ref&gt; Поэтому правильно после того, как сказано: Во все дни свои нечестивый гордится, прибавляется: И число лет его тиранства неизвестно. То есть прямо сказано: зачем превозноситься, словно [его участь] надёжна, тому, чья жизнь обречена на неопределённость?

Но всемогущий Бог не только хранит для худо поступающих будущие наказания. Он и здесь, где они согрешают, опутывает их сердца наказаниями — чтобы они самим тем, чем грешат, поражали самих себя. Потому, всегда трепеща и всегда подозревая, они боятся потерпеть от других то зло, которое, как помнят, сами сделали другим. Далее об этом нечестивом прибавляется: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33384&amp;sectio=3&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2038,%20%20%203&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 38, § 3]&lt;/small&gt;

==== § 39 ====

'''1.''' ''СТИХ 21.{{right sidenote| {{библия|Иов|15:21|т=Иов 15:21}}}} — Звук ужаса всегда в ушах его; и во время мира он подозревает козни.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33386&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2039,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 39, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [44.] ''Простота сердца — самая неприступная крепость.'' — Нет ничего счастливее простого сердца: являя другим невинность, оно не боится ничего претерпеть от них. Ибо оно имеет как бы некую крепость силы — свою простоту. И не подозревает, что потерпит зло, потому что не знает за собой вины.

Поэтому хорошо через Соломона говорится: ''В страхе Господнем — надежда крепости'' ({{библия|Притч|14:26|т=Притч. 14:26}}). Он же опять говорит: ''Спокойное сердце — как непрерывный пир'' ({{библия|Притч|15:15|т=Притч. 15:15}}). Ибо само спокойствие безопасности есть как бы непрерывное подкрепление.

Напротив, порочный ум всегда в трудах, потому что или замышляет зло, которое причинит, или боится, чтобы оно не было причинено ему другими. И что бы он ни замышлял против ближних, того же боится, что замышляется против него ближними. Он становится отовсюду подозрительным, отовсюду трепещущим. Всякий приходящий на память считается ищущим враждебного. Итак, у кого нет безмятежного покоя, у того, без сомнения, звук ужаса всегда в ушах.

И часто случается,&lt;ref&gt;В рукописях здесь значительные разночтения; общий смысл: «часто случается, что ближний говорит с ним просто, не замышляя ничего враждебного».&lt;/ref&gt; что ближний его говорит с ним просто, не замышляя ничего враждебного. Но даже когда мир, он подозревает козни, потому что кто всегда поступает коварно, тот не думает, что с ним поступают просто. И так как написано: Нечестивый, когда придет в глубину грехов, пренебрегает ({{библия|Притч|18:3|т=Притч. 18:3}}), окутанный тьмою своей неправды, он уже отчаивается в свете. Поэтому и следует: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33387&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2039,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 39, § 2]&lt;/small&gt;

==== § 40 ====

'''1.''' ''СТИХ 22.{{right sidenote| {{библия|Иов|15:22|т=Иов 15:22}}}} — Не верит, что может возвратиться из тьмы к свету, осматриваясь вокруг на меч.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33389&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2040,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 40, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [45.] ''Нечестивый, отчаявшись в спасении, всегда возрастает в нечестии.'' — Ибо, считая, что его отовсюду поражают козни, отчаявшись в спасении, он всегда возрастает в нечестии. Иногда же этот порочный и на высшие суды взирает и боится, что они придут на него. Но когда ищет прибытка настоящей жизни, те самые суды, которых начал бояться, побежденный безумием корыстолюбия, презирает. И хотя думает, что может умереть в грехе, однако от греха не отстает. Поэтому и прибавляется: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33390&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2040,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 40, § 2]&lt;/small&gt;

==== § 41 ====

'''1.''' ''СТИХ 23.{{right sidenote| {{библия|Иов|15:23|т=Иов 15:23}}}} — Когда пойдет искать хлеба, знает, что в руке его день тьмы.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33392&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2041,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 41, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [46.] ''Хотя боится быть пораженным, всегда умножает то, чем поражается.'' — Под хлебом принимается прибыток настоящей жизни, а под днем тьмы — время отмщения. Итак, в деле своем иногда этот порочный усматривает присутствующий гнев вышнего Судии; но не отвращается от зла, чтобы и самому можно было избежать его погибели.

При обвиняющей же его совести он боится быть пораженным, но однако всегда умножает то, чем поражается. Он пренебрегает своим возвращением,&lt;ref&gt;В некоторых рукописях: «ибо презирает».&lt;/ref&gt; отчаивается в прощении, гордится в вине; но однако свидетеля своего нечестия имеет внутри — страх. И хотя кажется, что он внешне дерзко делает злое, однако об этом в самом себе понуждается трепетать.

Поэтому написано: Так как нечестие боязливо, оно дает свидетельство осуждению ({{библия|Прем|17:10|т=Прем. 17:10}}), потому что когда кто совершает недозволенное, страшится того, что делает; и открытый свидетель осуждения — сам страх нечестия: ибо он и боится того, что делается, и однако зло, которого боится, не побеждается. О чем еще прибавляется: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33393&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2041,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 41, § 2]&lt;/small&gt;

==== § 42 ====

'''1.''' ''СТИХ 24.{{right sidenote| {{библия|Иов|15:24|т=Иов 15:24}}}} — Устрашит его бедствие, и теснота окружит его, как царя, приготовившегося к битве.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33395&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2042,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 42, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [47.] ''Сколькими теснотами окружен тот, кто оставляет путь истины — спутницу безопасности. Ровен путь истины; тернист путь лжи.'' — Во всем, что делает нечестивый, он окружен бедствием и теснотой, потому что сердце его смущается тревогой&lt;ref&gt;В некоторых рукописях: «и бедствием»; в других: «и подозрением».&lt;/ref&gt; и подозрением.

Один тайно желает силой похитить чужое, и трудится в помышлениях, как бы не быть уличенным. Другой, оставив истину, решает лгать, чтобы обмануть ум слушающих. Но сколь велик труд — заботливо остерегаться, чтобы сам обман его не был обнаружен? Ибо он представляет пред очами, что ему могут ответить знающие истину, и с великим размышлением обдумывает, как через доводы лжи преодолеть доказательства истины. Он отовсюду себя прикрывает и против того, где может быть уличен, ищет ответ, похожий на истину, — тот, кто, если бы захотел сказать правду, мог бы сделать это без труда. Ибо ровен путь истины, а тяжек путь лжи.

Поэтому и через пророка говорится: Приучили язык свой говорить ложь, трудились, поступая нечестиво ({{библия|Иер|9:5|т=Иер. 9:5}}). Итак, хорошо говорится: Устрашит его бедствие, и теснота окружит его, потому что он в самом себе изнемогает в труде страха,&lt;ref&gt;В некоторых рукописях: «в труде ума»; в других: «в труде страха».&lt;/ref&gt; оставив путь истины — спутницу безопасности.

Он хорошо сравнивается с царем, приготовившимся к битве, потому что в самом зле, которое делает, он и устрашается, и спешит, и по совести трепещет, и по желанию задыхается, боится и гордится, страшится подозрений и ум возносит дерзостью. Должно также помнить, что царь, приготовившийся к битве, так подозрителен к врагу, что боится и самого войска, которое ведет,&lt;ref&gt;Так в рукописях; в издании: «чтобы боялся и самого войска, которое ведет».&lt;/ref&gt; как бы оно не поколебалось, как бы через оставление воинов не подставиться стрелам врагов.

Итак, нечестивый окружается теснотой, как царь, приготовившийся к битве, потому что, делая ложное, говоря ложное, боится, как бы не потерять своих воинов, то есть доводов лжи, и не подставиться стрелам истины, если ему вдруг не хватит того, что он противопоставит из обмана. Но хотя душа трепещет, хотя совесть обвиняет, нечестивый однако побеждается своей похотью и, подавив страх, черпает дерзость из нечестий. И часто, даже представляя уму отмщение, он восстает против Бога, решается терпеть от Него какие угодно бедствия, лишь бы здесь, пока может, делать все, что нравится. Поэтому и прибавляется: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33396&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2042,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 42, § 2]&lt;/small&gt;

==== § 43 ====

'''1.''' ''СТИХИ 25, 26.{{right sidenote| {{библия|Иов|15:25|т=Иов 15:25}}}} — Ибо он простер против Бога руку свою и против Вседержителя укрепился. Побежал против Него с поднятой шеей, и тучной выей вооружился.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33398&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2043,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 43, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [48.] ''Воле порочных иногда Бог по милосердию противится, а иногда во гневе попускает ей исполниться.'' — Это яснее можно понимать о самой главе нечестивых, то есть об Антихристе, который, поднимая руку против Бога, называется укрепляющимся, потому что на малое время попускается ему возвыситься,&lt;ref&gt;В некоторых рукописях: «чтобы».&lt;/ref&gt; чтобы, насколько ненадолго попускается ему славиться, настолько в вечности он был наказан более жестоко.

Но так как члены его — все нечестивые, то, что в конце мира он тогда будет делать один как единственный, посмотрим, каким образом ныне совершается отдельными злыми. Ибо есть некоторые, которые, если и пытаются иногда делать что-либо против суда всемогущего Бога, сокрушенные самой невозможностью исполнения своей воли, обращают взор на самих себя и возвращаются к Тому, Кого хотели презреть; и те, кто могли бы далеко отойти, если бы могли исполнить, что хотели, иногда тем и спасаются, что не могли исполнить того, чего нечестиво хотели. Поэтому, приведенные к себе, они видят, каково их состояние, и оплакивают, что хотели противного истине.&lt;ref&gt;В некоторых рукописях: «хотели противиться истине»; в других: «хотели противного воле».&lt;/ref&gt;

И есть некоторые, которым то, что они порочно желают против Бога, по праведному суду Божию попускается исполнить еще нечестивее. И когда их воспламеняет злоба, укрепляет могущество, они уже тем менее могут познать самих себя в заблуждении, чем более через могущество всегда увлекаются вне себя в обилии вещей.

О намерении их теперь говорится: Ибо он простер против Бога руку свою и против Вседержителя укрепился. Простирать против Бога руку — значит в порочном делании, презрев суды Божии, упорствовать. И так как тогда Бог более гневается, когда попускает исполниться тому, что не должно было даже зарождаться в помышлении, этот нечестивый укрепляется против Вседержителя, потому что ему попускается преуспевать в его злом деле, так что он и делает порочное, и однако живет счастливо. О нем еще прибавляется: Побежал против Него с поднятой шеей. &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33399&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2043,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 43, § 2]&lt;/small&gt;

'''3.''' [49.] ''Сколь велика дерзость надменных богачей в порочных делах.'' — Бежать против Бога с поднятой шеей — значит дерзостно совершать то, что неугодно Творцу. О нем правильно говорится: Побежал, то есть в злом деле не имел препятствия от бедствия. О нем еще прибавляется: И тучной выей вооружился.

Тучная выя — это богатая гордость, как бы подпертая многими туками,&lt;ref&gt;В некоторых рукописях: «как бы многими плотскими защищенная».&lt;/ref&gt; то есть многими плотскими благами. Итак, могущественный нечестивый тучной выей вооружается против Бога, потому что, надмеваясь временными вещами против заповедей истины, он как бы возносится от величины плоти.

Ибо что такое бедность, как не некая худоба, и что такое обилие вещей, как не тучность настоящей жизни? Итак, тучной выей возносится против Бога тот, кто временное обилие обращает в гордость. Ибо могущественные и нечестивые имеют то свойство, что, занятые обманчивыми богатствами, пренебрегают истинными сокровищами Божиими; и чем меньше ищут истинного, тем более превозносятся ложными богатствами. Ибо многопопечительность о земных вещах, занимая,&lt;ref&gt;В некоторых рукописях: «занимает и ослепляет».&lt;/ref&gt; ослепляет. Поэтому еще справедливо прибавляется: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33400&amp;sectio=3&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2043,%20%20%203&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 43, § 3]&lt;/small&gt;

==== § 44 ====

'''1.''' ''СТИХ 27.{{right sidenote| {{библия|Иов|15:27|т=Иов 15:27}}}} — Покрыло лицо его тучность.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33402&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2044,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 44, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [50.] ''Обилие земных вещей закрывает очи.'' — Зрение находится в лице, и оно есть первая, более почетная часть тела. Итак, не неуместно намерение ума обозначается через лицо: куда мы его обращаем, туда и смотрим. Итак, лицо покрывает тучность, потому что желаемое обилие земных вещей подавляет очи ума и то, что в них должно было быть почетным, обезображивает пред очами Божиими, потому что отягощает многими заботами.

Им же недостаточно только самим гордиться, если и те, кто с ними соединены, не хвалятся также их тучностью. Ибо есть некоторые, которые, поддерживаемые большими покровителями,&lt;ref&gt;В некоторых рукописях: «присоединенные».&lt;/ref&gt; гордятся и их могуществом превозносятся против бедных. Поэтому еще прибавляется: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33403&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2044,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 44, § 2]&lt;/small&gt;

==== § 45 ====

'''1.''' ''ТАМ ЖЕ.{{right sidenote| {{библия|Иов|15:27|т=Иов 15:27}}}} — И с боков его свисает тук.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33405&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2045,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 45, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [51.] ''Прилепляющиеся к нечестивому могущественному надмеваются его могуществом.'' — Так как тук есть тучность плоти, а боками мы обычно называем богатых, которых видим соединенными с ними, тук свисает с боков его, потому что всякий, кто прилепляется к могущественному и нечестивому, и сам надмевается его могуществом, как бы от тучности вещей, так что, следуя нечестию порочного покровителя, не боится Бога, притесняет бедных, кого может и насколько может, возносит сердце временной славой. Итак, когда таков тот, кто прилепляется к нечестивому могущественному, то, конечно, с бока его свисает тук. О них еще прибавляется: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33406&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2045,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 45, § 2]&lt;/small&gt;

==== § 46 ====

'''1.''' ''СТИХ 28.{{right sidenote| {{библия|Иов|15:28|т=Иов 15:28}}}} — Будет жить в городах опустошенных и в домах пустынных, которые обращены в развалины.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33408&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2046,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 46, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [52.] ''Он, в свою очередь, возносимый похвалами соединенных с ним, тем сильнее увлекается к порочным делам.'' — Так как городом называется общение живущих вместе, опустошенные города — это сами толпы послушных порочных, кликами которых этот порочный восхваляется, когда по нечестию увлекается к порочным делам.

Поэтому написано: Хвалим бывает грешник в похотях души своей,&lt;ref&gt;В некоторых рукописях: «в похотях».&lt;/ref&gt; и делающий неправду благословляется ({{библия|Пс|9:24|т=Пс. 9:24}}). Пустынные же дома — это порочные помышления, которые этот нечестивый населяет: ибо во всем, что делает, он стремится угодить помышлениям нечестивых людей.

Эти опустошенные города и пустынные дома правильно называются так, потому что если бы всемогущий Бог, по предшествующим их винам, не оставил общения и помышления таковых, они отнюдь не дошли бы до совершения более тяжкого. Хорошо же говорится: Которые обращены в развалины. Ибо рушащиеся здания домов и городов образуют развалины, так как порочные, соединяясь между собой в беспорядочных действиях для порочных дел, без сомнения, показывают, что они пали из здания жизни. Далее следует: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33409&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2046,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 46, § 2]&lt;/small&gt;

=== Тьма, огонь и бесплодие лицемера ===

==== § 47 ====
'''1.''' ''СТИХ 29.{{right sidenote| {{библия|Иов|15:29|т=Иов 15:29}}}} — Не будет обитаем, и не устоит имение его, и не пустит в землю корня своего.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33411&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2047,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 47, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [53.] ''Добродетелями обогащается только тот, чей ум обитаем Богом. Без корня стоит гордый, который тотчас будет повержен легким дуновением.'' — То, что здесь сказано «не будет обитаем», в некоторых кодексах я нашел «не обогатится»;&lt;ref&gt;В евр. тексте, Вульгате и других переводах читается «не обогатится» или нечто подобное.&lt;/ref&gt; но смысл не различается, хотя слова расходятся. Ибо тот обогащается добродетелями, чей ум обитаем всемогущим Богом. Но так как помышление гордого не обитаемо благодатью Творца своего, то, конечно, через это оно не обогащается добродетелями. Итак, поскольку он внутри пуст, да будет сказано: Не будет обитаем; а поскольку внешне надмевается преходящим, правильно прибавляется: И не устоит имение его. То есть как бы открыто говорилось: то, что он, по-видимому, имеет внешне, проходит, а того, что не могло бы пройти, он внутри не имеет. Поэтому справедливо прибавляется: И не пустит в землю корня своего. Если это принимать о здешней земле, то, без сомнения, ясно, что дерево, которое не имеет в земле корня, падает даже от самого легкого дуновения. И всякий гордый, пока укрепляется против всемогущего Господа, пока бежит с поднятой шеей и тучной выей возносится против Творца, кажется как бы стоящим деревом. Но состояние его без корня, потому что как от легкого дуновения, так от движения сокровенного приговора жизнь его исторгается.&lt;ref&gt;В некот. рукописях: «сохраняется».&lt;/ref&gt; Если же здесь под землей принимать воздаяние вечной жизни, о которой Пророк говорит: Удел мой в земле живых ({{библия|Пс|141:6|т=Пс. 141:6}}), то этот нечестивый не пускает в землю корня своего, потому что никогда не насаждает помышлений сердца своего в желании вечной жизни. Ибо что для дерева корень, то для каждого человека — его помышление, потому что во внешнем он держится тем, что внешне не видится. Поэтому и через пророка говорится: Пустит корень вниз и принесет плод вверх ({{библия|Ис|37:31|т=Ис. 37:31}}). Ибо когда мы простираем помышление наше к состраданию нуждающемуся ближнему, мы как бы пускаем корень вниз, чтобы принести плод воздаяния вверх. Далее следует: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33412&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2047,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 47, § 2]&lt;/small&gt;

==== § 48 ====
'''1.''' ''СТИХ 30.{{right sidenote| {{библия|Иов|15:30|т=Иов 15:30}}}} — Не отступит от тьмы.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33414&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2048,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 48, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [54.] ''Так как не ищет света праведности, не отступает от тьмы.'' — Если бы этот гордый захотел возвратиться от вины к праведности, он отступил бы от тьмы. Но так как он не ищет света праведности, он не отступает от тьмы. По примеру его и те, кто к нему прилепляется, задыхаются в земных преуспеяниях, воспламеняются факелами корыстолюбия, сжигаются огнями плотских желаний. Поэтому и прибавляется: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33415&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2048,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 48, § 2]&lt;/small&gt;

==== § 49 ====

'''1.''' ''ТАМ ЖЕ.{{right sidenote| {{библия|Иов|15:30|т=Иов 15:30}}}} — Ветви его иссушит пламя.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33417&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2049,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 49, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [55.] ''Огнями плотских желаний сжигается вместе с присоединенными к нему.'' — Ибо если бы он присоединял к себе некоторых, ищущих вечного отечества, он имел бы в себе зеленые ветви. Но так как и те, кто с ним соединены, пылают земными желаниями, и пока пламя желаний клиентов его воспламеняет их души, оно иссушает ветви его, так что они не приносят плода доброго дела, потому что по нечестию задыхаются в стремлении к дольнему. Хорошо же прибавляется: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33418&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2049,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 49, § 2]&lt;/small&gt;

==== § 50 ====

'''1.''' ''ТАМ ЖЕ.{{right sidenote| {{библия|Иов|15:30|т=Иов 15:30}}}} — И дуновением уст своих он увлечется.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33420&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2050,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 50, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [56.] ''За распущенные удила языка должен быть жесточайше мучим.'' — Ибо гордый, чем более силен в этой жизни, тем дерзостнее распускает удила языка, чтобы говорить что угодно порочное, никого не бояться за свои слова, тех поражать оскорблениями, в тех метать проклятия. Иногда же он увлекается в богохульство против Творца, как о таковых через Псалмопевца говорится: Подняли на небо уста свои, и язык их прошел по земле ({{библия|Пс|72:9|т=Пс. 72:9}}). Поэтому и богач, находясь в огне, просит, чтобы ему капнули воды с перста Лазарева на язык ({{библия|Лк|16:24|т=Лк. 16:24}}). Из этого видно: где он более согрешил, там более жестоко и горел. Итак, правильно теперь говорится: И дуновением уст своих он увлечется, потому что там он принял приговор поражения, где не сдержал дыхания уст своих под божественным страхом. Далее следует: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33421&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2050,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 50, § 2]&lt;/small&gt;

==== § 51 ====
'''1.''' ''СТИХ 31.{{right sidenote| {{библия|Иов|15:31|т=Иов 15:31}}}} — Пусть не верит напрасно обманутый, что он будет искуплен иною ценою.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33423&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2051,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 51, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [57.] ''Тогда только милостыни приносят нам пользу, когда мы оплакиваем грехи и отвергаем их.'' — Всякий раз, как после вины мы творим милостыни, мы как бы даем цену за порочные дела. Поэтому и через Пророка о том, кто этого не делает, говорится: Не даст Богу выкупа за себя и цены искупления души своей ({{библия|Пс|48:8|т=Пс. 48:8-9}}). Иногда же надменные богачи притесняют низших, похищают чужое и однако как бы нечто раздают другим; и, притесняя многих, иногда некоторым оказывают помощь защиты и за нечестия, которых никогда не оставляют, по-видимому, дают цену. Но цена милостыни тогда освобождает нас от вин, когда мы оплакиваем и отвергаем содеянное. Ибо кто и всегда хочет грешить, и как бы всегда раздавать милостыню, тот напрасно дает цену, потому что не искупает души, которую не удерживает от пороков. Поэтому теперь говорится: Пусть не верит напрасно обманутый, что он будет искуплен иною ценою. Ибо милостыня надменного богача не может искупить его, потому что одновременно совершенное похищение у бедного не позволяет ей взойти пред очи Божии. Впрочем, это, может быть, можно понимать и иначе, потому что часто надменные богачи, когда раздают милостыню, раздают ее не ради желания вечной жизни, но ради продления жизни временной, веря, что дарами могут отсрочить смерть; но пусть не верит напрасно обманутый, что он будет искуплен иною ценою, потому что не может через принесенный дар избежать должного конца тот, чью жизнь пресекает даже его нечестие. Поэтому и прибавляется: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33424&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2051,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 51, § 2]&lt;/small&gt;

==== § 52 ====
'''1.''' ''СТИХ 32.{{right sidenote| {{библия|Иов|15:32|т=Иов 15:32}}}} — Прежде нежели исполнятся дни его, он погибнет, и руки его иссохнут.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33426&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2052,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 52, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [58.] ''Предопределенные дни каждого не могут быть ни увеличены, ни уменьшены. Кто надеется на более долгие, погибает прежде, чем они исполнятся.'' — Предопределенные дни каждого внутренним предведением Божиим не могут быть ни увеличены, ни уменьшены, разве только случится так, что они предузнаются или более долгими при наилучших делах, или более краткими при наихудших, как Езекия заслужил прибавление дней пролитием слез; и как о порочных написано: Нечестивым смерть встречается. Но часто нечестивый, хотя в сокровенном предведении Божием не предопределены долгие времена его жизни, однако сам, поскольку желает жить плотски, предполагает себе долгие дни. И так как он не может достигнуть того времени, которого ожидает, он как бы погибает прежде, чем исполнятся дни его. Впрочем, это можно понимать и иначе: часто мы видим некоторых, которые и поступают порочно, и достигают глубокой старости. Итак, каким образом говорится: Прежде нежели исполнятся дни его, он погибнет, — когда в некоторых часто видим, что от долгого возраста уже члены изнемогают, а желания их однако не перестают исполнять свою порочность? &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33427&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2052,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 52, § 2]&lt;/small&gt;

'''3.''' [59.] ''После обращения возвращающийся к внешнему исторгается из всякого состояния доброго дела.'' — Ибо есть некоторые, которые после погибшей жизни возвращаются к самим себе и, при обвиняющей их совести, оставляют порочные пути, переменяют дела, противоречат прежней своей порочности, избегают земных действий, стремятся к горним желаниям; но прежде чем утвердиться в этих святых желаниях, через оцепенение ума снова возвращаются к тому, что начали осуждать, и снова бегут к злу, которое решили избегать. Ибо так как часто случается, что ради пользы многих и святые мужи служат внешним делам и занимаются управлением народами, это видя немощные и по застарелой еще гордости стремясь подражать, впутываются во внешние дела;&lt;ref&gt;В некот. рукописях: «впутываются».&lt;/ref&gt; но насколько они приходят к ним, не наученные духовным, настолько исполняют их плотски. Ибо если сердце прежде долгим упражнением и долгим обращением не укрепится в небесных желаниях, то, когда оно снова обращается к внешним делам,&lt;ref&gt;В некот. рукописях: «снова ниспадает к внешним делам».&lt;/ref&gt; оно исторгается из всякого состояния доброго дела. Поэтому правильно и об этом нечестивом говорится: Прежде нежели исполнятся дни его, он погибнет. Ибо если он, может быть, и начнет делать нечто доброе, прежде чем укрепится в нем через долгое время, он снова ниспадает к внешнему и порочно оставляет то, что, по-видимому, право начал. Поэтому справедливо прибавляется: И руки его иссохнут. Ибо, безвременно запутываясь во внешних делах, он, без сомнения, иссушается от всякого доброго делания. Поэтому еще хорошо прибавляется: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33428&amp;sectio=3&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2052,%20%20%203&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 52, § 3]&lt;/small&gt;

==== § 53 ====
'''1.''' ''СТИХИ 33, 34.{{right sidenote| {{библия|Иов|15:33|т=Иов 15:33}}}} — Повредится, как виноградная лоза в первом цвете, гроздь его, и как маслина, сбрасывающая цвет свой. Ибо собрание лицемера бесплодно.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33430&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2053,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 53, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [60.] ''Почему иссыхают добрые дела лицемера. Сколь опасно предстоятельствовать немощным в добродетели.'' — Должно заметить, что так говорится об этом нечестивом вообще, а однако божественное слово сводится к особому его нечестию. Ибо тот, кто говорит: Повредится, как виноградная лоза в первом цвете, гроздь его, и как маслина, сбрасывающая цвет свой, тотчас прибавляет: Ибо собрание лицемера бесплодно, ясно показывая, что в этом нечестивом он выносит приговор осуждения против его лицемерия. Но теперь нам следует рассмотреть, каким образом лицемер повреждается, как виноградная лоза в первом цвете, или как маслина, сбрасывающая цвет. Если цветущую виноградную лозу по неровности воздуха коснется неумеренный холод, он тотчас иссушает ее от всякой влаги зелени. И есть некоторые, которые после порочных путей стремятся идти святыми путями, но прежде чем в них, как мы сказали, укрепятся добрые желания, их постигает некое благополучие настоящего века, которое запутывает их во внешних делах и, отвлекая ум их от теплоты внутренней любви, как бы угашает холодом и убивает все, что, по-видимому, появлялось в них от цвета добродетелей. Ибо в земных делах очень охладевает душа, если еще не была укреплена внутренними дарами. Поэтому необходимо, чтобы большие или внешние дела,&lt;ref&gt;Слово «дела» отсутствует в некот. рукописях.&lt;/ref&gt; которые должны принести пользу человеческим нуждам, принимали для исполнения те, кто умеют их различать и подчинять себе внутренней добродетелью. Ибо когда немощный увлекается или к месту правления, или к внешним делам, он, будучи как бы выводим вне себя, исторгается, потому что и дерево, которое прежде не пускает корней вглубь, быстрее повергается порывом ветров, если возносится вершиной ввысь; и тем быстрее падает вниз, чем выше выросло в воздухе без корней. Иногда же цветущую лозу иссушает не холод, а зной. И когда ее касается неумеренный жар, то, сбросив цвет, гроздь увядает. И часто случается, что те, кто приходят к добрым делам не с правым намерением, когда видят, что нравятся людям, еще сильнее воспламеняются к совершению этих самых дел,&lt;ref&gt;В некот. рукописях отсутствуют слова «тревожно стараются делать угодное очам человеческим».&lt;/ref&gt; тревожно стараются делать угодное очам человеческим и как бы горят в святом усердии. Итак, кого из них постиг зной в цвете,&lt;ref&gt;В некот. рукописях: «зной в цвете».&lt;/ref&gt; как не тех, кого стремление к человеческой похвале сделало чуждыми плода? Поэтому хорошо прибавляется: И как маслина, сбрасывающая цвет свой. Ибо маслина, когда она в цвете, если ее коснется неумеренный туман, лишается полноты плодов. И всякий раз, как начинающие добрые дела начинают восхваляться смотрящими и услаждаться своими похвалами, в помышлении возникает мгла разумения, так что они уже не могут различать, с каким намерением что делают, и теряют плод дела, как бы от тумана благосклонности.&lt;ref&gt;В некот. рукописях: «как бы от внешнего тумана благосклонности».&lt;/ref&gt; Поэтому хорошо через Соломона говорится: Встанем рано к виноградникам, посмотрим, расцвела ли виноградная лоза, рождают ли цветы плоды ({{библия|Песн|2:12|т=Песн. 2:12}}). Ибо виноградные лозы цветут, когда умы верных предлагают добрые дела. Но не рождают плодов, если от того, что предложили, ослабевают, побежденные какими-либо заблуждениями. &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33431&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2053,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 53, § 2]&lt;/small&gt;

'''3.''' [61.] ''В добрых делах надлежит смотреть не на начало, но на конец.'' — Итак, смотреть должно не на то, цветут ли виноградные лозы, а на то, укрепляются ли цветы к рождению плодов, потому что не удивительно, если кто начинает доброе, но весьма удивительно, если он с правым намерением пребывает в добром деле. Поэтому часто случается, что если в добром деле не удерживается правое намерение,&lt;ref&gt;В некот. рукописях: «не удерживается».&lt;/ref&gt; теряется и само дело, которое считается добрым. Ибо мы часто видели некоторых, которые оставили земное, которым владели, и уже ничего преходящего не ищут, ни в какие тяжбы ради этой жизни не вступают. Итак, когда верная душа показывает это в себе, она как бы принесла цвет маслины. Но когда некоторые из таковых снова начинают искать славу мира, которую презрели, и к земным вещам, которые, по-видимому, отвергли, ненасытно стремиться, заниматься тяжбами, искать оскорбления ближних, то, без сомнения, маслина сбросила цвет, который предложила, потому что начатки доброго стремления не довела до совершенных дел. Но должно помнить, что это всегда случается с теми, кто следует за Богом не чистым и простым стремлением. Поэтому правильно прибавляется: Ибо собрание лицемера бесплодно. Ибо он не потерял бы начатых добрых дел, если бы не был лицемером. Собирают и лицемеры добрые дела, но само собрание их бесплодно, потому что тем, что они делают, они не стремятся получить плод в вечном воздаянии. Плодоносными и зелеными в своих делах они кажутся очам человеческим, но в очах сокровенного Судии являются бесплодными и сухими. Часто же, воспламененные жаром корыстолюбия, они тем большие дела показывают очам человеческим, чем большие дары желают получить от людей. Поэтому еще прибавляется: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33432&amp;sectio=3&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2053,%20%20%203&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 53, § 3]&lt;/small&gt;

==== § 54 ====
'''1.''' ''СТИХ 34.{{right sidenote| {{библия|Иов|15:34|т=Иов 15:34}}}} — И огонь пожрет шатры тех, кто охотно принимает дары.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33434&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2054,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 54, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [62.] ''Мало не принимать дара рукою, если притом не отвергаем дара устами.'' — Ибо как тело обитает в шатре, так ум обитает в помышлении. И огонь пожирает шатры, когда жар корыстолюбия опустошает помышления. И часто случается, что лицемер презирает принимать от людей золото или какие-либо телесные блага, но, поскольку не принимает их, ищет получить от них большие похвалы; и, может быть, не считает, что принял дар, потому что отказывается принимать телесные блага. Поэтому должно помнить, что иногда дар подается рукою, а иногда устами. Ибо кто дает монету, тот дал дар от руки; а кто приносит слово похвалы, тот произнес дар устами. Итак, лицемер, хотя и отказывается принимать внешние дары, которые, может быть, соответствуют земной нужде, большего желает, чтобы ему воздали, когда, желая быть хвалимым сверх заслуги, ищет дара от уст. И так как в самом стремлении к похвале сердце воспламеняется чрезмерным жаром, правильно говорится: И огонь пожрет шатры тех, кто охотно принимает дары. &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33435&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2054,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 54, § 2]&lt;/small&gt;

'''3.''' [63.] ''Услаждающихся этими дарами пожрет огонь.'' — Если же под шатрами их мы должны принимать тела, в которых обитают их души, то огонь пожирает шатры их, потому что те, кто здесь в уме горят огнем корыстолюбия, там и во плоти сожигаются огнями геенны. А ум лицемера никогда не бывает свободен от помышления злобы: ибо ищет ли он земного или похвалы, он завидует другим в том, чего жаждет, чтобы ему было воздано; и тем больше старается показать других порочными, чем больше желает казаться святее всех, — чтобы от того, что другие становятся презренными, сам всегда казаться более почтенным. Поэтому случается, что он пред человеческими судами расставляет силки языка своего о добром имени ближнего, чтобы один получить уважение тех, кому желает понравиться. Поэтому и следует: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33436&amp;sectio=3&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2054,%20%20%203&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 54, § 3]&lt;/small&gt;

==== § 55 ====
'''1.''' ''СТИХ 35.{{right sidenote| {{библия|Иов|15:35|т=Иов 15:35}}}} — Зачал скорбь, и родил нечестие, и утроба его приготовляет козни.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33438&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2055,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 55, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [64.] ''Скорбь зачинает тот, кто помышляет порочное, чтобы родить нечестие.'' — Ибо скорбь зачинает, когда помышляет порочное. Нечестие рождает, когда начинает исполнять то, что замыслил. Завидуя, зачинает скорбь; злословя, рождает нечестие. Ибо тяжкое нечестие — когда тот, кто порочен, старается показать других порочными, чтобы самому казаться как бы святым оттого лишь, что показал других несвятыми. Должно же помнить, что в священном изречении именем чрева или утробы обычно означается ум. Поэтому и через Соломона говорится: Светильник Господень — дух человека, испытывающий все тайники чрева ({{библия|Притч|20:27|т=Притч. 20:27}}). Ибо свет благодати, который сходит свыше, доставляет человеку дыхание к жизни. Этот свет, говорится, испытывает все тайники чрева, потому что проникает в сокровенное ума, чтобы то, что скрывалось от души о ней самой, плачем привести пред очи ее.&lt;ref&gt;В некот. рукописях: «пред очи ее плачем привести».&lt;/ref&gt; Поэтому Иеремия говорит: Утробу мою, утробу мою болю ({{библия|Иер|4:19|т=Иер. 4:19}}). Чтобы показать, что он назвал своей утробой, он прибавил: Чувства сердца моего возмущены. Итак, именем утробы правильно принимается ум, потому что как дитя зачинается во чреве, так помышление рождается в уме; и как во чреве пища, так в уме содержатся помышления. Итак, утроба лицемера приготовляет козни, потому что он тем большую злобу против ближних всегда зачинает в уме, чем больше желает один пред всеми казаться невиннее. Это Елифаз произнес потому, что счел блаженного Иова пораженным столь великим ударом за лицемерие. Но его слова, хотя подходят ко многим, чужды тому одному, о ком одном говорились, потому что святой муж не имел в своих делах ничего двойственного, и его засвидетельствованная истина восхвалила за простоту сердца. &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33439&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2055,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 55, § 2]&lt;/small&gt;

=== Примечания ===

{{примечания}}

{{АП-ПЕРЕВОД|УЧАСТНИК=LihachevAnthon1971}}

[[Категория:Моралии на Книгу Иова]]
[[Категория:Переводы с латинского языка]]
[[Категория:Патристика]]
[[Категория:Григорий I Великий]]</text>
      <sha1>3k77btewmgsspqd9l4k46z6lf7f8mup</sha1>
    </revision>
    <revision>
      <id>5755938</id>
      <parentid>5755937</parentid>
      <timestamp>2026-10-08T12:49:58Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>LihachevAnthon1971</username>
        <id>124560</id>
      </contributor>
      <comment>/* § 39 */</comment>
      <origin>5755938</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="201242" sha1="5d7uf9q45hw14gi1nyqucgilh2nesvt" xml:space="preserve">{{Моралии на Книгу Иова (Григорий Двоеслов; Лихачёв)}}
== Книга 12. Толкование на Иов 14:5–15:35 ==


=== Краткость жизни и смерть праведных ===

==== § 1 ====

'''1.''' ''Обычай праведных — тем заботливее помышлять о том, сколь скоротечна настоящая жизнь, чем усерднее они умеют взвешивать вечные блага небесного отечества.'' — Ибо из того, что они внутри видят пребывающим, они вне тоньше замечают бегство преходящих вещей. Поэтому блаженный Иов, произнесши суждение о течении человеческого времени, говоря: Человек, рожденный женою, краткодневен. И опять: И бежит, как тень, и никогда не пребывает в том же состоянии, — еще о краткости жизни его прибавляет: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33263&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%20%201,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 1, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' ''ГЛАВА XIV, СТИХ 5.{{right sidenote| {{библия|Иов|14:5|т=Иов 14:5}}}} — Дни человека кратки, число месяцев его у Тебя.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33264&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%20%201,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 1, § 2]&lt;/small&gt;

'''3.''' [1.] ''Что с такой быстротой проходит, есть как бы не существующее.'' — Ибо то, что проносится с такой быстротой, он считает у нас как бы не существующим. А так как у всемогущего Бога даже преходящее пребывает, он говорит, что число наших месяцев — у Него. Или, конечно, под днями разумеется краткость времени, а под месяцами — как бы умноженное протяжение тех же дней. Итак, у нас дни кратки. Но так как жизнь наша простирается далее, говорится, что число наших месяцев — у Бога. Поэтому и через Соломона говорится: Долгота дней в правой руке Его ({{библия|Притч|3:16|т=Притч. 3:16}}). Далее следует: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33265&amp;sectio=3&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%20%201,%20%20%203&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 1, § 3]&lt;/small&gt;

==== § 2 ====

'''1.''' ''ТАМ ЖЕ.{{right sidenote| {{библия|Иов|14:5|т=Иов 14:5}}}} — Ты положил пределы его, которые не могут быть прейдены.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33267&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%20%202,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 2, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [2.] ''Ничто не бывает с людьми без совета Божия, хотя и сокровенного.'' — Ничто из того, что в этом мире бывает с людьми, не приходит без сокровенного совета всемогущего Бога. Ибо Бог, предвидя все будущее,&lt;ref&gt;В некот. рукописях: «предвидя будущее»; в других: «будущее последующее».&lt;/ref&gt; прежде веков определил, как оно будет устроено через века.

Ибо уже установлено человеку, насколько будет следовать за ним благополучие мира сего или насколько поразит его бедствие, чтобы избранных Его не возносило неумеренное благополучие и не подавляло чрезмерное бедствие. Установлено также, сколько он в самой смертной жизни временно проживет.

Ибо хотя всемогущий Бог прибавил царю Езекии пятнадцать лет жизни ({{библия|4 Цар|20:1|т=4 Цар. 20:1}}), однако когда попустил ему умереть, тогда предузнал, что он умрет. В этом возникает вопрос, каким образом ему через пророка говорится: Сделай завещание для дома твоего, ибо ты умрешь и не будешь жить; а когда ему было изречено определение смерти, тотчас по его слезам жизнь была прибавлена.

Но через пророка Господь сказал то время, в которое он сам заслуживал умереть; по щедрости же милосердия отложил его смерть до того времени, которое Сам предузнал прежде веков. Итак, пророк не был лжив, потому что указал время смерти, в которое тот муж заслуживал умереть; и Господни определения не были нарушены, потому что то, чтобы от щедрости Божией годы жизни возросли, также было прежде веков предустановлено; и срок жизни, который неожиданно был прибавлен вовне, внутри уже был установлен — без приращения к предузнанному&lt;ref&gt;Так в некот. рукописях и древних изд.; в новейших: «без приращения в предведении».&lt;/ref&gt;. Итак, хорошо говорится: Ты положил пределы его, которые не могут быть прейдены. &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33268&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%20%202,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 2, § 2]&lt;/small&gt;

'''3.''' [3.] ''Бог полагает меру духовным преуспеяниям.'' — Впрочем, это можно понимать и в духовном смысле, потому что иногда мы стараемся преуспевать в добродетелях, и некоторые дары получаем, а от некоторых, будучи отброшены, остаёмся внизу.

Ибо нет никого, кто столько бы достигал добродетели,&lt;ref&gt;В некот. рукописях: «достигал добродетели».&lt;/ref&gt; сколько желает, потому что всемогущий Бог, различая внутреннее, самим духовным преуспеяниям полагает меру,&lt;ref&gt;В некот. рукописях: «чтобы из этого добра».&lt;/ref&gt; чтобы от того, что человек пытается постичь и не может, он не превозносился тем, что может.

Поэтому и тот превосходный проповедник, который был восхищен до третьего неба, проник в тайны рая, не мог после откровения быть спокойным и непоколебимым&lt;ref&gt;В некот. рукописях: «хотел»; в других: «не хотел».&lt;/ref&gt; ({{библия|2 Кор|12:3|т=2 Кор. 12:3}}). Но так как всемогущий Бог положил человеку пределы, которые не могут быть прейдены, то и возвысил его к познанию горнего, и опять возвратил к перенесению дольнего, чтобы, видя меру своего чина, — когда он пытался достичь безопасности и не мог, — через смирение понуждался всегда возвращаться в свои пределы, дабы через гордость не очутиться вне себя. Далее следует: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33269&amp;sectio=3&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%20%202,%20%20%203&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 2, § 3]&lt;/small&gt;

==== § 3 ====

'''1.''' ''СТИХ 6.{{right sidenote| {{библия|Иов|14:6|т=Иов 14:6}}}} — Отступи немного от него, чтобы он успокоился, пока не придет желанное, как для наемника - дни его.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33271&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%20%203,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 3, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [4.] ''Святые от тяготы настоящей жизни всегда стремятся к вечному покою.'' — Здесь ''отступи'' сказано в смысле: удали силу бича. Ибо кто может успокоиться при отступлении Бога, когда Он один есть покой? И чем дальше кто от Него, тем больше теряет покой. Итак, «отступи от него» сказано в том смысле, чтобы ты понял: это значит — ''перестать поражать''.

Ибо справедливо прибавляется: ''Пока не придет желанное, как для наемника - дни его.'' Наемник чем дальше от конца работы, тем дальше и от получения платы. Так и всякий святой муж, находясь в этой жизни, видя, что он далек от конца настоящей жизни, стенает, что далек от вечных радостей.

Итак, что значит сказать: ''Отступи немного от него, чтобы он успокоился'', — если не: уже отними бичи настоящей жизни и покажи блага вечного покоя? Поэтому и о самом покое прибавляется: ''пока не придет желанное, как для наемника - дни его''. Ибо тогда приходит человеку желанное, как дни наемника, когда он получит вечный покой в воздаяние за свой труд.

Что же до настоящей жизни, блаженный Иов ещё показывает, сколь презрен человеческий род, исполненный многих бедствий, и говорит, что даже бесчувственные вещи, по-видимому, превосходят его, когда произносит: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33272&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%20%203,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 3, § 2]&lt;/small&gt;

==== § 4 ====

'''1.''' ''СТИХИ 7-10.{{right sidenote| {{библия|Иов|14:7|т=Иов 14:7}}}} — Дерево имеет надежду; если будет срублено, снова зазеленеет, и ветви его пускают ростки. Если состарится корень его в земле, и во прахе умрет ствол его, от запаха воды даст росток и пустит ветви, как будто вновь посаженное. А человек, когда умрет, и обнажен, и истреблен, — где он, скажи?'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33274&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%20%204,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 4, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [5.] ''Именем дерева обозначается многое: крест, муж праведный, воплощенная Премудрость Божия. Поражение праведника возжигает в людях любовь к небесному отечеству.'' — Но так как это ясно по букве, мы должны свести смысл к внутреннему и исследовать, как это должно понимать по духу.

Ибо в священном Писании именем дерева иногда означается крест, иногда муж праведный или даже неправедный, иногда же воплощенная Премудрость Божия. Крест означается деревом, когда говорится: Вложим дерево в хлеб его ({{библия|Иер|11:19|т=Иер. 11:19}}). Вложить дерево в хлеб значит приложить крест к телу Господню.

Опять именем дерева выражается муж праведный или даже неправедный, как через пророка Господь говорит: Я, Господь, унизил высокое дерево и возвысил низкое дерево ({{библия|Иез|17:24|т=Иез. 17:24}}). Ибо по слову той же Истины: Всякий возвышающий себя унижен будет, а унижающий себя возвысится ({{библия|Лк|14:11|т=Лк. 14:11}}). Соломон также говорит: Если упадет дерево на юг или на север, то в каком месте упадет, там и будет ({{библия|Еккл|11:3|т=Еккл. 11:3}}). Ибо в день смерти своей праведник падает к югу, грешник к северу, потому что и праведник через жар духа ведется к радостям, и грешник с ангелом-отступником, который сказал: Сяду на горе завета, на краях севера ({{библия|Ис|14:13|т=Ис. 14:13}}), осуждается в холодном сердце своем.

Опять через дерево означается воплощенная Премудрость Божия, как о ней написано: Она — дерево жизни для тех, которые приобретают ее ({{библия|Притч|3:18|т=Притч. 3:18}});&lt;ref&gt;В некот. рукописях: «и как Сам Он говорит».&lt;/ref&gt; и как Сама она говорит: Если с зеленеющим деревом это делают, то с сухим что будет ({{библия|Лк|23:31|т=Лк. 23:31}})?

Итак, в этом месте, когда дерево предпочитается человеку, что же разуметь под человеком, если не всякого плотского? И что обозначается именем дерева, если не жизнь каждого праведника? Ибо дерево имеет надежду; если будет срублено, снова зазеленеет, потому что когда праведник за истину претерпевает смертное страдание, он восстанавливается в зелени вечной жизни. И кто здесь зеленел верой, там зеленеет видением&lt;ref&gt;лицом к лицу {{библия|1 Кор|13:12|т=1 Кор. 13:12}}&lt;/ref&gt;. И ветви его пускают ростки: часто от страдания праведника верные возрастают в любви к небесному отечеству и обретают свежесть духовной жизни, радуясь, что он здесь мужественно подвизался за Бога.&lt;ref&gt;В некот. рукописях: «его за Бога».&lt;/ref&gt; Далее следует: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33275&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%20%204,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 4, § 2]&lt;/small&gt;

==== § 5 ====

'''1.''' ''СТИХИ 8, 9.{{right sidenote| {{библия|Иов|14:7|т=Иов 14:7}}}} — Если состарится в земле корень его, и во прахе умрет ствол его, от запаха воды даст росток и пустит ветви, как будто вновь посаженное.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33277&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%20%205,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 5, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [6.] ''Своею смертью праведные рождают в нас обильные плоды.'' — Что такое корень праведника, если не святая проповедь, — потому что от нее он рождается и в ней утверждается? И что разуметь под именем земли или праха, если не грешника? Ему голосом Творца говорится: Земля ты, и в землю пойдешь, или, как сказано в нашем переводе: Прах ты, и в прах возвратишься ({{библия|Быт|3:19|т=Быт. 3:19}}).

Итак, корень праведника в земле стареет, и во прахе ствол умирает,&lt;ref&gt;Слова «и во прахе ствол умирает» отсутствуют в некот. рукописях.&lt;/ref&gt; потому что в глазах порочных его проповедь почитается презренной и всецело обессиленной.&lt;ref&gt;В некот. рукописях: «совершенно обессиленная» (effetata).&lt;/ref&gt; И во прахе ствол умирает, потому что от рук гонителей тело его умерщвляется. Ибо по слову Премудрости: В глазах неразумных они казались умершими, и исход их сочтён поражением ({{библия|Прем|3:2|т=Прем. 3:2}}).

Но тот, чей корень в земле состарился и во прахе ствол умер, от запаха воды дает росток, потому что через дуновение Святого Духа в сердцах избранных примером своего дела&lt;ref&gt;В некот. рукописях: «пример своего дела».&lt;/ref&gt; рождает росток добродетели. Ибо наименованием воды иногда обозначается орошение Святого Духа, как написано: Кто жаждет, да приходит ко Мне и пьет. Кто же будет пить воду, которую Я дам ему, не будет жаждать вовек ({{библия|Ин|7:37|т=Ин. 7:37}}; {{библия|Ин|4:13|т=Ин. 4:13}}).

Далее следует: И пустит ветви, как будто вновь посаженное. Когда ствол срублен, выпустить ветви — значит, что праведник, телесно умерщвлённый, самим примером своего страдания пробуждает сердца многих и по правой вере являет зелень истины. Хорошо же говорится: Как будто вновь посаженное. Всё, что здесь делается праведными, — второе насаждение, ибо первое насаждение не в деле праведных, а в предведении Творца. И так как всё, что делают избранные, сначала внутри зреет и слагается, а потом уже совершается вовне, — хорошо говорится: ''Пустит ветви, как будто вновь посаженное''; то есть на являет свою зелень, которую Творец предузнал.&lt;ref&gt;В некот. рукописях: «в присутствии Творца».&lt;/ref&gt; &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33278&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%20%205,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 5, § 2]&lt;/small&gt;

'''3.''' [7.] ''Человек сам по себе изнемогает, но с пришествием Святого Духа обновляется.'' — Можно также под корнем праведника разуметь саму природу человечности, из которой он состоит. Этот корень стареет в земле, когда природа плоти изнемогает, обратившись в прах. Его ствол во прахе умирает, потому что умерщвленное тело  распадается, теряя свой вид. Но от запаха воды дает росток, потому что через пришествие Святого Духа воскресает: И пустит ветви, как будто вновь посаженный, потому что возвращается к тому виду, для восприятия которого был создан, если бы, находясь в раю, не захотел согрешить. &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33279&amp;sectio=3&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%20%205,%20%20%203&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 5, § 3]&lt;/small&gt;

'''4.''' [8.] ''Христос — дерево, в страдании срубленное, в воскресении умноженное.'' — Это можно понимать и о Самом Господе, то есть о главе всех благ; ибо, как мы сказали, Он сказал о Самом Себе: Если с зеленеющим деревом это делают, то с сухим что будет ({{библия|Лк|23:31|т=Лк. 23:31}})? Себя Он назвал зеленеющим деревом, а нас — деревом сухим, потому что Он в Себе имел силу Божества; а мы, простые люди, называемся деревом сухим.

Итак, дерево имеет надежду: если будет срублено, снова зазеленеет. Так и Он, если и был убит через страдание, через славу воскресения снова пришёл к зелени жизни. Ветви Его пускают ростки, потому что, умноженные Его воскресением, далеко и широко возросли верные.

Его корень в земле как бы состарился, потому что Его проповедь была презрена неверием иудеев. И во прахе ствол умер, потому что в сердце гонителей, которое раздувалось ветром своего неверия,&lt;ref&gt;В некот. рукописях: «поднимались ветром своего неверия» (т.е. сами гонители).&lt;/ref&gt; Он был сочтён презренным и уничиженным, потому что плотью мог быть убит.

Но ''от запаха воды дал росток'', потому что силой Божией умерщвленная плоть Его возвратилась к жизни, по написанному: Которого Бог воскресил из мертвых ({{библия|Деян|3:15|т=Деян. 3:15}}). Ибо так как Бог есть Троица, умерщвленную плоть Единородного Сына воскресила Святая Троица, то есть Отец, и Сам Сын, и Святой Дух.

И пустил ветви, как будто вновь посаженное [дерево], потому что та немощь апостолов, которая устрашилась в смерти Его, и отреклась, и отречением иссохла, через славу воскресения Его снова зазеленела верой. В сравнении с этим деревом что же всякий человек, если не прах? Поэтому и прибавляется: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33280&amp;sectio=4&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%20%205,%20%20%204&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 5, § 4]&lt;/small&gt;

==== § 6 ====

'''1.''' ''СТИХ 10.{{right sidenote| {{библия|Иов|14:7|т=Иов 14:7}}}} — А человек, когда умрет, и будет обнажен, и истреблен, — где он, скажи?'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33282&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%20%206,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 6, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [9.] ''Грешник умирает во грехе, обнажается от праведности, истребляется в наказании.'' — Нет человека без греха, кроме Того, Кто пришёл в этот мир не от греха&lt;ref&gt;В некот. рукописях: «не пришел в этот мир».&lt;/ref&gt;. И так как все мы связаны виной, мы умираем самой потерей праведности&lt;ref&gt;потеря праведности и есть наша смерть&lt;/ref&gt;: обнажаемся от прежде данной в раю одежды невинности и последующей гибелью плоти истребляемся.

Итак, грешник умирает во грехе, обнажается от праведности, истребляется в наказании. Эту наготу согрешившего сына благоволил покрыть отец, который по возвращении его сказал: Скорее принесите первую одежду ({{библия|Лк|15:22|т=Лк. 15:22}}). Ибо первая одежда есть одежда невинности, которую хорошо созданный человек получил, но, прельщённый змеем, потерял.

Против этой опять наготы говорится: Блажен бодрствующий и хранящий одежды свои, чтобы не ходить нагим ({{библия|Откр|16:15|т=Откр. 16:15}}). Ибо мы храним одежды, когда соблюдаем заповеди невинности в уме, чтобы, когда виновность обнажит нас пред Судией, мы, возвращаясь к потерянной невинности, облеклись в покаяние.

Хорошо же говорится: ''Где он, скажи?'' потому что грешник не захотел стоять там, где был создан; здесь же, где пал, ему не позволяется быть долго. Он добровольно потерял отечество, а из скитания своего, которое любит, невольно изгоняется. Итак, где он, если его нет в любви к Тому, в Ком истинное бытие? Далее следует: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33283&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%20%206,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 6, § 2]&lt;/small&gt;

==== § 7 ====

'''1.''' ''СТИХИ 11, 12.{{right sidenote| {{библия|Иов|14:11|т=Иов 14:11}}}} — Как если отступят воды из моря, и река, опустев, иссохнет, так человек, когда уснет, не встанет.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33285&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%20%207,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 7, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [10.] ''Ум человеческий подобен волнующемуся морю.'' — Море — это ум человека, а волны моря — как бы помышления ума, которые иногда вздымаются гневом, а по благодати успокаиваются, ненавистью же - с горечью разливаются&lt;ref&gt;В некоторых рукописях: «с горечью и ненавистью разливаются».&lt;/ref&gt;. Но когда человек умирает, воды моря отступают, ибо, по слову Псалмопевца: В тот день исчезнут все помышления их ({{библия|Пс|145:4|т=Пс. 145:4}}). И опять об умирающем написано: И любовь, и ненависть вместе погибнут ({{библия|Еккл|9:6|т=Еккл. 9:6}}).

Итак, иссыхает река, опустев, потому что, по отшествии души, тело остаётся пустым. Ибо тело бездыханное — как бы пустое русло реки.&lt;ref&gt;В некоторых рукописях: «как бы русло реки пустое есть тело бездыханное».&lt;/ref&gt; При этом надлежит внимательно заметить, что настоящая жизнь, то есть пока душа пребывает в теле, уподобляется морю и реке. Ибо вода моря горька, а реки — сладка. И поскольку мы, живущие здесь, то поражаемся некоторыми горечами,&lt;ref&gt;В одном издании прибавляется «возмущённые».&lt;/ref&gt; то оказываемся спокойными и кроткими по сладости, — течение настоящей жизни выражается через сравнение с морем и рекой. &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33286&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%20%207,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 7, § 2]&lt;/small&gt;

'''3.''' [11.] ''Иов не безусловно отрицает воскресение, но только то, что оно будет прежде конца мира.'' — Но в этих словах весьма жестким кажется то, что прибавлено: ''Так человек, когда уснет, не встанет''.&lt;ref&gt;В некот. рукописях: «не встанет».&lt;/ref&gt; Итак, зачем мы трудимся, если не стремимся к воздаянию воскресения? Как же говорится: Не встанет, когда написано: ''Все мы воскреснем, но не все изменимся''&lt;ref&gt;Григорий цитирует здесь латинский текст Вульгаты. В греческом оригинале и в Синодальном переводе это место читается иначе: «не все мы умрём, но все изменимся». Латинское чтение resurgemus («воскреснем») восходит к древнелатинскому переводу.&lt;/ref&gt; ({{библия|1 Кор|15:51|т=1 Кор. 15:51}}). И опять: ''Если мы в этой только жизни надеемся на Христа, то мы несчастнее всех человеков'' ({{библия|1 Кор|15:19|т=1 Кор. 15:19}}). И Сама Истина говорит: ''Все, находящиеся в гробах, услышат глас Его; и изыдут творившие добро в воскресение жизни'' ({{библия|Ин|5:28|т=Ин. 5:28}}). Но прибавленное изречение показывает, какое различие скрывается в прежде сказанном. Ибо прибавляется: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33287&amp;sectio=3&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%20%207,%20%20%203&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 7, § 3]&lt;/small&gt;

==== § 8 ====

'''1.''' ''СТИХ 12.{{right sidenote| {{библия|Иов|14:12|т=Иов 14:12}}}} — Доколе не сотрется небо, не пробудится и не встанет от сна своего.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33289&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%20%208,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 8, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [12.] ''Ясно, что не встанет, — то есть доколе не сотрется небо, — потому что если не наступит конец мира сего, человеческий род не пробудится от сна смерти к жизни.'' — Итак, он внушает не то, что человек вовсе не воскреснет, а что прежде сокрушения неба человеческий род никак не воскреснет.

Должно также заметить, почему после того, как выше он назвал человека умершим, ниже называет его не умершим, а спящим, и говорит, что он отнюдь не встанет от сна своего, доколе не сотрется небо, — не для того ли, чтобы стало ясно: в сравнении с деревом зеленеющим он называет умершим грешника, то есть человека, угасшего для жизни праведности?

А где говорит о смерти плоти, он предпочёл назвать её не смертью, а сном — несомненно, внушая этим надежду на воскресение: ведь как человек быстро пробуждается ото сна, также быстро он, по мановению Творца, воскреснет из смерти плоти.

Ибо немощные умы сильно страшатся имени смерти, а слова «сон» - не боятся. Поэтому и Павел, увещевая учеников,&lt;ref&gt;Слово «учеников» отсутствует в некот. рукописях.&lt;/ref&gt; говорит: ''Не хочу же оставить вас, братия, в неведении об усопших, дабы вы не скорбели, как прочие, не имеющие надежды. Ибо если мы веруем, что Иисус умер и воскрес, то и умерших в Иисусе Бог приведет с Ним'' ({{библия|1 Фес|4:13|т=1 Фес. 4:13}}).

Что значит, что славный проповедник смерть Господа называет смертью, а смерть рабов Господних — не смертью, а сном, если не то, что, взирая на немощные сердца слушающих, он с дивным искусством составляет лекарство своей проповеди, и Того, о Ком они уже знали, что Он воскрес, не колеблется назвать умершим; а тех, кто еще не воскресли, чтобы внушить надежду воскресения, называет не умершими, а спящими?

Ибо он не боялся назвать умершим Того, о Ком слушатели знали, что Он уже воскрес, и боялся назвать умершими тех, о ком едва верили, что они воскреснут.&lt;ref&gt;В некот. рукописях: «кого они должны были увидеть воскресшими».&lt;/ref&gt; Итак, блаженный Иов, поскольку не сомневается, что умершие плотью снова пробудятся к жизни, называет их более спящими, чем умершими. Далее следует: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33290&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%20%208,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 8, § 2]&lt;/small&gt;

==== § 9 ====

'''1.''' ''СТИХ 13.{{right sidenote| {{библия|Иов|14:13|т=Иов 14:13}}}} — О, если бы Ты в преисподней защитил меня?'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33292&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%20%209,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 9, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [13.] ''Двоякая преисподняя: одна нижняя, предназначенная для мучения злых, другая верхняя, предназначенная для принятия праведных до пришествия Христова.'' — Не подлежит сомнению, что до пришествия Посредника между Богом и человеками всякий человек, даже если вёл чистую и испытанную жизнь, нисходил в затворы преисподней: ведь человек, падший по собственной воле, сам собой не мог вернуться к покою рая, если бы не пришёл Тот, Кто таинством Своего воплощения открыл бы нам путь обратно в рай.

Потому и поставлен после греха первого человека ко входу в рай пламенный меч ({{библия|Быт|3:24|т=Быт. 3:24}}), и он называется обращающимся, потому что должно некогда прийти время, когда его можно будет удалить.

Однако мы не утверждаем, что души праведных нисходили в преисподнюю так, чтобы удерживаться в местах наказания. Но до́лжно верить, что одни места преисподней — высшие, а другие — низшие: в высших покоились праведные, в низших мучились неправедные. Потому и Псалмопевец по предварившей его благодати Божией говорит: ''Ты извлек душу мою из ада преисподнего'' ({{библия|Пс|85:13|т=Пс. 85:13}}).

Итак, блаженный Иов, зная, что до пришествия Посредника он сойдет в преисподнюю, просит там защиты Творца своего,&lt;ref&gt;Слово «там» отсутствует в некот. рукописях.&lt;/ref&gt; чтобы остаться чуждым мест наказания, и, будучи веден в покой, укрыться от мучений. Поэтому прибавляет: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33293&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%20%209,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 9, § 2]&lt;/small&gt;

=== Гнев Божий, воскресение и покаяние ===

==== § 10 ====

'''1.''' ''ТАМ ЖЕ.{{right sidenote| {{библия|Иов|14:13|т=Иов 14:13}}}} — И укрывал меня, доколе пройдет гнев Твой.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33295&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2010,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 10, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [14.] ''Гнев Божий, чуждый всякого волнения, достигает завершения в конце мира.'' — В повседневном течении событий гнев всемогущего Бога являет силу Своей строгости: тех, кто живёт недостойно, Он погружает в заслуженные наказания.&lt;ref&gt;В некоторых рукописях: «в этом ежедневном течении».&lt;/ref&gt; Этот гнев уже теперь проходит, но в конце он минует совершенно: ныне он начинается, а в конце мира завершается.

Над душами избранных этот гнев прошёл уже в пришествие нашего Искупителя: их вывел из затворов преисподней к радостям рая Посредник между Богом и человеками, когда Сам благочестиво туда нисшёл. При этом следует помнить, что имя гнева не подобает Божеству, ибо простую природу Божию никакое волнение не смущает. Потому и сказано Ему: Ты, Владыка силы, судишь спокойно и с великим снисхождением управляешь нами ({{библия|Прем|12:18|т=Прем. 12:18}}).

Но поскольку души праведных через пришествие Посредника должны были некогда освободиться из мест преисподней, хотя и не наказательных, это предвидит и праведный муж, и, прося, прибавляет: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33296&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2010,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 10, § 2]&lt;/small&gt;

==== § 11 ====
'''1.''' ''ТАМ ЖЕ.{{right sidenote| {{библия|Иов|14:13|т=Иов 14:13}}}} — И назначил мне время, в которое вспомнил бы обо мне?'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33298&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2011,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 11, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [15.] ''Христос извел из преисподней только тех, о ком предузнал, что они прилепились к Нему.'' — Когда пришла полнота времени, Бог послал Сына Своего, рождённого от жены, подчинённого закону, чтобы искупить подзаконных ({{библия|Гал|4:4|т=Гал. 4:4}}). Это искупление, в котором предстояло освободиться многим и из язычников, муж Господень предвидел и, как сам говорит: Хотя Ты скрываешь это в сердце Твоём, но я знаю, что Ты помнишь обо всём ({{библия|Иов|10:13|т=Иов. 10:13}}), — просит у всемогущего Бога назначить ему время, когда Он вспомнит о нём.

Потому в Евангелии Господь говорит: И Я, когда вознесён буду от земли, всех привлеку к Себе ({{библия|Ин|12:32|т=Ин. 12:32}}), то есть всех избранных. Ибо Господь, возвращаясь из преисподней, не вывел вместе и избранных, и отверженных, но взял оттуда всё то, что, как Он предузнал, прилепилось к Нему.

Потому и через пророка Осию говорит: Я буду смертью твоей, смерть; буду жалом твоим, преисподняя ({{библия|Ос|13:14|т=Ос. 13:14}}). Ведь то, что мы убиваем, мы делаем так, чтобы его совершенно не стало. А тем, что кусаем, мы отторгаем часть и оставляем часть. Итак, поскольку в избранных Своих Господь совершенно умертвил смерть, Он стал смертью смерти. А поскольку из преисподней взял часть и оставил часть, Он не убил её совершенно, но укусил преисподнюю. Итак, говорит: Я буду смертью твоей, смерть — то есть в избранных Моих совершенно погублю тебя.&lt;ref&gt;В некоторых рукописях: «тебя совершенно подавлю».&lt;/ref&gt; Буду жалом твоим, преисподняя — потому что, взяв их, отчасти пронзаю тебя.

Итак, блаженный Иов, зная это пришествие нашего Искупителя к преисподним, просит то, что предвидит как будущее,&lt;ref&gt;В некоторых рукописях: «предусматривает».&lt;/ref&gt; и говорит: И назначил мне время, в которое вспомнил бы обо мне. Далее следует: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33299&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2011,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 11, § 2]&lt;/small&gt;

==== § 12 ====
'''1.''' ''СТИХ 14.{{right sidenote| {{библия|Иов|14:14|т=Иов 14:14}}}} — Неужели умерший человек снова будет жить?'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33301&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2012,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 12, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [16.] ''Иногда сильные должны принимать слова немощи.'' — Праведные мужи имеют обыкновение то, что сами чувствуют как достоверное и твёрдое, произносить как бы с сомнением, чтобы принять на себя слова немощных. Но затем сильным суждением&lt;ref&gt;В некоторых рукописях: «сильным решением».&lt;/ref&gt; они всячески противостоят немощному сомнению: тем, что, по-видимому, произносят с сомнением, они несколько снисходят к немощным, а тем, что произносят твёрдое суждение, сомневающиеся умы немощных влекут к твёрдости.

Поступая так, они, без сомнения, следуют примеру нашей Главы. Господь, приближаясь к страданию, принял в Себя голос изнемогающих, говоря: ''Отче Мой! если возможно, да минует Меня чаша сия'' ({{библия|Мф|26:39|т=Мф. 26:39}}), — и их страх принял, чтобы исторгнуть его; и опять, через послушание показывая силу крепости, сказал: Впрочем, не как Я хочу, но как Ты (Там же, 39). Так и мы: когда угрожает то, чего мы не хотим, по немощи просим, чтобы оно не совершилось, но по крепости готовы, чтобы воля Творца нашего исполнилась даже против нашей воли.

Итак, по этому примеру сильные иногда должны принимать на себя слова немощных, чтобы последующим крепким утверждением сердца немощных укреплялись с большей готовностью. Потому блаженный Иов, произнесши слова как бы сомневающегося: ''Неужели умерший человек снова будет жить?'' — тотчас прибавил своё уверенное суждение и сказал: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33302&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2012,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 12, § 2]&lt;/small&gt;

==== § 13 ====

'''1.''' ''ТАМ ЖЕ.{{right sidenote| {{библия|Иов|14:14|т=Иов 14:14}}}} — Во все дни, в которые я теперь воинствую, ожидаю, доколе придет изменение мое.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33304&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2013,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 13, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [17.] ''Иов, презрев течение сей жизни, ищет состояния неизменяемости.'' — Кто с таким ожиданием терпит [ради] своего изменения, тот показывает, сколь он уверен в воскресении; и обнаруживает, сколь презирает течение настоящей жизни, называя его воинствованием. Ведь и в воинствовании всегда стремятся к концу и ежедневно ждут, когда оно завершится. Итак, презирает течение сей жизни и ищет состояния твёрдости тот, кто в этом изменчивом воинствовании спешит достичь своего преображения.

Праведнику в этой жизни тяжко уже само бремя его тления. Когда тело изнуряется бдениями, ищут сна, чтобы облегчить труд и тревогу бодрствования. Но иногда и сон убивает. Когда тело терпит голод, чтобы отвратить эту нужду, ищут пищи; но часто и пища отягощает — та самая, что была найдена для облегчения тяготы немощи.

Итак, тяжко бремя тления, и если бы оно не было столь тяжким, Павел отнюдь не говорил бы: ''Тварь покорилась суете не добровольно, но по воле покорившего её, в надежде, что и сама тварь освобождена будет от рабства тлению в свободу славы детей Божиих. Ибо знаем, что вся тварь совокупно стенает и мучится доныне'' ({{библия|Рим|8:20|т=Рим. 8:20}}). Итак, святой муж, желая состояния нетления, говорит: Во все дни, в которые я теперь воинствую, ожидаю, доколе придёт изменение моё. Что совершается в этом изменении, он прибавляет: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33305&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2013,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 13, § 2]&lt;/small&gt;

==== § 14 ====
'''1.''' ''СТИХ 15.{{right sidenote| {{библия|Иов|14:15|т=Иов 14:15}}}} — Ты воззовешь, и я отвечу Тебе.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33307&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2014,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 14, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [18.] ''Зовущему Богу мы ответим, когда по Его велению воскреснем нетленными.'' — Мы говорим, что отвечаем кому-либо, когда на его дела воздаём соответствующими делами.&lt;ref&gt;В некоторых рукописях: «взаимно».&lt;/ref&gt; Итак, в том изменении зовёт Господь, и отвечает человек: ибо истлевший человек предстаёт нетленным пред славой Нетленного. Ведь ныне, доколе мы подчинены тлению, мы отнюдь не отвечаем нашему Творцу: пока тление отстоит от нетления, нет достаточного сходства для нашего ответа.

Об этом изменении написано: ''Когда откроется, будем подобны Ему, потому что увидим Его, как Он есть'' ({{библия|1 Ин|3:2|т=1 Ин. 3:2}}). Итак, тогда мы истинно ответим зовущему Богу, когда по велению высшего Нетления воскреснем нетленными. И поскольку тварь не может получить это сама собою, но это совершается единственно даром всемогущего Бога, чтобы она изменилась к столь великой славе нетления, — правильно прибавляется: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33308&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2014,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 14, § 2]&lt;/small&gt;

==== § 15 ====

'''1.''' ''ТАМ ЖЕ.{{right sidenote| {{библия|Иов|14:15|т=Иов 14:15}}}} — Творению рук Твоих прострешь десницу.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33310&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2015,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 15, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [19.] ''Чего человек не может достигнуть сам собою.'' — То есть говоря прямо: потому тварь Твоя тленная может пребыть в нетлении, что воздвигается рукою Твоей власти и благодатью Твоего воззрения удерживается, чтобы пребывать.

Ибо человеческая тварь, самим тем, что она тварь, имеет в себе склонность ниспадать ниже себя, но от Творца своего человек получил, чтобы и выше себя восхищаться созерцанием&lt;ref&gt;В некоторых рукописях: «чтобы и к горнему»; в других: «чтобы и выше себя через созерцание восхищаться».&lt;/ref&gt;, и в себе самом удерживаться нетлением. Итак, тварь, чтобы не ниспадать ниже себя, но пребывать в нетлении, возводится к состоянию неизменяемости&lt;ref&gt;Так в некоторых рукописях; в изд.: «к нетленности».&lt;/ref&gt; десницей Творца своего.

Можно также именем десницы обозначить Сына: Ибо ''всё через Него сотворено'' ({{библия|Ин|1:3|т=Ин. 1:3}}). Итак, творению рук Своих всемогущий Бог простёр десницу Свою, ибо послал воплощённого Единородного, чтобы воздвигнуть отверженный и лежащий в дольнем род человеческий. От Его воплощения нам дано, чтобы некогда мы могли ответить зовущему нас Богу в славе нетления.

В этом кто способен взвесить божественного милосердия щедроту, что человека после вины к столь великой славе приводит? Бог взвешивает зло, которое мы делаем, и однако по благодати Своей доброты, по милосердию отпускает его. Поэтому и прибавляется: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33311&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2015,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 15, § 2]&lt;/small&gt;

==== § 16 ====
'''1.''' ''СТИХ 16.{{right sidenote| {{библия|Иов|14:16|т=Иов 14:16}}}} — Ты исчислил шаги мои, но щадишь грехи мои.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33313&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2016,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 16, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [20.] ''Грехи наши, чтобы Бог не наказал их, подлежат наказанию покаянием.'' — Бог исчисляет шаги, когда каждое наше дело отмечает для воздаяния. Ибо что обозначается в шагах, если не каждое наше действие? Итак, всемогущий Бог и шаги исчисляет, и грехи щадит, потому что и тонко рассматривает наши дела, и однако их кающимся милосердно отпускает. Он ведь видит ожесточение согрешающих, но однако предваряющей благодатью смягчает его для покаяния.

Итак, грехи исчисляет, когда нас самих обращает к оплакиванию всего сделанного нами. Их милосердно отпускает, потому что когда мы сами себя наказываем, Он отнюдь не судит нас на последнем испытании, по свидетельству Павла, который говорит: ''Если бы мы судили сами себя, то не были бы судимы'' ({{библия|1 Кор|11:31|т=1 Кор. 11:31}}). Поэтому ещё прибавляется: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33314&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2016,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 16, § 2]&lt;/small&gt;

==== § 17 ====
'''1.''' ''СТИХ 17.{{right sidenote| {{библия|Иов|14:17|т=Иов 14:17}}}} — Ты запечатал как бы в мешке&lt;ref&gt;«в свитке» в Синодальном. В еврейском тексте стоит צְרוֹר (tsror) — «свёрток, мешок, сумка»&lt;/ref&gt; преступления мои, но исцелил неправду мою.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33316&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2017,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 17, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [21.] ''Грехи, если не омываются покаянием, из мешка тайны выйдут на публичность суда.'' — Запечатываются как бы в мешке преступления наши, потому что то, что мы внешне делаем, если не омываем вмешательством покаяния, сохраняется в тайне судов Божиих под некоторым сокрытием, чтобы некогда из мешка тайны&lt;ref&gt;В некоторых рукописях: «из тайны печати»; в других: «из мешка тайны»; в изд.: «из печати тайны».&lt;/ref&gt; выйти на публичность суда. Потому и через Моисея говорится: ''Не собрано ли это у Меня и не запечатано ли в сокровищницах Моих? В день отмщения воздам им'' ({{библия|Втор|32:34|т=Втор. 32:34-35}}).

Когда же за зло, которое мы сделали, мы поражаемся бичом наказания и оплакиваем его покаянием, Он запечатывает и исцеляет неправду нашу, потому что и не оставляет её здесь без наказания, и не сохраняет для наказания на суде. Итак, запечатывает преступления, потому что здесь тонко следит за ними, чтобы поразить; исцеляет же, потому что через бич совершенно отпускает их.

Потому и неправду гонителя Своего, которого Он, поверженного на землю, воздвиг,&lt;ref&gt;В некоторых рукописях: «доколе его».&lt;/ref&gt; [Бог] запечатав, исцелил, когда о нём сказал Анании: ''Он есть Мой избранный сосуд, чтобы нести имя Моё пред народами, и царями, и сынами Израилевыми. Ибо Я покажу ему, сколько он должен пострадать за имя Моё'' ({{библия|Деян|9:15|т=Деян. 9:15}}). Кто за прошлые грехи ещё ждал будущих мучений, тот, конечно, держал в сердце запечатанным свой грех. Но, без сомнения, запечатав преступления его, [Бог] исцелил того, кого называл избранным сосудом.

Или, конечно, грехи наши запечатываются в мешке, когда мы зло, которое сделали, всегда обдумываем заботливым сердцем. Ибо что такое сердце человека, если не мешок Божий? Где мы, усердно рассматривая, сколь много согрешаем, носим грехи наши как бы запечатанными в мешке Божием. Разве Давид не держал грех свой запечатанным в мешке, говоря: ''Беззаконие моё я знаю,&lt;ref&gt;В некоторых рукописях: «я познаю».&lt;/ref&gt; и грех мой всегда предо мною'' ({{библия|Пс|50:5|т=Пс. 50:5}})? И так как вины, которые мы познаём, взирая и каясь, благочестивый Творец отпускает нам, правильно после запечатанных в мешке преступлений прибавляется: ''Но исцелил неправду мою''. То есть ясно говоря: для того Ты ныне запечатываешь их, чтобы я, каясь, увидел их, — и чтобы они не явились в воздаянии. Далее следует: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33317&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2017,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 17, § 2]&lt;/small&gt;

=== Искушения и участь душ ===

==== § 18 ====
'''1.''' ''СТИХИ 18, 19.{{right sidenote| {{библия|Иов|14:18|т=Иов 14:18}}}} — Гора, падая, разрушается, и скала переносится с места своего. Воды стирают камни, и наводнением мало-помалу земля истребляется; так и людей Ты губишь.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33319&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2018,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 18, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [22.] ''Одни ниспровергаются внезапными, другие медленными и льстивыми искушениями.'' — Часто бывает, что при падении скал&lt;ref&gt;В некоторых рукописях: «гор».&lt;/ref&gt; камень переносится на другое место; что воды стирают камни, и мало-помалу земля истребляется наводнениями.

Но с великим вниманием следует рассмотреть то, что прибавлено: ''И людей Ты так же губишь''. Ибо что значит сравнение человеческой погибели с падающей горой и перенесённой скалой, со стёртым камнем и истреблённой наводнением землёй, — если не то, что ясно даётся понять: есть два рода искушений?

Один род — тот, что совершается в уме даже праведного человека через внезапное событие: он искушается внезапно, так что его поражает и повергает неожиданный случай, и он видит своё падение не прежде, чем падёт.

Другой же — тот, что мало-помалу приходит в ум и сопротивляющуюся душу заражает мягкими внушениями, и все силы правды в ней истощает не чрезмерностью своей, но непрестанностью.

Итак, поскольку одно искушение часто поражает праведных внезапным нашествием, сказано: ''Гора, падая, разрушается, и скала переносится с места своего''; то есть святой ум, чьим местом была праведность, внезапным порывом переносится к вине.

Опять, поскольку другое искушение мягко вливается в сердце человека и всякую твердыню крепости развращает и истощает, сказано: ''Воды стирают камни'', потому что твёрдость ума поглощают непрестанные и мягкие ласкательства похоти, и медленный и тонкий порок развращает твёрдое и крепкое намерение ума.

Поэтому прибавлено: ''И наводнением мало-помалу земля истребляется.'' Ибо как вливающейся водой мало-помалу истребляется земля, так мягко подкрадывающимся пороком поглощается даже крепкий ум.

Поэтому хорошо прибавлено: ''И людей Ты так же губишь.'' То есть, когда Ты праведным судом попускаешь искушению внезапно овладеть умом того, кто видится стоящим на высоте, Ты делаешь, что гора падает и разрушается; и когда воля изменяется к пороку, скала как бы переносится на другое место; когда же попускаешь медленному и тонкому, но однако непрестанному искушению одолевать умы тех, кто считаются крепкими, воды как бы стирают камни, и наводнением мало-помалу земля истребляется, потому что, без сомнения, мягким внушением побеждённая твёрдость ума размягчается. &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33320&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2018,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 18, § 2]&lt;/small&gt;

'''3.''' [23.] ''Давид, высокая гора, пал внезапным падением. Соломон — подкравшимся мало-помалу обольщением греха.'' — Посмотрим, сколь высокой горой был тот Давид, который мог пророческим духом созерцать столь великие тайны Божии; но посмотрим, сколь внезапным падением он разрушился, когда, прогуливаясь по кровле, возжелал чужую жену и взял её, а мужа её погубил с уроном своего войска ({{библия|2 Цар|11:4|т=2 Цар. 11:4 и след.}}).

Внезапным падением гора пала, когда ум тот, привыкший к небесным тайнам, был побеждён неожиданным искушением и подчинён столь чудовищной мерзости. Итак, скала перенесена с места своего, когда душа пророка, отлучённая от тайн пророчества, пришла к помышлению о мерзостях.

Посмотрим также, как воды стирают камни и наводнением мало-помалу земля истребляется. Соломон, конечно, невоздержанностью в общении с женщинами и их неотступностью доведён был до того, что построил капища идолам ({{библия|3 Цар|11:7|т=3 Цар. 11:7}}); и кто прежде построил храм Богу, неотступной похотью дойдя даже до неверия, не убоялся строить капища идолам. И так случилось, что от непрестанного плотского неистовства он дошёл до неверия ума.

Итак, что же это, если не воды стёрли камень, и наводнением мало-помалу земля истреблена? Ибо при подкрадывающемся мало-помалу влитии греха земля сердца его истекла к истреблению.

Итак, блаженный Иов пусть рассмотрит оба искушения — или внезапное и безмерное, или медленное и более продолжительное; да рассмотрит падения людей и из того, что внешне случается,&lt;ref&gt;В некоторых рукописях: «приключается».&lt;/ref&gt; пусть почерпнёт внутреннее созерцание, говоря: ''Гора, падая, разрушается, и скала переносится с места своего. Воды стирают камни, и наводнением мало-помалу земля истребляется; и людей Ты так же губишь''; то есть, как эти бесчувственные вещи то внезапно рушатся, то мало-помалу истребляются влитой мягкостью вод, так и того, кого Ты создал разумным, Ты или низлагаешь внезапным искушением, или попускаешь истребляться долгим и медленным.

И тотчас ту же разумную тварь изъясняет последующими словами, говоря: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33321&amp;sectio=3&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2018,%20%20%203&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 18, § 3]&lt;/small&gt;

==== § 19 ====
'''1.''' ''СТИХ 20.{{right sidenote| {{библия|Иов|14:20|т=Иов 14:20}}}} — Ты укрепил его ненадолго, чтобы он прошел в вечность.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33323&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2019,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 19, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [24.] ''За краткой жизнью следует вечность.'' — Ненадолго укреплён человек, потому что здесь получил силы жить на краткое время, чтобы пройти в вечность, где предел не заключает его жизни.

Но в этой краткости, где он укреплён, он собирает то,&lt;ref&gt;В некоторых рукописях: «собирает».&lt;/ref&gt; от чего в вечности обретёт или вечную радость, или не избежит уготованных мучений.

Так как он ненадолго укреплён, чтобы пройти в вечность, уместно тотчас прибавляется: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33324&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2019,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 19, § 2]&lt;/small&gt;

==== § 20 ====

'''1.''' ''ТАМ ЖЕ.{{right sidenote| {{библия|Иов|14:20|т=Иов 14:20}}}} — Изменишь лицо его и отошлешь его.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33326&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2020,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 20, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [25.] ''Сколь великое изменение человека в смерти.'' — Лицо человека изменяется, когда вид его стирается смертью.

Отсылается же он потому, что от того, что добровольно держал, понуждается невольно перейти к вечному; и когда приводится к тому, не знает, каково будет оставленное — то, о чём он долго прилагал попечение.

Поэтому и прибавляется: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33327&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2020,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 20, § 2]&lt;/small&gt;

==== § 21 ====
'''1.''' ''СТИХ 21.{{right sidenote| {{библия|Иов|14:21|т=Иов 14:21}}}} — Благородны ли будут сыновья его, или неблагородны, он не узнает.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33329&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2021,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 21, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [26.] ''Души святых, видя Бога, не остаются в неведении о том, что вне их; иначе — с другими.'' — Ибо как те, кто ещё живут, не знают, в каком месте находятся души умерших, так умершие не знают, как устрояется жизнь во плоти живущих после них, потому что и жизнь духа далека от жизни плоти; и как телесное и бестелесное различны по роду, так и по познанию.

Впрочем, этого нельзя думать о святых душах, ибо те, которые внутри созерцают славу всемогущего Бога, непременно знают и всё, что вовне.

Но блаженный Иов утверждает о плотских, которые питают к сыновьям особенную любовь, что после они не знают того, что здесь сильно любили: те, кого всегда утомляла забота о них, не знают, благородны ли их сыновья или неблагородны.

Впрочем, если понимать это духовно, не без основания именем сыновей обозначаются дела; как о женщине Павел говорит: ''Спасётся через чадородие'' ({{библия|1 Тим|2:15|т=1 Тим. 2:15}}). Ибо женщина, которая, стремясь к воздержанию, отнюдь не рождает детей, не будет лишена спасения, но через чадородие, говорится, спасается, потому что через совершение добрых дел&lt;ref&gt;В некоторых рукописях: «через преуспеяние»; в других: «через совершение».&lt;/ref&gt; приобщается вечному спасению.

Итак, благородные сыновья — правые дела, а неблагородные — дела порочные. И часто человек старается с добрым намерением делать доброе; но однако из-за многого, что подкрадывается, неизвестно, как его дела оцениваются у всемогущего Бога.

Итак, благородны ли сыновья его, или неблагородны, он не знает, потому что, обсуждённые тонким испытанием, одобряются ли его дела или отвергаются, он не ведает. И здесь человек находится в скорби труда, и туда ведётся в страхе неизвестности.

Поэтому ещё о самом труде настоящей жизни прибавляется: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33330&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2021,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 21, § 2]&lt;/small&gt;

==== § 22 ====
'''1.''' ''СТИХ 22.{{right sidenote| {{библия|Иов|14:22|т=Иов 14:22}}}} — Впрочем, плоть его, доколе живет, будет болеть, и душа его о себе самой будет сетовать.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33332&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2022,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 22, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [27.] ''Услаждающиеся плотскими удовольствиями испытывают большие скорби от плоти.'' — О супругах Павел говорит: ''Впрочем, таковые будут иметь скорби по плоти'' ({{библия|1 Кор|7:28|т=1 Кор. 7:28}}). Но скорби по плоти здесь могут терпеть и те, кто уже живут духовно.

Итак, почему скорбь плоти приписывается супругам как бы особенно, если она недалека и от жизни духовных, — если не потому, что большие скорби от плоти чаще принимают те, кто услаждается плотскими удовольствиями?

Хорошо же говорится: ''И душа его о себе самой будет сетовать'', потому что всякий, кто желает радоваться в себе, самим тем уже находится в плаче, что отступил от истинной радости. Ибо истинная радость ума есть Творец.

Итак, достойно, чтобы в себе всегда находил скорби человек, который, оставив Творца, искал радости в себе.

Далее следует: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33333&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2022,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 22, § 2]&lt;/small&gt;

=== Елифаз и клевета еретиков (Иов 15) ===

==== § 23 ====

'''1.''' ''ГЛАВА XV, СТИХИ 1, 2.{{right sidenote| {{библия|Иов|15:1|т=Иов 15:1}}}} — И отвечал Елифаз Феманитянин, и сказал: неужели мудрый будет отвечать, как бы говоря на ветер, и наполнит жаром утробу свою?'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33335&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2023,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 23, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [28.] ''Злые считают слова добрых не суждениями разума, но стрекалами ярости.'' — Мы уже часто говорили, что блаженный Иов представляет образ святой вселенской Церкви, а друзья его — образ еретиков, которые, как бы защищая Господа, находят повод к глупым речам и обрушивают на добрых оскорбительные слова.

Им всё, что чувствуют верные, не нравится, как бы произнесённое на ветер. Поэтому теперь говорится: ''Неужели мудрый будет отвечать, как бы говоря на ветер?''

Они и слова добрых считают не голосом разума, но стрекалами ярости. Поэтому и прибавляется: ''И наполнит жаром утробу свою.'' Ибо то, что они знают, что говорят оскорбительно, они всегда стараются, как сказано, прикрыть защитой Господа. Поэтому Елифаз прибавляет: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33336&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2023,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 23, § 2]&lt;/small&gt;

==== § 24 ====

'''1.''' ''СТИХ 3.{{right sidenote| {{библия|Иов|15:1|т=Иов 15:1}}}} — Ты обличаешь словами того, кто не равен тебе, и говоришь то, что тебе не полезно.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33338&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2024,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 24, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [29.] ''Когда еретики не находят истинного, что могли бы порицать, они измышляют ложное.'' — Они считают, что никто не имеет страха Господня, кроме того, кого они смогли привлечь к глупости своего исповедания.&lt;ref&gt;В некоторых рукописях: «доверия».&lt;/ref&gt;

Поэтому прибавляет: — СТИХ 4. — ''Сколько от тебя зависит, ты уничтожил страх и отнял молитвы пред Богом.'' «Отнял» говорится вместо «отъял», как если бы он прямо сказал: надеясь на свою праведность, ты презираешь умолять благодать Творца твоего.

Ибо когда еретики не находят истинного зла против добрых, они измышляют то, что могли бы обличать, чтобы казаться праведными, и часто доходит до открытых оскорбительных слов. Поэтому ещё прибавляется: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33339&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2024,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 24, § 2]&lt;/small&gt;

==== § 25 ====
'''1.''' ''СТИХ 5.{{right sidenote| {{библия|Иов|15:5|т=Иов 15:5}}}} — Ибо нечестие твое научило уста твои, и ты подражаешь языку богохульников.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33341&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2025,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 25, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [30.] ''Под видом заботы о чести Божией они умаляют Его благость.'' — Нечестие научает уста, когда из злой жизни зачинается то, что говорится худшего.

А так как блаженный Иов был тем свободнее в устах,&lt;ref&gt;В некоторых рукописях: «тем свободен был от страха».&lt;/ref&gt; чем праведнее в деле, он от друзей своих, носящих образ еретиков, порицается и за нечестивую жизнь, и за дерзкие уста, чтобы говорилось: ''Ибо нечестие твоё научило уста твои.'' Как если бы ему прямо было сказано: то, что ты превратно говоришь, ты вынес из ещё более превратной жизни&lt;ref&gt;В некоторых рукописях: «и от более превратной».&lt;/ref&gt;.

Часто же еретики, как бы почитая Бога, противоречат Его Таинству и думают, что проявят смирение, если станут отрицать истину. Ибо есть некоторые, которые думают, что наносят Богу оскорбление, если исповедуют, что Он принял истинную плоть, или если поверят, что Он истинно мог умереть за нас плотью.

И когда стараются воздать Богу как бы более чести,&lt;ref&gt;Слово «чести» отсутствует в некоторых рукописях.&lt;/ref&gt; вынуждены отрицать то, что по праву восхваляет Его благость. Что же в похвале Его любви сильнее: Он ради нас сделал Себе достойным для восприятия то,&lt;ref&gt;В новейших изданиях вставлено «восприятием»; мы исключили это слово по рукописям.&lt;/ref&gt; что Он видит недостойным.

Святая же Церковь исповедует истинную плоть Его и истинную смерть. Но еретики считают, что, говоря это, она наносит Богу оскорбление. Потому здесь и сказано: ''И ты подражаешь языку богохульников.'' И если в этом мире её постигает беда, они говорят, что это происходит с ней из-за того самого исповедания. Поэтому ещё прибавляется: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33342&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2025,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 25, § 2]&lt;/small&gt;

==== § 26 ====
'''1.''' ''СТИХ 6.{{right sidenote| {{библия|Иов|15:6|т=Иов 15:6}}}} — Осудит тебя рот твой, а не я, и уста твои ответят тебе.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33344&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2026,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 26, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [31.] ''Безумствуют, будто исповедание правой веры наказывается бичами бедствий.'' — Так как они думают, что бедствия проистекают из неверного исповедания,&lt;ref&gt;В некоторых рукописях: «из уст исповедания».&lt;/ref&gt; то утверждают, что его же уста отвечают ему, — так что грех его речи оказывается причиной бича.

Иногда же они хотят как бы рассуждая подавить её. Поэтому Елифаз пытается обличать блаженного Иова как бы от разума, говоря: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33345&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2026,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 26, § 2]&lt;/small&gt;

==== § 27 ====
'''1.''' ''СТИХИ 7, 8.{{right sidenote| {{библия|Иов|15:7|т=Иов 15:7}}}} — Разве ты первым человеком родился и прежде холмов создан? Разве ты слышал совет Божий, и будет ли мудрость Его ниже тебя?'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33347&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2027,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 27, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [32.] ''Делая вид, что защищают славу Божию, заботятся о своей.'' — Как если бы он сказал яснее: ты, рассуждающий о вечном,&lt;ref&gt;В некоторых рукописях: «что о вечном говоришь?»&lt;/ref&gt; подумай, что ты временный; ты, спорящий о Его мудрости, подумай, что ты не знаешь Его совета.

Но так как еретики берутся защищать Господа, чтобы казаться учёными, и, делая вид, что защищают славу Божию, дают людям знать о своём знании, — то это подтверждают и сами слова, прибавленные Елифазом, который начал говорить о премудрости Божией, но тотчас ниспал к своей гордости, говоря: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33348&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2027,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 27, § 2]&lt;/small&gt;

'''3.''' ''СТИХ 9.{{right sidenote| {{библия|Иов|15:7|т=Иов 15:7}}}} — Что ты знаешь, чего мы не знаем? что ты разумеешь, чего мы не разумеем?'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33349&amp;sectio=3&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2027,%20%20%203&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 27, § 3]&lt;/small&gt;

'''4.''' ''Эти слова ясно показывают, из какой надменности ума исходит всё, что звучит как бы в защиту Господа.'' — Далее следует: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33350&amp;sectio=4&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2027,%20%20%204&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 27, § 4]&lt;/small&gt;

==== § 28 ====

'''1.''' ''СТИХ 10.{{right sidenote| {{библия|Иов|15:7|т=Иов 15:7}}}} — И старцы и древние есть между нами, гораздо старше отцов твоих.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33352&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2028,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 28, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [33.] ''Ложно льстят себе учением и согласием древних отцов.'' — Что все еретики вышли из святой вселенской Церкви, свидетельствует Иоанн, который говорит: ''Они вышли от нас, но не были наши'' ({{библия|1 Ин|2:19|т=1 Ин. 2:19}}).

Но чтобы то, что они утверждают, можно было как бы от древности внушить глупым умам людей, они свидетельствуют, что имеют древних отцов, и самих учителей Церкви называют наставниками своего исповедания.

И, презирая нынешних проповедников, они ложной самонадеянностью хвалятся учением древних отцов, чтобы то, что сами говорят, выдавать за учение, которое и древние отцы содержали, — дабы то, чего не могут утвердить правотой, как бы подтвердить их авторитетом.

А так как написано: ''Господь, кого любит, того наказывает; бьёт же всякого сына, которого принимает'' ({{библия|Евр|12:6|т=Евр. 12:6}}), часто святая Церковь в этой жизни бедствует от многих напастей, а жизнь отверженных настолько оставляется без бича, насколько не соблюдается ни для каких наград.

Но, видя скорби святой Церкви, еретики презирают её и подозревают, что она поражается столькими бичами по заслуге порочного исповедания.&lt;ref&gt;В некоторых рукописях просто: «исповедания».&lt;/ref&gt; Поэтому ещё прибавляется: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33353&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2028,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 28, § 2]&lt;/small&gt;

==== § 29 ====
'''1.''' ''СТИХ 11.{{right sidenote| {{библия|Иов|15:11|т=Иов 15:11}}}} — Разве велико для Бога утешить тебя? Но злые слова твои препятствуют этому.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33355&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2029,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 29, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [34.] ''Презирают страждущую Церковь.'' — Как бы прямо говоря ему: если бы ты исправил исповедание веры, ты давно мог бы иметь избавление от бичей. Далее следует: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33356&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2029,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 29, § 2]&lt;/small&gt;

==== § 30 ====
'''1.''' ''СТИХ 12.{{right sidenote| {{библия|Иов|15:12|т=Иов 15:12}}}} — Что возносит тебя сердце твоё, и, как бы помышляя о великом, у тебя ошеломлённый взгляд?'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33358&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2030,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 30, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [35.] ''Насмехаются над созерцанием святых, никогда его не испытав.''

Часто ум праведных так возносится к созерцанию горнего, что внешне лицо их кажется ошеломлённым.

Но так как еретики не знают, что эта сила созерцания совершается втайне, они думают, что это делается праведными и право мудрствующими более по лицемерию, чем по истине, потому что не подозревают, что то, чего сами не могут иметь, истинно присуще другим. Далее следует: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33359&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2030,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 30, § 2]&lt;/small&gt;

==== § 31 ====
'''1.''' ''СТИХ 13.{{right sidenote| {{библия|Иов|15:13|т=Иов 15:13}}}} — Что надмевается против Бога дух твой, что произносишь устами твоими такие речи?'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33361&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2031,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 31, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [36.] ''Слова праведных и неправедных часто сходны, но сердце различно. Еретики к ложному примешивают нечто истинное, что не должно отвергать.'' — Часто праведные, удручённые какими-либо нуждами, понуждаются исповедать свои дела, что сделал блаженный Иов, которого после праведности подавляли бичи; но когда их слова слышат неправедные, они думают, что они произнесены скорее по гордости, чем по истине.

Ибо они судят о словах праведных по своему сердцу и не думают, что добрые слова могут быть сказаны смиренно. Ибо как тяжка вина — человеку присваивать себе то, чего нет, так часто нет никакой вины, если он смиренно говорит доброе, что есть.

Оттого часто бывает, что праведные и неправедные имеют слова сходные, но сердце далеко несходное: и теми словами, которыми Господь оскорбляется от неправедных, теми же Он умилостивляется праведными.

Ибо фарисей, войдя в храм, говорил: ''Пощусь два раза в неделю, даю десятую часть из всего, что приобретаю'' ({{библия|Лк|18:12|т=Лк. 18:12}}); но мытарь вышел более оправданным, чем тот.

Также царь Езекия, удручённый телесной болезнью, когда дошёл до конца жизни, умилённый в молитве сказал: ''Умоляю Тебя, Господи, вспомни, что я ходил пред Тобою в истине и с совершенным сердцем'' ({{библия|Ис|38:3|т=Ис. 38:3}}). И однако Господь не презрел этого исповедания совершенства и не отверг того, кого вскоре услышал в молитвах.

Вот фарисей оправдывал себя в деле, а Езекия утверждал себя праведным даже в помышлении, и чем тот оскорбил Господа, тем этот Его умилостивил. Почему же это, как не потому, что всемогущий Бог взвешивает слова каждого по помышлениям, и в Его ушах не горды те слова, которые произносятся смиренным сердцем?

Поэтому блаженный Иов, когда сказал о своих делах, никоим образом не надмился против Бога, потому что то, что он истинно делал, он сказал смиренно.

Но еретики имеют обыкновение к словам своих заблуждений примешивать нечто истинное, и друзья блаженного Иова, хотя в порицании его во всём заблуждаются, могут однако говорить и нечто истинное, чему научились из постоянного общения с ним.

Если бы все их слова надлежало отвергать, апостол Павел отнюдь не привёл бы изречение Елифаза, говоря: ''Он уловляет мудрых в лукавстве их'' ({{библия|1 Кор|3:19|т=1 Кор. 3:19}}).

Итак, поскольку и то, что они говорят верно по смыслу, они говорят неверно по намерению — против блаженного Иова, — мы в их словах должны и отвергать нерассудительность, и исследовать правоту. Далее следует: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33362&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2031,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 31, § 2]&lt;/small&gt;

=== Нечистота человека и гордость ===

==== § 32 ====

'''1.''' ''СТИХ 14.{{right sidenote| {{библия|Иов|15:14|т=Иов 15:14}}}} — Что такое человек, чтобы быть ему непорочным?'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33364&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2032,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 32, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [37.] ''Человек, происшедший из земли и от жены, как может быть без пятна?''

Ибо самим тем, что он называется человеком, выражается земной и немощный: человек ведь назван от земли. И как может быть без пятна тот, кто по своей воле ниспал в немощь, сделанный из земли?
Где и прибавляется:

ТАМ ЖЕ. — ''И чтобы явился праведным рожденный от жены''. Ибо первую неправду мужу поднесла жена в раю. Итак, как явится праведным тот, кто рожден от той, которая была подательницей неправды? Далее следует: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33365&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2032,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 32, § 2]&lt;/small&gt;

==== § 33 ====

'''1.''' ''СТИХ 15.{{right sidenote| {{библия|Иов|15:15|т=Иов 15:15}}}} — Вот, среди святых Его никто не чужд изменения, и небеса нечисты в очах Его.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33367&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2033,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 33, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [38.] ''Один Бог чужд изменяемости.''

Именем небес он повторил то, что прежде обозначил наименованием святых. Ибо о тех же святых написано: ''Небеса проповедуют славу Божию'' ({{библия|Пс|18:1|т=Пс. 18:1}}). Они по природе все в самих себе имеют собственную изменяемость; но так как всегда усердно желают прилепляться к неизменяемой истине,&lt;ref&gt;В некот. рукописях: «к неизменяемости»; в других: «к неизменяемой истине».&lt;/ref&gt; прилепляясь, достигают того, чтобы стать неизменяемыми. И когда всем чувством держатся ее, некогда получают, возведенные выше самих себя, преодолевать свою изменяемость.

Ибо что такое изменяемость, если не некая смерть? Она, изменяя какую-либо вещь в другую, как бы убивает то, что было, чтобы началось то, чего не было. И о Творце всего написано: ''Который один имеет неизменяемость''&lt;ref&gt;В некот. рукописях: «бессмертие».&lt;/ref&gt; ({{библия|1 Тим|6:16|т=1 Тим. 6:16}}), потому что, конечно, в Самом Себе один неизменяем. О Нем через Иакова говорится: ''У Которого нет изменения и ни тени перемены'' ({{библия|Иак|1:17|т=Иак. 1:17}}). Ибо сама изменяемость есть тень, которая как бы помрачила бы свет, если бы изменяла его какими-либо переменами. Но так как в Боге нет изменяемости, никакая тень перемены не пресекает Его света.

Хорошо же говорится: ''Небеса нечисты в очах Его'', потому что сами по себе пред строгим судом Божиим даже те не могут быть совершенно чисты, которые становятся проповедниками чистоты, по свидетельству Иоанна, который говорит: ''Если говорим, что не имеем греха, — обманываем самих себя'' ({{библия|1 Ин|1:8|т=1 Ин. 1:8}}). Итак, если между святыми Его никто не чужд изменения и небеса нечисты в очах Его, кто сам в себе будет полагаться на дело праведности? Поэтому и прибавляется: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33368&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2033,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 33, § 2]&lt;/small&gt;

==== § 34 ====

'''1.''' ''СТИХ 16.{{right sidenote| {{библия|Иов|15:16|т=Иов 15:16}}}} — Тем более мерзок и нечист человек, пьющий беззаконие, как воду.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33370&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2034,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 34, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [39.] ''Злые дела наши — еще и нечестивые, а добрые — несовершенные и бесполезные.''

Тот, кто прежде отрицал, что человек сам по себе может быть непорочным и праведным, называет его нечистым и неправедным: нечистым — из-за пятна греха, неправедным — из-за несовершенства жизни.

Впрочем, это можно понять и иначе. Иногда порочный человек, по-видимому, делает нечто правое, но тем, что неправедно, разрушается и то, что в нем право. И так как злые дела весьма неугодны Богу, не угодны и те, которые кажутся добрыми. Итак, кто в злых делах своих мерзок Богу, тот в добрых бесполезен: пока он показывает себя Богу отвратительным через порочные дела, не нравится Ему и то, что кажется правым.

Хорошо же говорится: ''Кто пьет беззаконие, как воду''. Ибо то, что едят, глотается с задержкой, потому что жуется, чтобы быть проглоченным. А то, что пьют, не имеет задержки для глотания, насколько не имеет и необходимости для жевания. Итак, грех, поскольку совершается глупым человеком без всякого обдумывания, как бы пьется как вода. Ибо так как он делает недозволенное без страха, он как бы глотает питье неправды без препятствия. Далее следует: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33371&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2034,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 34, § 2]&lt;/small&gt;

==== § 35 ====

'''1.''' ''СТИХ 17.{{right sidenote| {{библия|Иов|15:17|т=Иов 15:17}}}} — Я покажу тебе, слушай меня; что видел, расскажу тебе.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33373&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2035,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 35, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [40.] ''Гордые, чем выше возносятся разумением, тем тяжелее падают гордостью.''

Все надменные имеют то свойство, что, когда заметят в себе хоть малую правоту,&lt;ref&gt;В рукописях: «малое».&lt;/ref&gt; делают из неё повод для гордости. И чем выше они разумом поднимаются над собой, тем глубже от надменности падают в яму гордости: считают себя ученее ученых, требуют почтения от лучших и властно берутся учить более праведных.

Поэтому теперь говорится: ''Я покажу тебе, слушай меня''. И так как с меньшей властью учит тот, кто говорит слышанное, чем тот, кто говорит виденное, Елифаз, чтобы присвоить себе большую власть,&lt;ref&gt;В некот. рукописях: «присваивает».&lt;/ref&gt; говорит: ''Что видел, расскажу тебе''.

А так как иногда еретики ссылаются на своих осуждённых отцов и однако их мнения как бы с властью произносят, за глупость которых справедливо осуждаются, — правильно присоединяется сама дерзость еретиков, когда говорится: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33374&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2035,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 35, § 2]&lt;/small&gt;

==== § 36 ====

'''1.''' ''СТИХ 18.{{right sidenote| {{библия|Иов|15:18|т=Иов 15:18}}}} — Мудрецы исповедуют и не скрывают отцов своих.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33376&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2036,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 36, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [41.] ''Сколь неразумно еретики величают мудрыми тех, кого имели учителями заблуждения.''

Они и восхваляют их, и хвалятся, что они как бы одни предстояли Церкви.&lt;ref&gt;В некот. рукописях прибавляется: «принесли пользу».&lt;/ref&gt; Поэтому еще прибавляется: 

СТИХ 19. — ''Которым одним дана земля, и не проходил чужой чрез них''. Они думают, что одним их отцам дана земля, потому что считают, что одни учители их заблуждений истинно управляли Церковью.

Кто же называется чужим, если не ангел-отступник? Поэтому и через Псалмопевца о всех вместе злых духах говорится: ''Ибо чужие восстали на меня, и сильные ищут души моей'' ({{библия|Пс|53:5|т=Пс. 53:5}}). Итак, еретики, поскольку думают, что сердца их учителей не были подчинены ангелу-отступнику, отрицают, что чрез них проходил чужой. А для этого чужого пройти чрез каждого — значит вложить в сердце его нечестивые помышления.

Поэтому и голосом пророка о злых духах против стоящей души говорится: ''Говорили душе твоей: наклонись, чтобы нам пройти'' ({{библия|Ис|51:23|т=Ис. 51:23}}). Но Елифаз Феманитянин хочет, чтобы его слушали, когда он рассказывает. Он знает многое, что должно быть сказано, но не знает, чего не должно было говорить блаженному Иову.

Послушаем же суждения, которые он произнёс против блаженного Иова. Ибо мы должны взвешивать не кому, а только что он сказал. Далее следует: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33377&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2036,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 36, § 2]&lt;/small&gt;

==== § 37 ====

'''1.''' ''СТИХ 20.{{right sidenote| {{библия|Иов|15:20|т=Иов 15:20}}}} — Во все дни свои нечестивый гордится.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33379&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2037,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 37, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [42.] ''Избранные оканчивают жизнь в смирении, отверженные — в гордости.''

И избранные иногда в некоторых своих помышлениях&lt;ref&gt;В некот. изд.: «искушениях».&lt;/ref&gt; и делах гордятся. Но так как они избранные, они не могут гордиться во все дни свои, потому что прежде, чем окончат жизнь, обращают сердца от гордости к страху смирения. 

Нечестивый же во все дни свои гордится, потому что так оканчивает жизнь, что отнюдь не оставляет гордости. Он видит, что временно цветёт, и не думает о том, куда ведётся в вечность. В жизни плоти полагает уверенность и думает, что долго пребудет то, что ныне держит. 

Укрепляется в гордости ум, всякого ближнего он презирает. О том, как внезапно подкрадывается смерть, никогда не думает; о том, как зыбко его благополучие, никогда не размышляет. Если бы он видел ненадежность бегущей жизни, он отнюдь не принимал бы ненадежное за надежное. Поэтому хорошо прибавляется: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33380&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2037,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 37, § 2]&lt;/small&gt;

=== Нечестивый в страхе и теснотах ===

==== § 38 ====

'''1.''' ''ТАМ ЖЕ.{{right sidenote| {{библия|Иов|15:20|т=Иов 15:20}}}} — И число лет его тиранства неизвестно.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33382&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2038,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 38, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [43.] ''Смерть должно бояться, потому что ее нельзя предвидеть.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33383&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2038,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 38, § 2]&lt;/small&gt;

'''3.''' ''Ибо он отнюдь не должен был бы гордиться, даже если бы мог точно знать число своих лет, чтобы, зная, сколько проживет, заранее понимать, когда ему оставить гордость. Но так как настоящая жизнь всегда ненадежна, подкрадывающаяся смерть тем более должна быть страшна, что никогда нельзя ее предвидеть.'' — Хорошо же гордость нечестивого называет тиранством. Ибо собственно тираном называется тот, кто в сообществе граждан господствует не по праву.

Но должно помнить, что всякий гордый по своей мере проявляет тиранство. Ибо то, что один делает в государстве — через полученную власть сана, — иной делает в провинции, иной в городе, иной в собственном доме, а иной через скрытую злобу — у себя в помышлении. И Господь смотрит не на то, сколько зла кто может сделать, но сколько хочет. И когда нет власти вовне, тот, кем владеет неправда, в самом себе уже тиран, потому что хотя внешне не притесняет ближних, однако внутренне желает иметь власть, чтобы притеснять.

И так как всемогущий Бог взвешивает сердца, уже в Его очах нечестивый сделал то, что замыслил. А Творец наш для того хотел сокрыть от нас конец наш, чтобы, будучи неуверены, когда умрем, всегда оказывались готовыми к смерти.&lt;ref&gt;В некоторых рукописях: «должны приходить готовыми к смерти»; в других: «должны оказываться готовыми».&lt;/ref&gt; Поэтому правильно после того, как сказано: Во все дни свои нечестивый гордится, прибавляется: И число лет его тиранства неизвестно. То есть прямо сказано: зачем превозноситься, словно [его участь] надёжна, тому, чья жизнь обречена на неопределённость?

Но всемогущий Бог не только хранит для худо поступающих будущие наказания. Он и здесь, где они согрешают, опутывает их сердца наказаниями — чтобы они самим тем, чем грешат, поражали самих себя. Потому, всегда трепеща и всегда подозревая, они боятся потерпеть от других то зло, которое, как помнят, сами сделали другим. Далее об этом нечестивом прибавляется: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33384&amp;sectio=3&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2038,%20%20%203&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 38, § 3]&lt;/small&gt;

==== § 39 ====

'''1.''' ''СТИХ 21.{{right sidenote| {{библия|Иов|15:21|т=Иов 15:21}}}} — Звук ужаса всегда в ушах его; и во время мира он подозревает козни.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33386&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2039,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 39, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [44.] ''Простота сердца — самая неприступная крепость.'' — Нет ничего счастливее простого сердца: являя другим невинность, оно не боится ничего претерпеть от них. Ибо оно имеет как бы некую крепость силы — свою простоту. И не подозревает, что потерпит зло, потому что не знает за собой вины.

Поэтому хорошо через Соломона говорится: ''В страхе Господнем — надежда крепости'' ({{библия|Притч|14:26|т=Притч. 14:26}}). Он же опять говорит: ''Спокойное сердце — как непрерывный пир'' ({{библия|Притч|15:15|т=Притч. 15:15}}). Ибо само спокойствие безопасности есть как бы непрерывное подкрепление.

Напротив, порочный ум всегда в трудах, потому что или замышляет зло, которое причинит, или боится, чтобы оно не было причинено ему другими. И что бы он ни замышлял против ближних, того же боится, что замышляется против него ближними. Он становится отовсюду подозрительным, отовсюду трепещущим. Всякий приходящий на память считается ищущим враждебного. Итак, у кого нет безмятежного покоя, у того, без сомнения, звук ужаса всегда в ушах.

И часто случается,&lt;ref&gt;В рукописях здесь значительные разночтения; общий смысл: «часто случается, что ближний говорит с ним просто, не замышляя ничего враждебного».&lt;/ref&gt; что ближний его говорит с ним просто, не замышляя ничего враждебного. Но даже когда мир, он подозревает козни, потому что кто всегда поступает коварно, тот не думает, что с ним поступают просто. И так как написано: ''Нечестивый, когда придет в глубину грехов, пренебрегает'' ({{библия|Притч|18:3|т=Притч. 18:3}}), — окутанный тьмою своей неправды, он уже отчаивается в свете. Поэтому и следует: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33387&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2039,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 39, § 2]&lt;/small&gt;

==== § 40 ====

'''1.''' ''СТИХ 22.{{right sidenote| {{библия|Иов|15:22|т=Иов 15:22}}}} — Не верит, что может возвратиться из тьмы к свету, осматриваясь вокруг на меч.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33389&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2040,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 40, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [45.] ''Нечестивый, отчаявшись в спасении, всегда возрастает в нечестии.'' — Ибо, считая, что его отовсюду поражают козни, отчаявшись в спасении, он всегда возрастает в нечестии. Иногда же этот порочный и на высшие суды взирает и боится, что они придут на него. Но когда ищет прибытка настоящей жизни, те самые суды, которых начал бояться, побежденный безумием корыстолюбия, презирает. И хотя думает, что может умереть в грехе, однако от греха не отстает. Поэтому и прибавляется: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33390&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2040,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 40, § 2]&lt;/small&gt;

==== § 41 ====

'''1.''' ''СТИХ 23.{{right sidenote| {{библия|Иов|15:23|т=Иов 15:23}}}} — Когда пойдет искать хлеба, знает, что в руке его день тьмы.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33392&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2041,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 41, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [46.] ''Хотя боится быть пораженным, всегда умножает то, чем поражается.'' — Под хлебом принимается прибыток настоящей жизни, а под днем тьмы — время отмщения. Итак, в деле своем иногда этот порочный усматривает присутствующий гнев вышнего Судии; но не отвращается от зла, чтобы и самому можно было избежать его погибели.

При обвиняющей же его совести он боится быть пораженным, но однако всегда умножает то, чем поражается. Он пренебрегает своим возвращением,&lt;ref&gt;В некоторых рукописях: «ибо презирает».&lt;/ref&gt; отчаивается в прощении, гордится в вине; но однако свидетеля своего нечестия имеет внутри — страх. И хотя кажется, что он внешне дерзко делает злое, однако об этом в самом себе понуждается трепетать.

Поэтому написано: Так как нечестие боязливо, оно дает свидетельство осуждению ({{библия|Прем|17:10|т=Прем. 17:10}}), потому что когда кто совершает недозволенное, страшится того, что делает; и открытый свидетель осуждения — сам страх нечестия: ибо он и боится того, что делается, и однако зло, которого боится, не побеждается. О чем еще прибавляется: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33393&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2041,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 41, § 2]&lt;/small&gt;

==== § 42 ====

'''1.''' ''СТИХ 24.{{right sidenote| {{библия|Иов|15:24|т=Иов 15:24}}}} — Устрашит его бедствие, и теснота окружит его, как царя, приготовившегося к битве.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33395&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2042,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 42, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [47.] ''Сколькими теснотами окружен тот, кто оставляет путь истины — спутницу безопасности. Ровен путь истины; тернист путь лжи.'' — Во всем, что делает нечестивый, он окружен бедствием и теснотой, потому что сердце его смущается тревогой&lt;ref&gt;В некоторых рукописях: «и бедствием»; в других: «и подозрением».&lt;/ref&gt; и подозрением.

Один тайно желает силой похитить чужое, и трудится в помышлениях, как бы не быть уличенным. Другой, оставив истину, решает лгать, чтобы обмануть ум слушающих. Но сколь велик труд — заботливо остерегаться, чтобы сам обман его не был обнаружен? Ибо он представляет пред очами, что ему могут ответить знающие истину, и с великим размышлением обдумывает, как через доводы лжи преодолеть доказательства истины. Он отовсюду себя прикрывает и против того, где может быть уличен, ищет ответ, похожий на истину, — тот, кто, если бы захотел сказать правду, мог бы сделать это без труда. Ибо ровен путь истины, а тяжек путь лжи.

Поэтому и через пророка говорится: Приучили язык свой говорить ложь, трудились, поступая нечестиво ({{библия|Иер|9:5|т=Иер. 9:5}}). Итак, хорошо говорится: Устрашит его бедствие, и теснота окружит его, потому что он в самом себе изнемогает в труде страха,&lt;ref&gt;В некоторых рукописях: «в труде ума»; в других: «в труде страха».&lt;/ref&gt; оставив путь истины — спутницу безопасности.

Он хорошо сравнивается с царем, приготовившимся к битве, потому что в самом зле, которое делает, он и устрашается, и спешит, и по совести трепещет, и по желанию задыхается, боится и гордится, страшится подозрений и ум возносит дерзостью. Должно также помнить, что царь, приготовившийся к битве, так подозрителен к врагу, что боится и самого войска, которое ведет,&lt;ref&gt;Так в рукописях; в издании: «чтобы боялся и самого войска, которое ведет».&lt;/ref&gt; как бы оно не поколебалось, как бы через оставление воинов не подставиться стрелам врагов.

Итак, нечестивый окружается теснотой, как царь, приготовившийся к битве, потому что, делая ложное, говоря ложное, боится, как бы не потерять своих воинов, то есть доводов лжи, и не подставиться стрелам истины, если ему вдруг не хватит того, что он противопоставит из обмана. Но хотя душа трепещет, хотя совесть обвиняет, нечестивый однако побеждается своей похотью и, подавив страх, черпает дерзость из нечестий. И часто, даже представляя уму отмщение, он восстает против Бога, решается терпеть от Него какие угодно бедствия, лишь бы здесь, пока может, делать все, что нравится. Поэтому и прибавляется: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33396&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2042,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 42, § 2]&lt;/small&gt;

==== § 43 ====

'''1.''' ''СТИХИ 25, 26.{{right sidenote| {{библия|Иов|15:25|т=Иов 15:25}}}} — Ибо он простер против Бога руку свою и против Вседержителя укрепился. Побежал против Него с поднятой шеей, и тучной выей вооружился.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33398&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2043,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 43, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [48.] ''Воле порочных иногда Бог по милосердию противится, а иногда во гневе попускает ей исполниться.'' — Это яснее можно понимать о самой главе нечестивых, то есть об Антихристе, который, поднимая руку против Бога, называется укрепляющимся, потому что на малое время попускается ему возвыситься,&lt;ref&gt;В некоторых рукописях: «чтобы».&lt;/ref&gt; чтобы, насколько ненадолго попускается ему славиться, настолько в вечности он был наказан более жестоко.

Но так как члены его — все нечестивые, то, что в конце мира он тогда будет делать один как единственный, посмотрим, каким образом ныне совершается отдельными злыми. Ибо есть некоторые, которые, если и пытаются иногда делать что-либо против суда всемогущего Бога, сокрушенные самой невозможностью исполнения своей воли, обращают взор на самих себя и возвращаются к Тому, Кого хотели презреть; и те, кто могли бы далеко отойти, если бы могли исполнить, что хотели, иногда тем и спасаются, что не могли исполнить того, чего нечестиво хотели. Поэтому, приведенные к себе, они видят, каково их состояние, и оплакивают, что хотели противного истине.&lt;ref&gt;В некоторых рукописях: «хотели противиться истине»; в других: «хотели противного воле».&lt;/ref&gt;

И есть некоторые, которым то, что они порочно желают против Бога, по праведному суду Божию попускается исполнить еще нечестивее. И когда их воспламеняет злоба, укрепляет могущество, они уже тем менее могут познать самих себя в заблуждении, чем более через могущество всегда увлекаются вне себя в обилии вещей.

О намерении их теперь говорится: Ибо он простер против Бога руку свою и против Вседержителя укрепился. Простирать против Бога руку — значит в порочном делании, презрев суды Божии, упорствовать. И так как тогда Бог более гневается, когда попускает исполниться тому, что не должно было даже зарождаться в помышлении, этот нечестивый укрепляется против Вседержителя, потому что ему попускается преуспевать в его злом деле, так что он и делает порочное, и однако живет счастливо. О нем еще прибавляется: Побежал против Него с поднятой шеей. &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33399&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2043,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 43, § 2]&lt;/small&gt;

'''3.''' [49.] ''Сколь велика дерзость надменных богачей в порочных делах.'' — Бежать против Бога с поднятой шеей — значит дерзостно совершать то, что неугодно Творцу. О нем правильно говорится: Побежал, то есть в злом деле не имел препятствия от бедствия. О нем еще прибавляется: И тучной выей вооружился.

Тучная выя — это богатая гордость, как бы подпертая многими туками,&lt;ref&gt;В некоторых рукописях: «как бы многими плотскими защищенная».&lt;/ref&gt; то есть многими плотскими благами. Итак, могущественный нечестивый тучной выей вооружается против Бога, потому что, надмеваясь временными вещами против заповедей истины, он как бы возносится от величины плоти.

Ибо что такое бедность, как не некая худоба, и что такое обилие вещей, как не тучность настоящей жизни? Итак, тучной выей возносится против Бога тот, кто временное обилие обращает в гордость. Ибо могущественные и нечестивые имеют то свойство, что, занятые обманчивыми богатствами, пренебрегают истинными сокровищами Божиими; и чем меньше ищут истинного, тем более превозносятся ложными богатствами. Ибо многопопечительность о земных вещах, занимая,&lt;ref&gt;В некоторых рукописях: «занимает и ослепляет».&lt;/ref&gt; ослепляет. Поэтому еще справедливо прибавляется: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33400&amp;sectio=3&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2043,%20%20%203&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 43, § 3]&lt;/small&gt;

==== § 44 ====

'''1.''' ''СТИХ 27.{{right sidenote| {{библия|Иов|15:27|т=Иов 15:27}}}} — Покрыло лицо его тучность.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33402&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2044,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 44, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [50.] ''Обилие земных вещей закрывает очи.'' — Зрение находится в лице, и оно есть первая, более почетная часть тела. Итак, не неуместно намерение ума обозначается через лицо: куда мы его обращаем, туда и смотрим. Итак, лицо покрывает тучность, потому что желаемое обилие земных вещей подавляет очи ума и то, что в них должно было быть почетным, обезображивает пред очами Божиими, потому что отягощает многими заботами.

Им же недостаточно только самим гордиться, если и те, кто с ними соединены, не хвалятся также их тучностью. Ибо есть некоторые, которые, поддерживаемые большими покровителями,&lt;ref&gt;В некоторых рукописях: «присоединенные».&lt;/ref&gt; гордятся и их могуществом превозносятся против бедных. Поэтому еще прибавляется: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33403&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2044,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 44, § 2]&lt;/small&gt;

==== § 45 ====

'''1.''' ''ТАМ ЖЕ.{{right sidenote| {{библия|Иов|15:27|т=Иов 15:27}}}} — И с боков его свисает тук.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33405&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2045,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 45, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [51.] ''Прилепляющиеся к нечестивому могущественному надмеваются его могуществом.'' — Так как тук есть тучность плоти, а боками мы обычно называем богатых, которых видим соединенными с ними, тук свисает с боков его, потому что всякий, кто прилепляется к могущественному и нечестивому, и сам надмевается его могуществом, как бы от тучности вещей, так что, следуя нечестию порочного покровителя, не боится Бога, притесняет бедных, кого может и насколько может, возносит сердце временной славой. Итак, когда таков тот, кто прилепляется к нечестивому могущественному, то, конечно, с бока его свисает тук. О них еще прибавляется: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33406&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2045,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 45, § 2]&lt;/small&gt;

==== § 46 ====

'''1.''' ''СТИХ 28.{{right sidenote| {{библия|Иов|15:28|т=Иов 15:28}}}} — Будет жить в городах опустошенных и в домах пустынных, которые обращены в развалины.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33408&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2046,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 46, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [52.] ''Он, в свою очередь, возносимый похвалами соединенных с ним, тем сильнее увлекается к порочным делам.'' — Так как городом называется общение живущих вместе, опустошенные города — это сами толпы послушных порочных, кликами которых этот порочный восхваляется, когда по нечестию увлекается к порочным делам.

Поэтому написано: Хвалим бывает грешник в похотях души своей,&lt;ref&gt;В некоторых рукописях: «в похотях».&lt;/ref&gt; и делающий неправду благословляется ({{библия|Пс|9:24|т=Пс. 9:24}}). Пустынные же дома — это порочные помышления, которые этот нечестивый населяет: ибо во всем, что делает, он стремится угодить помышлениям нечестивых людей.

Эти опустошенные города и пустынные дома правильно называются так, потому что если бы всемогущий Бог, по предшествующим их винам, не оставил общения и помышления таковых, они отнюдь не дошли бы до совершения более тяжкого. Хорошо же говорится: Которые обращены в развалины. Ибо рушащиеся здания домов и городов образуют развалины, так как порочные, соединяясь между собой в беспорядочных действиях для порочных дел, без сомнения, показывают, что они пали из здания жизни. Далее следует: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33409&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2046,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 46, § 2]&lt;/small&gt;

=== Тьма, огонь и бесплодие лицемера ===

==== § 47 ====
'''1.''' ''СТИХ 29.{{right sidenote| {{библия|Иов|15:29|т=Иов 15:29}}}} — Не будет обитаем, и не устоит имение его, и не пустит в землю корня своего.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33411&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2047,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 47, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [53.] ''Добродетелями обогащается только тот, чей ум обитаем Богом. Без корня стоит гордый, который тотчас будет повержен легким дуновением.'' — То, что здесь сказано «не будет обитаем», в некоторых кодексах я нашел «не обогатится»;&lt;ref&gt;В евр. тексте, Вульгате и других переводах читается «не обогатится» или нечто подобное.&lt;/ref&gt; но смысл не различается, хотя слова расходятся. Ибо тот обогащается добродетелями, чей ум обитаем всемогущим Богом. Но так как помышление гордого не обитаемо благодатью Творца своего, то, конечно, через это оно не обогащается добродетелями. Итак, поскольку он внутри пуст, да будет сказано: Не будет обитаем; а поскольку внешне надмевается преходящим, правильно прибавляется: И не устоит имение его. То есть как бы открыто говорилось: то, что он, по-видимому, имеет внешне, проходит, а того, что не могло бы пройти, он внутри не имеет. Поэтому справедливо прибавляется: И не пустит в землю корня своего. Если это принимать о здешней земле, то, без сомнения, ясно, что дерево, которое не имеет в земле корня, падает даже от самого легкого дуновения. И всякий гордый, пока укрепляется против всемогущего Господа, пока бежит с поднятой шеей и тучной выей возносится против Творца, кажется как бы стоящим деревом. Но состояние его без корня, потому что как от легкого дуновения, так от движения сокровенного приговора жизнь его исторгается.&lt;ref&gt;В некот. рукописях: «сохраняется».&lt;/ref&gt; Если же здесь под землей принимать воздаяние вечной жизни, о которой Пророк говорит: Удел мой в земле живых ({{библия|Пс|141:6|т=Пс. 141:6}}), то этот нечестивый не пускает в землю корня своего, потому что никогда не насаждает помышлений сердца своего в желании вечной жизни. Ибо что для дерева корень, то для каждого человека — его помышление, потому что во внешнем он держится тем, что внешне не видится. Поэтому и через пророка говорится: Пустит корень вниз и принесет плод вверх ({{библия|Ис|37:31|т=Ис. 37:31}}). Ибо когда мы простираем помышление наше к состраданию нуждающемуся ближнему, мы как бы пускаем корень вниз, чтобы принести плод воздаяния вверх. Далее следует: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33412&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2047,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 47, § 2]&lt;/small&gt;

==== § 48 ====
'''1.''' ''СТИХ 30.{{right sidenote| {{библия|Иов|15:30|т=Иов 15:30}}}} — Не отступит от тьмы.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33414&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2048,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 48, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [54.] ''Так как не ищет света праведности, не отступает от тьмы.'' — Если бы этот гордый захотел возвратиться от вины к праведности, он отступил бы от тьмы. Но так как он не ищет света праведности, он не отступает от тьмы. По примеру его и те, кто к нему прилепляется, задыхаются в земных преуспеяниях, воспламеняются факелами корыстолюбия, сжигаются огнями плотских желаний. Поэтому и прибавляется: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33415&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2048,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 48, § 2]&lt;/small&gt;

==== § 49 ====

'''1.''' ''ТАМ ЖЕ.{{right sidenote| {{библия|Иов|15:30|т=Иов 15:30}}}} — Ветви его иссушит пламя.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33417&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2049,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 49, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [55.] ''Огнями плотских желаний сжигается вместе с присоединенными к нему.'' — Ибо если бы он присоединял к себе некоторых, ищущих вечного отечества, он имел бы в себе зеленые ветви. Но так как и те, кто с ним соединены, пылают земными желаниями, и пока пламя желаний клиентов его воспламеняет их души, оно иссушает ветви его, так что они не приносят плода доброго дела, потому что по нечестию задыхаются в стремлении к дольнему. Хорошо же прибавляется: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33418&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2049,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 49, § 2]&lt;/small&gt;

==== § 50 ====

'''1.''' ''ТАМ ЖЕ.{{right sidenote| {{библия|Иов|15:30|т=Иов 15:30}}}} — И дуновением уст своих он увлечется.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33420&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2050,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 50, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [56.] ''За распущенные удила языка должен быть жесточайше мучим.'' — Ибо гордый, чем более силен в этой жизни, тем дерзостнее распускает удила языка, чтобы говорить что угодно порочное, никого не бояться за свои слова, тех поражать оскорблениями, в тех метать проклятия. Иногда же он увлекается в богохульство против Творца, как о таковых через Псалмопевца говорится: Подняли на небо уста свои, и язык их прошел по земле ({{библия|Пс|72:9|т=Пс. 72:9}}). Поэтому и богач, находясь в огне, просит, чтобы ему капнули воды с перста Лазарева на язык ({{библия|Лк|16:24|т=Лк. 16:24}}). Из этого видно: где он более согрешил, там более жестоко и горел. Итак, правильно теперь говорится: И дуновением уст своих он увлечется, потому что там он принял приговор поражения, где не сдержал дыхания уст своих под божественным страхом. Далее следует: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33421&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2050,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 50, § 2]&lt;/small&gt;

==== § 51 ====
'''1.''' ''СТИХ 31.{{right sidenote| {{библия|Иов|15:31|т=Иов 15:31}}}} — Пусть не верит напрасно обманутый, что он будет искуплен иною ценою.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33423&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2051,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 51, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [57.] ''Тогда только милостыни приносят нам пользу, когда мы оплакиваем грехи и отвергаем их.'' — Всякий раз, как после вины мы творим милостыни, мы как бы даем цену за порочные дела. Поэтому и через Пророка о том, кто этого не делает, говорится: Не даст Богу выкупа за себя и цены искупления души своей ({{библия|Пс|48:8|т=Пс. 48:8-9}}). Иногда же надменные богачи притесняют низших, похищают чужое и однако как бы нечто раздают другим; и, притесняя многих, иногда некоторым оказывают помощь защиты и за нечестия, которых никогда не оставляют, по-видимому, дают цену. Но цена милостыни тогда освобождает нас от вин, когда мы оплакиваем и отвергаем содеянное. Ибо кто и всегда хочет грешить, и как бы всегда раздавать милостыню, тот напрасно дает цену, потому что не искупает души, которую не удерживает от пороков. Поэтому теперь говорится: Пусть не верит напрасно обманутый, что он будет искуплен иною ценою. Ибо милостыня надменного богача не может искупить его, потому что одновременно совершенное похищение у бедного не позволяет ей взойти пред очи Божии. Впрочем, это, может быть, можно понимать и иначе, потому что часто надменные богачи, когда раздают милостыню, раздают ее не ради желания вечной жизни, но ради продления жизни временной, веря, что дарами могут отсрочить смерть; но пусть не верит напрасно обманутый, что он будет искуплен иною ценою, потому что не может через принесенный дар избежать должного конца тот, чью жизнь пресекает даже его нечестие. Поэтому и прибавляется: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33424&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2051,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 51, § 2]&lt;/small&gt;

==== § 52 ====
'''1.''' ''СТИХ 32.{{right sidenote| {{библия|Иов|15:32|т=Иов 15:32}}}} — Прежде нежели исполнятся дни его, он погибнет, и руки его иссохнут.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33426&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2052,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 52, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [58.] ''Предопределенные дни каждого не могут быть ни увеличены, ни уменьшены. Кто надеется на более долгие, погибает прежде, чем они исполнятся.'' — Предопределенные дни каждого внутренним предведением Божиим не могут быть ни увеличены, ни уменьшены, разве только случится так, что они предузнаются или более долгими при наилучших делах, или более краткими при наихудших, как Езекия заслужил прибавление дней пролитием слез; и как о порочных написано: Нечестивым смерть встречается. Но часто нечестивый, хотя в сокровенном предведении Божием не предопределены долгие времена его жизни, однако сам, поскольку желает жить плотски, предполагает себе долгие дни. И так как он не может достигнуть того времени, которого ожидает, он как бы погибает прежде, чем исполнятся дни его. Впрочем, это можно понимать и иначе: часто мы видим некоторых, которые и поступают порочно, и достигают глубокой старости. Итак, каким образом говорится: Прежде нежели исполнятся дни его, он погибнет, — когда в некоторых часто видим, что от долгого возраста уже члены изнемогают, а желания их однако не перестают исполнять свою порочность? &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33427&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2052,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 52, § 2]&lt;/small&gt;

'''3.''' [59.] ''После обращения возвращающийся к внешнему исторгается из всякого состояния доброго дела.'' — Ибо есть некоторые, которые после погибшей жизни возвращаются к самим себе и, при обвиняющей их совести, оставляют порочные пути, переменяют дела, противоречат прежней своей порочности, избегают земных действий, стремятся к горним желаниям; но прежде чем утвердиться в этих святых желаниях, через оцепенение ума снова возвращаются к тому, что начали осуждать, и снова бегут к злу, которое решили избегать. Ибо так как часто случается, что ради пользы многих и святые мужи служат внешним делам и занимаются управлением народами, это видя немощные и по застарелой еще гордости стремясь подражать, впутываются во внешние дела;&lt;ref&gt;В некот. рукописях: «впутываются».&lt;/ref&gt; но насколько они приходят к ним, не наученные духовным, настолько исполняют их плотски. Ибо если сердце прежде долгим упражнением и долгим обращением не укрепится в небесных желаниях, то, когда оно снова обращается к внешним делам,&lt;ref&gt;В некот. рукописях: «снова ниспадает к внешним делам».&lt;/ref&gt; оно исторгается из всякого состояния доброго дела. Поэтому правильно и об этом нечестивом говорится: Прежде нежели исполнятся дни его, он погибнет. Ибо если он, может быть, и начнет делать нечто доброе, прежде чем укрепится в нем через долгое время, он снова ниспадает к внешнему и порочно оставляет то, что, по-видимому, право начал. Поэтому справедливо прибавляется: И руки его иссохнут. Ибо, безвременно запутываясь во внешних делах, он, без сомнения, иссушается от всякого доброго делания. Поэтому еще хорошо прибавляется: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33428&amp;sectio=3&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2052,%20%20%203&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 52, § 3]&lt;/small&gt;

==== § 53 ====
'''1.''' ''СТИХИ 33, 34.{{right sidenote| {{библия|Иов|15:33|т=Иов 15:33}}}} — Повредится, как виноградная лоза в первом цвете, гроздь его, и как маслина, сбрасывающая цвет свой. Ибо собрание лицемера бесплодно.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33430&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2053,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 53, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [60.] ''Почему иссыхают добрые дела лицемера. Сколь опасно предстоятельствовать немощным в добродетели.'' — Должно заметить, что так говорится об этом нечестивом вообще, а однако божественное слово сводится к особому его нечестию. Ибо тот, кто говорит: Повредится, как виноградная лоза в первом цвете, гроздь его, и как маслина, сбрасывающая цвет свой, тотчас прибавляет: Ибо собрание лицемера бесплодно, ясно показывая, что в этом нечестивом он выносит приговор осуждения против его лицемерия. Но теперь нам следует рассмотреть, каким образом лицемер повреждается, как виноградная лоза в первом цвете, или как маслина, сбрасывающая цвет. Если цветущую виноградную лозу по неровности воздуха коснется неумеренный холод, он тотчас иссушает ее от всякой влаги зелени. И есть некоторые, которые после порочных путей стремятся идти святыми путями, но прежде чем в них, как мы сказали, укрепятся добрые желания, их постигает некое благополучие настоящего века, которое запутывает их во внешних делах и, отвлекая ум их от теплоты внутренней любви, как бы угашает холодом и убивает все, что, по-видимому, появлялось в них от цвета добродетелей. Ибо в земных делах очень охладевает душа, если еще не была укреплена внутренними дарами. Поэтому необходимо, чтобы большие или внешние дела,&lt;ref&gt;Слово «дела» отсутствует в некот. рукописях.&lt;/ref&gt; которые должны принести пользу человеческим нуждам, принимали для исполнения те, кто умеют их различать и подчинять себе внутренней добродетелью. Ибо когда немощный увлекается или к месту правления, или к внешним делам, он, будучи как бы выводим вне себя, исторгается, потому что и дерево, которое прежде не пускает корней вглубь, быстрее повергается порывом ветров, если возносится вершиной ввысь; и тем быстрее падает вниз, чем выше выросло в воздухе без корней. Иногда же цветущую лозу иссушает не холод, а зной. И когда ее касается неумеренный жар, то, сбросив цвет, гроздь увядает. И часто случается, что те, кто приходят к добрым делам не с правым намерением, когда видят, что нравятся людям, еще сильнее воспламеняются к совершению этих самых дел,&lt;ref&gt;В некот. рукописях отсутствуют слова «тревожно стараются делать угодное очам человеческим».&lt;/ref&gt; тревожно стараются делать угодное очам человеческим и как бы горят в святом усердии. Итак, кого из них постиг зной в цвете,&lt;ref&gt;В некот. рукописях: «зной в цвете».&lt;/ref&gt; как не тех, кого стремление к человеческой похвале сделало чуждыми плода? Поэтому хорошо прибавляется: И как маслина, сбрасывающая цвет свой. Ибо маслина, когда она в цвете, если ее коснется неумеренный туман, лишается полноты плодов. И всякий раз, как начинающие добрые дела начинают восхваляться смотрящими и услаждаться своими похвалами, в помышлении возникает мгла разумения, так что они уже не могут различать, с каким намерением что делают, и теряют плод дела, как бы от тумана благосклонности.&lt;ref&gt;В некот. рукописях: «как бы от внешнего тумана благосклонности».&lt;/ref&gt; Поэтому хорошо через Соломона говорится: Встанем рано к виноградникам, посмотрим, расцвела ли виноградная лоза, рождают ли цветы плоды ({{библия|Песн|2:12|т=Песн. 2:12}}). Ибо виноградные лозы цветут, когда умы верных предлагают добрые дела. Но не рождают плодов, если от того, что предложили, ослабевают, побежденные какими-либо заблуждениями. &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33431&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2053,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 53, § 2]&lt;/small&gt;

'''3.''' [61.] ''В добрых делах надлежит смотреть не на начало, но на конец.'' — Итак, смотреть должно не на то, цветут ли виноградные лозы, а на то, укрепляются ли цветы к рождению плодов, потому что не удивительно, если кто начинает доброе, но весьма удивительно, если он с правым намерением пребывает в добром деле. Поэтому часто случается, что если в добром деле не удерживается правое намерение,&lt;ref&gt;В некот. рукописях: «не удерживается».&lt;/ref&gt; теряется и само дело, которое считается добрым. Ибо мы часто видели некоторых, которые оставили земное, которым владели, и уже ничего преходящего не ищут, ни в какие тяжбы ради этой жизни не вступают. Итак, когда верная душа показывает это в себе, она как бы принесла цвет маслины. Но когда некоторые из таковых снова начинают искать славу мира, которую презрели, и к земным вещам, которые, по-видимому, отвергли, ненасытно стремиться, заниматься тяжбами, искать оскорбления ближних, то, без сомнения, маслина сбросила цвет, который предложила, потому что начатки доброго стремления не довела до совершенных дел. Но должно помнить, что это всегда случается с теми, кто следует за Богом не чистым и простым стремлением. Поэтому правильно прибавляется: Ибо собрание лицемера бесплодно. Ибо он не потерял бы начатых добрых дел, если бы не был лицемером. Собирают и лицемеры добрые дела, но само собрание их бесплодно, потому что тем, что они делают, они не стремятся получить плод в вечном воздаянии. Плодоносными и зелеными в своих делах они кажутся очам человеческим, но в очах сокровенного Судии являются бесплодными и сухими. Часто же, воспламененные жаром корыстолюбия, они тем большие дела показывают очам человеческим, чем большие дары желают получить от людей. Поэтому еще прибавляется: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33432&amp;sectio=3&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2053,%20%20%203&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 53, § 3]&lt;/small&gt;

==== § 54 ====
'''1.''' ''СТИХ 34.{{right sidenote| {{библия|Иов|15:34|т=Иов 15:34}}}} — И огонь пожрет шатры тех, кто охотно принимает дары.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33434&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2054,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 54, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [62.] ''Мало не принимать дара рукою, если притом не отвергаем дара устами.'' — Ибо как тело обитает в шатре, так ум обитает в помышлении. И огонь пожирает шатры, когда жар корыстолюбия опустошает помышления. И часто случается, что лицемер презирает принимать от людей золото или какие-либо телесные блага, но, поскольку не принимает их, ищет получить от них большие похвалы; и, может быть, не считает, что принял дар, потому что отказывается принимать телесные блага. Поэтому должно помнить, что иногда дар подается рукою, а иногда устами. Ибо кто дает монету, тот дал дар от руки; а кто приносит слово похвалы, тот произнес дар устами. Итак, лицемер, хотя и отказывается принимать внешние дары, которые, может быть, соответствуют земной нужде, большего желает, чтобы ему воздали, когда, желая быть хвалимым сверх заслуги, ищет дара от уст. И так как в самом стремлении к похвале сердце воспламеняется чрезмерным жаром, правильно говорится: И огонь пожрет шатры тех, кто охотно принимает дары. &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33435&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2054,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 54, § 2]&lt;/small&gt;

'''3.''' [63.] ''Услаждающихся этими дарами пожрет огонь.'' — Если же под шатрами их мы должны принимать тела, в которых обитают их души, то огонь пожирает шатры их, потому что те, кто здесь в уме горят огнем корыстолюбия, там и во плоти сожигаются огнями геенны. А ум лицемера никогда не бывает свободен от помышления злобы: ибо ищет ли он земного или похвалы, он завидует другим в том, чего жаждет, чтобы ему было воздано; и тем больше старается показать других порочными, чем больше желает казаться святее всех, — чтобы от того, что другие становятся презренными, сам всегда казаться более почтенным. Поэтому случается, что он пред человеческими судами расставляет силки языка своего о добром имени ближнего, чтобы один получить уважение тех, кому желает понравиться. Поэтому и следует: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33436&amp;sectio=3&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2054,%20%20%203&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 54, § 3]&lt;/small&gt;

==== § 55 ====
'''1.''' ''СТИХ 35.{{right sidenote| {{библия|Иов|15:35|т=Иов 15:35}}}} — Зачал скорбь, и родил нечестие, и утроба его приготовляет козни.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33438&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2055,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 55, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [64.] ''Скорбь зачинает тот, кто помышляет порочное, чтобы родить нечестие.'' — Ибо скорбь зачинает, когда помышляет порочное. Нечестие рождает, когда начинает исполнять то, что замыслил. Завидуя, зачинает скорбь; злословя, рождает нечестие. Ибо тяжкое нечестие — когда тот, кто порочен, старается показать других порочными, чтобы самому казаться как бы святым оттого лишь, что показал других несвятыми. Должно же помнить, что в священном изречении именем чрева или утробы обычно означается ум. Поэтому и через Соломона говорится: Светильник Господень — дух человека, испытывающий все тайники чрева ({{библия|Притч|20:27|т=Притч. 20:27}}). Ибо свет благодати, который сходит свыше, доставляет человеку дыхание к жизни. Этот свет, говорится, испытывает все тайники чрева, потому что проникает в сокровенное ума, чтобы то, что скрывалось от души о ней самой, плачем привести пред очи ее.&lt;ref&gt;В некот. рукописях: «пред очи ее плачем привести».&lt;/ref&gt; Поэтому Иеремия говорит: Утробу мою, утробу мою болю ({{библия|Иер|4:19|т=Иер. 4:19}}). Чтобы показать, что он назвал своей утробой, он прибавил: Чувства сердца моего возмущены. Итак, именем утробы правильно принимается ум, потому что как дитя зачинается во чреве, так помышление рождается в уме; и как во чреве пища, так в уме содержатся помышления. Итак, утроба лицемера приготовляет козни, потому что он тем большую злобу против ближних всегда зачинает в уме, чем больше желает один пред всеми казаться невиннее. Это Елифаз произнес потому, что счел блаженного Иова пораженным столь великим ударом за лицемерие. Но его слова, хотя подходят ко многим, чужды тому одному, о ком одном говорились, потому что святой муж не имел в своих делах ничего двойственного, и его засвидетельствованная истина восхвалила за простоту сердца. &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33439&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2055,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 55, § 2]&lt;/small&gt;

=== Примечания ===

{{примечания}}

{{АП-ПЕРЕВОД|УЧАСТНИК=LihachevAnthon1971}}

[[Категория:Моралии на Книгу Иова]]
[[Категория:Переводы с латинского языка]]
[[Категория:Патристика]]
[[Категория:Григорий I Великий]]</text>
      <sha1>5d7uf9q45hw14gi1nyqucgilh2nesvt</sha1>
    </revision>
    <revision>
      <id>5755939</id>
      <parentid>5755938</parentid>
      <timestamp>2026-10-08T12:52:50Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>LihachevAnthon1971</username>
        <id>124560</id>
      </contributor>
      <comment>/* § 40 */</comment>
      <origin>5755939</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="201252" sha1="4sg7slbos9ubj9eoc0ijqdjznp5dmrj" xml:space="preserve">{{Моралии на Книгу Иова (Григорий Двоеслов; Лихачёв)}}
== Книга 12. Толкование на Иов 14:5–15:35 ==


=== Краткость жизни и смерть праведных ===

==== § 1 ====

'''1.''' ''Обычай праведных — тем заботливее помышлять о том, сколь скоротечна настоящая жизнь, чем усерднее они умеют взвешивать вечные блага небесного отечества.'' — Ибо из того, что они внутри видят пребывающим, они вне тоньше замечают бегство преходящих вещей. Поэтому блаженный Иов, произнесши суждение о течении человеческого времени, говоря: Человек, рожденный женою, краткодневен. И опять: И бежит, как тень, и никогда не пребывает в том же состоянии, — еще о краткости жизни его прибавляет: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33263&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%20%201,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 1, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' ''ГЛАВА XIV, СТИХ 5.{{right sidenote| {{библия|Иов|14:5|т=Иов 14:5}}}} — Дни человека кратки, число месяцев его у Тебя.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33264&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%20%201,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 1, § 2]&lt;/small&gt;

'''3.''' [1.] ''Что с такой быстротой проходит, есть как бы не существующее.'' — Ибо то, что проносится с такой быстротой, он считает у нас как бы не существующим. А так как у всемогущего Бога даже преходящее пребывает, он говорит, что число наших месяцев — у Него. Или, конечно, под днями разумеется краткость времени, а под месяцами — как бы умноженное протяжение тех же дней. Итак, у нас дни кратки. Но так как жизнь наша простирается далее, говорится, что число наших месяцев — у Бога. Поэтому и через Соломона говорится: Долгота дней в правой руке Его ({{библия|Притч|3:16|т=Притч. 3:16}}). Далее следует: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33265&amp;sectio=3&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%20%201,%20%20%203&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 1, § 3]&lt;/small&gt;

==== § 2 ====

'''1.''' ''ТАМ ЖЕ.{{right sidenote| {{библия|Иов|14:5|т=Иов 14:5}}}} — Ты положил пределы его, которые не могут быть прейдены.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33267&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%20%202,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 2, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [2.] ''Ничто не бывает с людьми без совета Божия, хотя и сокровенного.'' — Ничто из того, что в этом мире бывает с людьми, не приходит без сокровенного совета всемогущего Бога. Ибо Бог, предвидя все будущее,&lt;ref&gt;В некот. рукописях: «предвидя будущее»; в других: «будущее последующее».&lt;/ref&gt; прежде веков определил, как оно будет устроено через века.

Ибо уже установлено человеку, насколько будет следовать за ним благополучие мира сего или насколько поразит его бедствие, чтобы избранных Его не возносило неумеренное благополучие и не подавляло чрезмерное бедствие. Установлено также, сколько он в самой смертной жизни временно проживет.

Ибо хотя всемогущий Бог прибавил царю Езекии пятнадцать лет жизни ({{библия|4 Цар|20:1|т=4 Цар. 20:1}}), однако когда попустил ему умереть, тогда предузнал, что он умрет. В этом возникает вопрос, каким образом ему через пророка говорится: Сделай завещание для дома твоего, ибо ты умрешь и не будешь жить; а когда ему было изречено определение смерти, тотчас по его слезам жизнь была прибавлена.

Но через пророка Господь сказал то время, в которое он сам заслуживал умереть; по щедрости же милосердия отложил его смерть до того времени, которое Сам предузнал прежде веков. Итак, пророк не был лжив, потому что указал время смерти, в которое тот муж заслуживал умереть; и Господни определения не были нарушены, потому что то, чтобы от щедрости Божией годы жизни возросли, также было прежде веков предустановлено; и срок жизни, который неожиданно был прибавлен вовне, внутри уже был установлен — без приращения к предузнанному&lt;ref&gt;Так в некот. рукописях и древних изд.; в новейших: «без приращения в предведении».&lt;/ref&gt;. Итак, хорошо говорится: Ты положил пределы его, которые не могут быть прейдены. &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33268&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%20%202,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 2, § 2]&lt;/small&gt;

'''3.''' [3.] ''Бог полагает меру духовным преуспеяниям.'' — Впрочем, это можно понимать и в духовном смысле, потому что иногда мы стараемся преуспевать в добродетелях, и некоторые дары получаем, а от некоторых, будучи отброшены, остаёмся внизу.

Ибо нет никого, кто столько бы достигал добродетели,&lt;ref&gt;В некот. рукописях: «достигал добродетели».&lt;/ref&gt; сколько желает, потому что всемогущий Бог, различая внутреннее, самим духовным преуспеяниям полагает меру,&lt;ref&gt;В некот. рукописях: «чтобы из этого добра».&lt;/ref&gt; чтобы от того, что человек пытается постичь и не может, он не превозносился тем, что может.

Поэтому и тот превосходный проповедник, который был восхищен до третьего неба, проник в тайны рая, не мог после откровения быть спокойным и непоколебимым&lt;ref&gt;В некот. рукописях: «хотел»; в других: «не хотел».&lt;/ref&gt; ({{библия|2 Кор|12:3|т=2 Кор. 12:3}}). Но так как всемогущий Бог положил человеку пределы, которые не могут быть прейдены, то и возвысил его к познанию горнего, и опять возвратил к перенесению дольнего, чтобы, видя меру своего чина, — когда он пытался достичь безопасности и не мог, — через смирение понуждался всегда возвращаться в свои пределы, дабы через гордость не очутиться вне себя. Далее следует: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33269&amp;sectio=3&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%20%202,%20%20%203&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 2, § 3]&lt;/small&gt;

==== § 3 ====

'''1.''' ''СТИХ 6.{{right sidenote| {{библия|Иов|14:6|т=Иов 14:6}}}} — Отступи немного от него, чтобы он успокоился, пока не придет желанное, как для наемника - дни его.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33271&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%20%203,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 3, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [4.] ''Святые от тяготы настоящей жизни всегда стремятся к вечному покою.'' — Здесь ''отступи'' сказано в смысле: удали силу бича. Ибо кто может успокоиться при отступлении Бога, когда Он один есть покой? И чем дальше кто от Него, тем больше теряет покой. Итак, «отступи от него» сказано в том смысле, чтобы ты понял: это значит — ''перестать поражать''.

Ибо справедливо прибавляется: ''Пока не придет желанное, как для наемника - дни его.'' Наемник чем дальше от конца работы, тем дальше и от получения платы. Так и всякий святой муж, находясь в этой жизни, видя, что он далек от конца настоящей жизни, стенает, что далек от вечных радостей.

Итак, что значит сказать: ''Отступи немного от него, чтобы он успокоился'', — если не: уже отними бичи настоящей жизни и покажи блага вечного покоя? Поэтому и о самом покое прибавляется: ''пока не придет желанное, как для наемника - дни его''. Ибо тогда приходит человеку желанное, как дни наемника, когда он получит вечный покой в воздаяние за свой труд.

Что же до настоящей жизни, блаженный Иов ещё показывает, сколь презрен человеческий род, исполненный многих бедствий, и говорит, что даже бесчувственные вещи, по-видимому, превосходят его, когда произносит: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33272&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%20%203,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 3, § 2]&lt;/small&gt;

==== § 4 ====

'''1.''' ''СТИХИ 7-10.{{right sidenote| {{библия|Иов|14:7|т=Иов 14:7}}}} — Дерево имеет надежду; если будет срублено, снова зазеленеет, и ветви его пускают ростки. Если состарится корень его в земле, и во прахе умрет ствол его, от запаха воды даст росток и пустит ветви, как будто вновь посаженное. А человек, когда умрет, и обнажен, и истреблен, — где он, скажи?'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33274&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%20%204,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 4, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [5.] ''Именем дерева обозначается многое: крест, муж праведный, воплощенная Премудрость Божия. Поражение праведника возжигает в людях любовь к небесному отечеству.'' — Но так как это ясно по букве, мы должны свести смысл к внутреннему и исследовать, как это должно понимать по духу.

Ибо в священном Писании именем дерева иногда означается крест, иногда муж праведный или даже неправедный, иногда же воплощенная Премудрость Божия. Крест означается деревом, когда говорится: Вложим дерево в хлеб его ({{библия|Иер|11:19|т=Иер. 11:19}}). Вложить дерево в хлеб значит приложить крест к телу Господню.

Опять именем дерева выражается муж праведный или даже неправедный, как через пророка Господь говорит: Я, Господь, унизил высокое дерево и возвысил низкое дерево ({{библия|Иез|17:24|т=Иез. 17:24}}). Ибо по слову той же Истины: Всякий возвышающий себя унижен будет, а унижающий себя возвысится ({{библия|Лк|14:11|т=Лк. 14:11}}). Соломон также говорит: Если упадет дерево на юг или на север, то в каком месте упадет, там и будет ({{библия|Еккл|11:3|т=Еккл. 11:3}}). Ибо в день смерти своей праведник падает к югу, грешник к северу, потому что и праведник через жар духа ведется к радостям, и грешник с ангелом-отступником, который сказал: Сяду на горе завета, на краях севера ({{библия|Ис|14:13|т=Ис. 14:13}}), осуждается в холодном сердце своем.

Опять через дерево означается воплощенная Премудрость Божия, как о ней написано: Она — дерево жизни для тех, которые приобретают ее ({{библия|Притч|3:18|т=Притч. 3:18}});&lt;ref&gt;В некот. рукописях: «и как Сам Он говорит».&lt;/ref&gt; и как Сама она говорит: Если с зеленеющим деревом это делают, то с сухим что будет ({{библия|Лк|23:31|т=Лк. 23:31}})?

Итак, в этом месте, когда дерево предпочитается человеку, что же разуметь под человеком, если не всякого плотского? И что обозначается именем дерева, если не жизнь каждого праведника? Ибо дерево имеет надежду; если будет срублено, снова зазеленеет, потому что когда праведник за истину претерпевает смертное страдание, он восстанавливается в зелени вечной жизни. И кто здесь зеленел верой, там зеленеет видением&lt;ref&gt;лицом к лицу {{библия|1 Кор|13:12|т=1 Кор. 13:12}}&lt;/ref&gt;. И ветви его пускают ростки: часто от страдания праведника верные возрастают в любви к небесному отечеству и обретают свежесть духовной жизни, радуясь, что он здесь мужественно подвизался за Бога.&lt;ref&gt;В некот. рукописях: «его за Бога».&lt;/ref&gt; Далее следует: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33275&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%20%204,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 4, § 2]&lt;/small&gt;

==== § 5 ====

'''1.''' ''СТИХИ 8, 9.{{right sidenote| {{библия|Иов|14:7|т=Иов 14:7}}}} — Если состарится в земле корень его, и во прахе умрет ствол его, от запаха воды даст росток и пустит ветви, как будто вновь посаженное.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33277&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%20%205,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 5, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [6.] ''Своею смертью праведные рождают в нас обильные плоды.'' — Что такое корень праведника, если не святая проповедь, — потому что от нее он рождается и в ней утверждается? И что разуметь под именем земли или праха, если не грешника? Ему голосом Творца говорится: Земля ты, и в землю пойдешь, или, как сказано в нашем переводе: Прах ты, и в прах возвратишься ({{библия|Быт|3:19|т=Быт. 3:19}}).

Итак, корень праведника в земле стареет, и во прахе ствол умирает,&lt;ref&gt;Слова «и во прахе ствол умирает» отсутствуют в некот. рукописях.&lt;/ref&gt; потому что в глазах порочных его проповедь почитается презренной и всецело обессиленной.&lt;ref&gt;В некот. рукописях: «совершенно обессиленная» (effetata).&lt;/ref&gt; И во прахе ствол умирает, потому что от рук гонителей тело его умерщвляется. Ибо по слову Премудрости: В глазах неразумных они казались умершими, и исход их сочтён поражением ({{библия|Прем|3:2|т=Прем. 3:2}}).

Но тот, чей корень в земле состарился и во прахе ствол умер, от запаха воды дает росток, потому что через дуновение Святого Духа в сердцах избранных примером своего дела&lt;ref&gt;В некот. рукописях: «пример своего дела».&lt;/ref&gt; рождает росток добродетели. Ибо наименованием воды иногда обозначается орошение Святого Духа, как написано: Кто жаждет, да приходит ко Мне и пьет. Кто же будет пить воду, которую Я дам ему, не будет жаждать вовек ({{библия|Ин|7:37|т=Ин. 7:37}}; {{библия|Ин|4:13|т=Ин. 4:13}}).

Далее следует: И пустит ветви, как будто вновь посаженное. Когда ствол срублен, выпустить ветви — значит, что праведник, телесно умерщвлённый, самим примером своего страдания пробуждает сердца многих и по правой вере являет зелень истины. Хорошо же говорится: Как будто вновь посаженное. Всё, что здесь делается праведными, — второе насаждение, ибо первое насаждение не в деле праведных, а в предведении Творца. И так как всё, что делают избранные, сначала внутри зреет и слагается, а потом уже совершается вовне, — хорошо говорится: ''Пустит ветви, как будто вновь посаженное''; то есть на являет свою зелень, которую Творец предузнал.&lt;ref&gt;В некот. рукописях: «в присутствии Творца».&lt;/ref&gt; &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33278&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%20%205,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 5, § 2]&lt;/small&gt;

'''3.''' [7.] ''Человек сам по себе изнемогает, но с пришествием Святого Духа обновляется.'' — Можно также под корнем праведника разуметь саму природу человечности, из которой он состоит. Этот корень стареет в земле, когда природа плоти изнемогает, обратившись в прах. Его ствол во прахе умирает, потому что умерщвленное тело  распадается, теряя свой вид. Но от запаха воды дает росток, потому что через пришествие Святого Духа воскресает: И пустит ветви, как будто вновь посаженный, потому что возвращается к тому виду, для восприятия которого был создан, если бы, находясь в раю, не захотел согрешить. &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33279&amp;sectio=3&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%20%205,%20%20%203&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 5, § 3]&lt;/small&gt;

'''4.''' [8.] ''Христос — дерево, в страдании срубленное, в воскресении умноженное.'' — Это можно понимать и о Самом Господе, то есть о главе всех благ; ибо, как мы сказали, Он сказал о Самом Себе: Если с зеленеющим деревом это делают, то с сухим что будет ({{библия|Лк|23:31|т=Лк. 23:31}})? Себя Он назвал зеленеющим деревом, а нас — деревом сухим, потому что Он в Себе имел силу Божества; а мы, простые люди, называемся деревом сухим.

Итак, дерево имеет надежду: если будет срублено, снова зазеленеет. Так и Он, если и был убит через страдание, через славу воскресения снова пришёл к зелени жизни. Ветви Его пускают ростки, потому что, умноженные Его воскресением, далеко и широко возросли верные.

Его корень в земле как бы состарился, потому что Его проповедь была презрена неверием иудеев. И во прахе ствол умер, потому что в сердце гонителей, которое раздувалось ветром своего неверия,&lt;ref&gt;В некот. рукописях: «поднимались ветром своего неверия» (т.е. сами гонители).&lt;/ref&gt; Он был сочтён презренным и уничиженным, потому что плотью мог быть убит.

Но ''от запаха воды дал росток'', потому что силой Божией умерщвленная плоть Его возвратилась к жизни, по написанному: Которого Бог воскресил из мертвых ({{библия|Деян|3:15|т=Деян. 3:15}}). Ибо так как Бог есть Троица, умерщвленную плоть Единородного Сына воскресила Святая Троица, то есть Отец, и Сам Сын, и Святой Дух.

И пустил ветви, как будто вновь посаженное [дерево], потому что та немощь апостолов, которая устрашилась в смерти Его, и отреклась, и отречением иссохла, через славу воскресения Его снова зазеленела верой. В сравнении с этим деревом что же всякий человек, если не прах? Поэтому и прибавляется: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33280&amp;sectio=4&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%20%205,%20%20%204&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 5, § 4]&lt;/small&gt;

==== § 6 ====

'''1.''' ''СТИХ 10.{{right sidenote| {{библия|Иов|14:7|т=Иов 14:7}}}} — А человек, когда умрет, и будет обнажен, и истреблен, — где он, скажи?'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33282&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%20%206,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 6, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [9.] ''Грешник умирает во грехе, обнажается от праведности, истребляется в наказании.'' — Нет человека без греха, кроме Того, Кто пришёл в этот мир не от греха&lt;ref&gt;В некот. рукописях: «не пришел в этот мир».&lt;/ref&gt;. И так как все мы связаны виной, мы умираем самой потерей праведности&lt;ref&gt;потеря праведности и есть наша смерть&lt;/ref&gt;: обнажаемся от прежде данной в раю одежды невинности и последующей гибелью плоти истребляемся.

Итак, грешник умирает во грехе, обнажается от праведности, истребляется в наказании. Эту наготу согрешившего сына благоволил покрыть отец, который по возвращении его сказал: Скорее принесите первую одежду ({{библия|Лк|15:22|т=Лк. 15:22}}). Ибо первая одежда есть одежда невинности, которую хорошо созданный человек получил, но, прельщённый змеем, потерял.

Против этой опять наготы говорится: Блажен бодрствующий и хранящий одежды свои, чтобы не ходить нагим ({{библия|Откр|16:15|т=Откр. 16:15}}). Ибо мы храним одежды, когда соблюдаем заповеди невинности в уме, чтобы, когда виновность обнажит нас пред Судией, мы, возвращаясь к потерянной невинности, облеклись в покаяние.

Хорошо же говорится: ''Где он, скажи?'' потому что грешник не захотел стоять там, где был создан; здесь же, где пал, ему не позволяется быть долго. Он добровольно потерял отечество, а из скитания своего, которое любит, невольно изгоняется. Итак, где он, если его нет в любви к Тому, в Ком истинное бытие? Далее следует: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33283&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%20%206,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 6, § 2]&lt;/small&gt;

==== § 7 ====

'''1.''' ''СТИХИ 11, 12.{{right sidenote| {{библия|Иов|14:11|т=Иов 14:11}}}} — Как если отступят воды из моря, и река, опустев, иссохнет, так человек, когда уснет, не встанет.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33285&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%20%207,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 7, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [10.] ''Ум человеческий подобен волнующемуся морю.'' — Море — это ум человека, а волны моря — как бы помышления ума, которые иногда вздымаются гневом, а по благодати успокаиваются, ненавистью же - с горечью разливаются&lt;ref&gt;В некоторых рукописях: «с горечью и ненавистью разливаются».&lt;/ref&gt;. Но когда человек умирает, воды моря отступают, ибо, по слову Псалмопевца: В тот день исчезнут все помышления их ({{библия|Пс|145:4|т=Пс. 145:4}}). И опять об умирающем написано: И любовь, и ненависть вместе погибнут ({{библия|Еккл|9:6|т=Еккл. 9:6}}).

Итак, иссыхает река, опустев, потому что, по отшествии души, тело остаётся пустым. Ибо тело бездыханное — как бы пустое русло реки.&lt;ref&gt;В некоторых рукописях: «как бы русло реки пустое есть тело бездыханное».&lt;/ref&gt; При этом надлежит внимательно заметить, что настоящая жизнь, то есть пока душа пребывает в теле, уподобляется морю и реке. Ибо вода моря горька, а реки — сладка. И поскольку мы, живущие здесь, то поражаемся некоторыми горечами,&lt;ref&gt;В одном издании прибавляется «возмущённые».&lt;/ref&gt; то оказываемся спокойными и кроткими по сладости, — течение настоящей жизни выражается через сравнение с морем и рекой. &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33286&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%20%207,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 7, § 2]&lt;/small&gt;

'''3.''' [11.] ''Иов не безусловно отрицает воскресение, но только то, что оно будет прежде конца мира.'' — Но в этих словах весьма жестким кажется то, что прибавлено: ''Так человек, когда уснет, не встанет''.&lt;ref&gt;В некот. рукописях: «не встанет».&lt;/ref&gt; Итак, зачем мы трудимся, если не стремимся к воздаянию воскресения? Как же говорится: Не встанет, когда написано: ''Все мы воскреснем, но не все изменимся''&lt;ref&gt;Григорий цитирует здесь латинский текст Вульгаты. В греческом оригинале и в Синодальном переводе это место читается иначе: «не все мы умрём, но все изменимся». Латинское чтение resurgemus («воскреснем») восходит к древнелатинскому переводу.&lt;/ref&gt; ({{библия|1 Кор|15:51|т=1 Кор. 15:51}}). И опять: ''Если мы в этой только жизни надеемся на Христа, то мы несчастнее всех человеков'' ({{библия|1 Кор|15:19|т=1 Кор. 15:19}}). И Сама Истина говорит: ''Все, находящиеся в гробах, услышат глас Его; и изыдут творившие добро в воскресение жизни'' ({{библия|Ин|5:28|т=Ин. 5:28}}). Но прибавленное изречение показывает, какое различие скрывается в прежде сказанном. Ибо прибавляется: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33287&amp;sectio=3&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%20%207,%20%20%203&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 7, § 3]&lt;/small&gt;

==== § 8 ====

'''1.''' ''СТИХ 12.{{right sidenote| {{библия|Иов|14:12|т=Иов 14:12}}}} — Доколе не сотрется небо, не пробудится и не встанет от сна своего.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33289&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%20%208,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 8, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [12.] ''Ясно, что не встанет, — то есть доколе не сотрется небо, — потому что если не наступит конец мира сего, человеческий род не пробудится от сна смерти к жизни.'' — Итак, он внушает не то, что человек вовсе не воскреснет, а что прежде сокрушения неба человеческий род никак не воскреснет.

Должно также заметить, почему после того, как выше он назвал человека умершим, ниже называет его не умершим, а спящим, и говорит, что он отнюдь не встанет от сна своего, доколе не сотрется небо, — не для того ли, чтобы стало ясно: в сравнении с деревом зеленеющим он называет умершим грешника, то есть человека, угасшего для жизни праведности?

А где говорит о смерти плоти, он предпочёл назвать её не смертью, а сном — несомненно, внушая этим надежду на воскресение: ведь как человек быстро пробуждается ото сна, также быстро он, по мановению Творца, воскреснет из смерти плоти.

Ибо немощные умы сильно страшатся имени смерти, а слова «сон» - не боятся. Поэтому и Павел, увещевая учеников,&lt;ref&gt;Слово «учеников» отсутствует в некот. рукописях.&lt;/ref&gt; говорит: ''Не хочу же оставить вас, братия, в неведении об усопших, дабы вы не скорбели, как прочие, не имеющие надежды. Ибо если мы веруем, что Иисус умер и воскрес, то и умерших в Иисусе Бог приведет с Ним'' ({{библия|1 Фес|4:13|т=1 Фес. 4:13}}).

Что значит, что славный проповедник смерть Господа называет смертью, а смерть рабов Господних — не смертью, а сном, если не то, что, взирая на немощные сердца слушающих, он с дивным искусством составляет лекарство своей проповеди, и Того, о Ком они уже знали, что Он воскрес, не колеблется назвать умершим; а тех, кто еще не воскресли, чтобы внушить надежду воскресения, называет не умершими, а спящими?

Ибо он не боялся назвать умершим Того, о Ком слушатели знали, что Он уже воскрес, и боялся назвать умершими тех, о ком едва верили, что они воскреснут.&lt;ref&gt;В некот. рукописях: «кого они должны были увидеть воскресшими».&lt;/ref&gt; Итак, блаженный Иов, поскольку не сомневается, что умершие плотью снова пробудятся к жизни, называет их более спящими, чем умершими. Далее следует: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33290&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%20%208,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 8, § 2]&lt;/small&gt;

==== § 9 ====

'''1.''' ''СТИХ 13.{{right sidenote| {{библия|Иов|14:13|т=Иов 14:13}}}} — О, если бы Ты в преисподней защитил меня?'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33292&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%20%209,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 9, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [13.] ''Двоякая преисподняя: одна нижняя, предназначенная для мучения злых, другая верхняя, предназначенная для принятия праведных до пришествия Христова.'' — Не подлежит сомнению, что до пришествия Посредника между Богом и человеками всякий человек, даже если вёл чистую и испытанную жизнь, нисходил в затворы преисподней: ведь человек, падший по собственной воле, сам собой не мог вернуться к покою рая, если бы не пришёл Тот, Кто таинством Своего воплощения открыл бы нам путь обратно в рай.

Потому и поставлен после греха первого человека ко входу в рай пламенный меч ({{библия|Быт|3:24|т=Быт. 3:24}}), и он называется обращающимся, потому что должно некогда прийти время, когда его можно будет удалить.

Однако мы не утверждаем, что души праведных нисходили в преисподнюю так, чтобы удерживаться в местах наказания. Но до́лжно верить, что одни места преисподней — высшие, а другие — низшие: в высших покоились праведные, в низших мучились неправедные. Потому и Псалмопевец по предварившей его благодати Божией говорит: ''Ты извлек душу мою из ада преисподнего'' ({{библия|Пс|85:13|т=Пс. 85:13}}).

Итак, блаженный Иов, зная, что до пришествия Посредника он сойдет в преисподнюю, просит там защиты Творца своего,&lt;ref&gt;Слово «там» отсутствует в некот. рукописях.&lt;/ref&gt; чтобы остаться чуждым мест наказания, и, будучи веден в покой, укрыться от мучений. Поэтому прибавляет: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33293&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%20%209,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 9, § 2]&lt;/small&gt;

=== Гнев Божий, воскресение и покаяние ===

==== § 10 ====

'''1.''' ''ТАМ ЖЕ.{{right sidenote| {{библия|Иов|14:13|т=Иов 14:13}}}} — И укрывал меня, доколе пройдет гнев Твой.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33295&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2010,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 10, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [14.] ''Гнев Божий, чуждый всякого волнения, достигает завершения в конце мира.'' — В повседневном течении событий гнев всемогущего Бога являет силу Своей строгости: тех, кто живёт недостойно, Он погружает в заслуженные наказания.&lt;ref&gt;В некоторых рукописях: «в этом ежедневном течении».&lt;/ref&gt; Этот гнев уже теперь проходит, но в конце он минует совершенно: ныне он начинается, а в конце мира завершается.

Над душами избранных этот гнев прошёл уже в пришествие нашего Искупителя: их вывел из затворов преисподней к радостям рая Посредник между Богом и человеками, когда Сам благочестиво туда нисшёл. При этом следует помнить, что имя гнева не подобает Божеству, ибо простую природу Божию никакое волнение не смущает. Потому и сказано Ему: Ты, Владыка силы, судишь спокойно и с великим снисхождением управляешь нами ({{библия|Прем|12:18|т=Прем. 12:18}}).

Но поскольку души праведных через пришествие Посредника должны были некогда освободиться из мест преисподней, хотя и не наказательных, это предвидит и праведный муж, и, прося, прибавляет: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33296&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2010,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 10, § 2]&lt;/small&gt;

==== § 11 ====
'''1.''' ''ТАМ ЖЕ.{{right sidenote| {{библия|Иов|14:13|т=Иов 14:13}}}} — И назначил мне время, в которое вспомнил бы обо мне?'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33298&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2011,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 11, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [15.] ''Христос извел из преисподней только тех, о ком предузнал, что они прилепились к Нему.'' — Когда пришла полнота времени, Бог послал Сына Своего, рождённого от жены, подчинённого закону, чтобы искупить подзаконных ({{библия|Гал|4:4|т=Гал. 4:4}}). Это искупление, в котором предстояло освободиться многим и из язычников, муж Господень предвидел и, как сам говорит: Хотя Ты скрываешь это в сердце Твоём, но я знаю, что Ты помнишь обо всём ({{библия|Иов|10:13|т=Иов. 10:13}}), — просит у всемогущего Бога назначить ему время, когда Он вспомнит о нём.

Потому в Евангелии Господь говорит: И Я, когда вознесён буду от земли, всех привлеку к Себе ({{библия|Ин|12:32|т=Ин. 12:32}}), то есть всех избранных. Ибо Господь, возвращаясь из преисподней, не вывел вместе и избранных, и отверженных, но взял оттуда всё то, что, как Он предузнал, прилепилось к Нему.

Потому и через пророка Осию говорит: Я буду смертью твоей, смерть; буду жалом твоим, преисподняя ({{библия|Ос|13:14|т=Ос. 13:14}}). Ведь то, что мы убиваем, мы делаем так, чтобы его совершенно не стало. А тем, что кусаем, мы отторгаем часть и оставляем часть. Итак, поскольку в избранных Своих Господь совершенно умертвил смерть, Он стал смертью смерти. А поскольку из преисподней взял часть и оставил часть, Он не убил её совершенно, но укусил преисподнюю. Итак, говорит: Я буду смертью твоей, смерть — то есть в избранных Моих совершенно погублю тебя.&lt;ref&gt;В некоторых рукописях: «тебя совершенно подавлю».&lt;/ref&gt; Буду жалом твоим, преисподняя — потому что, взяв их, отчасти пронзаю тебя.

Итак, блаженный Иов, зная это пришествие нашего Искупителя к преисподним, просит то, что предвидит как будущее,&lt;ref&gt;В некоторых рукописях: «предусматривает».&lt;/ref&gt; и говорит: И назначил мне время, в которое вспомнил бы обо мне. Далее следует: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33299&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2011,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 11, § 2]&lt;/small&gt;

==== § 12 ====
'''1.''' ''СТИХ 14.{{right sidenote| {{библия|Иов|14:14|т=Иов 14:14}}}} — Неужели умерший человек снова будет жить?'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33301&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2012,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 12, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [16.] ''Иногда сильные должны принимать слова немощи.'' — Праведные мужи имеют обыкновение то, что сами чувствуют как достоверное и твёрдое, произносить как бы с сомнением, чтобы принять на себя слова немощных. Но затем сильным суждением&lt;ref&gt;В некоторых рукописях: «сильным решением».&lt;/ref&gt; они всячески противостоят немощному сомнению: тем, что, по-видимому, произносят с сомнением, они несколько снисходят к немощным, а тем, что произносят твёрдое суждение, сомневающиеся умы немощных влекут к твёрдости.

Поступая так, они, без сомнения, следуют примеру нашей Главы. Господь, приближаясь к страданию, принял в Себя голос изнемогающих, говоря: ''Отче Мой! если возможно, да минует Меня чаша сия'' ({{библия|Мф|26:39|т=Мф. 26:39}}), — и их страх принял, чтобы исторгнуть его; и опять, через послушание показывая силу крепости, сказал: Впрочем, не как Я хочу, но как Ты (Там же, 39). Так и мы: когда угрожает то, чего мы не хотим, по немощи просим, чтобы оно не совершилось, но по крепости готовы, чтобы воля Творца нашего исполнилась даже против нашей воли.

Итак, по этому примеру сильные иногда должны принимать на себя слова немощных, чтобы последующим крепким утверждением сердца немощных укреплялись с большей готовностью. Потому блаженный Иов, произнесши слова как бы сомневающегося: ''Неужели умерший человек снова будет жить?'' — тотчас прибавил своё уверенное суждение и сказал: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33302&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2012,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 12, § 2]&lt;/small&gt;

==== § 13 ====

'''1.''' ''ТАМ ЖЕ.{{right sidenote| {{библия|Иов|14:14|т=Иов 14:14}}}} — Во все дни, в которые я теперь воинствую, ожидаю, доколе придет изменение мое.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33304&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2013,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 13, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [17.] ''Иов, презрев течение сей жизни, ищет состояния неизменяемости.'' — Кто с таким ожиданием терпит [ради] своего изменения, тот показывает, сколь он уверен в воскресении; и обнаруживает, сколь презирает течение настоящей жизни, называя его воинствованием. Ведь и в воинствовании всегда стремятся к концу и ежедневно ждут, когда оно завершится. Итак, презирает течение сей жизни и ищет состояния твёрдости тот, кто в этом изменчивом воинствовании спешит достичь своего преображения.

Праведнику в этой жизни тяжко уже само бремя его тления. Когда тело изнуряется бдениями, ищут сна, чтобы облегчить труд и тревогу бодрствования. Но иногда и сон убивает. Когда тело терпит голод, чтобы отвратить эту нужду, ищут пищи; но часто и пища отягощает — та самая, что была найдена для облегчения тяготы немощи.

Итак, тяжко бремя тления, и если бы оно не было столь тяжким, Павел отнюдь не говорил бы: ''Тварь покорилась суете не добровольно, но по воле покорившего её, в надежде, что и сама тварь освобождена будет от рабства тлению в свободу славы детей Божиих. Ибо знаем, что вся тварь совокупно стенает и мучится доныне'' ({{библия|Рим|8:20|т=Рим. 8:20}}). Итак, святой муж, желая состояния нетления, говорит: Во все дни, в которые я теперь воинствую, ожидаю, доколе придёт изменение моё. Что совершается в этом изменении, он прибавляет: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33305&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2013,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 13, § 2]&lt;/small&gt;

==== § 14 ====
'''1.''' ''СТИХ 15.{{right sidenote| {{библия|Иов|14:15|т=Иов 14:15}}}} — Ты воззовешь, и я отвечу Тебе.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33307&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2014,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 14, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [18.] ''Зовущему Богу мы ответим, когда по Его велению воскреснем нетленными.'' — Мы говорим, что отвечаем кому-либо, когда на его дела воздаём соответствующими делами.&lt;ref&gt;В некоторых рукописях: «взаимно».&lt;/ref&gt; Итак, в том изменении зовёт Господь, и отвечает человек: ибо истлевший человек предстаёт нетленным пред славой Нетленного. Ведь ныне, доколе мы подчинены тлению, мы отнюдь не отвечаем нашему Творцу: пока тление отстоит от нетления, нет достаточного сходства для нашего ответа.

Об этом изменении написано: ''Когда откроется, будем подобны Ему, потому что увидим Его, как Он есть'' ({{библия|1 Ин|3:2|т=1 Ин. 3:2}}). Итак, тогда мы истинно ответим зовущему Богу, когда по велению высшего Нетления воскреснем нетленными. И поскольку тварь не может получить это сама собою, но это совершается единственно даром всемогущего Бога, чтобы она изменилась к столь великой славе нетления, — правильно прибавляется: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33308&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2014,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 14, § 2]&lt;/small&gt;

==== § 15 ====

'''1.''' ''ТАМ ЖЕ.{{right sidenote| {{библия|Иов|14:15|т=Иов 14:15}}}} — Творению рук Твоих прострешь десницу.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33310&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2015,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 15, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [19.] ''Чего человек не может достигнуть сам собою.'' — То есть говоря прямо: потому тварь Твоя тленная может пребыть в нетлении, что воздвигается рукою Твоей власти и благодатью Твоего воззрения удерживается, чтобы пребывать.

Ибо человеческая тварь, самим тем, что она тварь, имеет в себе склонность ниспадать ниже себя, но от Творца своего человек получил, чтобы и выше себя восхищаться созерцанием&lt;ref&gt;В некоторых рукописях: «чтобы и к горнему»; в других: «чтобы и выше себя через созерцание восхищаться».&lt;/ref&gt;, и в себе самом удерживаться нетлением. Итак, тварь, чтобы не ниспадать ниже себя, но пребывать в нетлении, возводится к состоянию неизменяемости&lt;ref&gt;Так в некоторых рукописях; в изд.: «к нетленности».&lt;/ref&gt; десницей Творца своего.

Можно также именем десницы обозначить Сына: Ибо ''всё через Него сотворено'' ({{библия|Ин|1:3|т=Ин. 1:3}}). Итак, творению рук Своих всемогущий Бог простёр десницу Свою, ибо послал воплощённого Единородного, чтобы воздвигнуть отверженный и лежащий в дольнем род человеческий. От Его воплощения нам дано, чтобы некогда мы могли ответить зовущему нас Богу в славе нетления.

В этом кто способен взвесить божественного милосердия щедроту, что человека после вины к столь великой славе приводит? Бог взвешивает зло, которое мы делаем, и однако по благодати Своей доброты, по милосердию отпускает его. Поэтому и прибавляется: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33311&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2015,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 15, § 2]&lt;/small&gt;

==== § 16 ====
'''1.''' ''СТИХ 16.{{right sidenote| {{библия|Иов|14:16|т=Иов 14:16}}}} — Ты исчислил шаги мои, но щадишь грехи мои.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33313&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2016,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 16, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [20.] ''Грехи наши, чтобы Бог не наказал их, подлежат наказанию покаянием.'' — Бог исчисляет шаги, когда каждое наше дело отмечает для воздаяния. Ибо что обозначается в шагах, если не каждое наше действие? Итак, всемогущий Бог и шаги исчисляет, и грехи щадит, потому что и тонко рассматривает наши дела, и однако их кающимся милосердно отпускает. Он ведь видит ожесточение согрешающих, но однако предваряющей благодатью смягчает его для покаяния.

Итак, грехи исчисляет, когда нас самих обращает к оплакиванию всего сделанного нами. Их милосердно отпускает, потому что когда мы сами себя наказываем, Он отнюдь не судит нас на последнем испытании, по свидетельству Павла, который говорит: ''Если бы мы судили сами себя, то не были бы судимы'' ({{библия|1 Кор|11:31|т=1 Кор. 11:31}}). Поэтому ещё прибавляется: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33314&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2016,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 16, § 2]&lt;/small&gt;

==== § 17 ====
'''1.''' ''СТИХ 17.{{right sidenote| {{библия|Иов|14:17|т=Иов 14:17}}}} — Ты запечатал как бы в мешке&lt;ref&gt;«в свитке» в Синодальном. В еврейском тексте стоит צְרוֹר (tsror) — «свёрток, мешок, сумка»&lt;/ref&gt; преступления мои, но исцелил неправду мою.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33316&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2017,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 17, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [21.] ''Грехи, если не омываются покаянием, из мешка тайны выйдут на публичность суда.'' — Запечатываются как бы в мешке преступления наши, потому что то, что мы внешне делаем, если не омываем вмешательством покаяния, сохраняется в тайне судов Божиих под некоторым сокрытием, чтобы некогда из мешка тайны&lt;ref&gt;В некоторых рукописях: «из тайны печати»; в других: «из мешка тайны»; в изд.: «из печати тайны».&lt;/ref&gt; выйти на публичность суда. Потому и через Моисея говорится: ''Не собрано ли это у Меня и не запечатано ли в сокровищницах Моих? В день отмщения воздам им'' ({{библия|Втор|32:34|т=Втор. 32:34-35}}).

Когда же за зло, которое мы сделали, мы поражаемся бичом наказания и оплакиваем его покаянием, Он запечатывает и исцеляет неправду нашу, потому что и не оставляет её здесь без наказания, и не сохраняет для наказания на суде. Итак, запечатывает преступления, потому что здесь тонко следит за ними, чтобы поразить; исцеляет же, потому что через бич совершенно отпускает их.

Потому и неправду гонителя Своего, которого Он, поверженного на землю, воздвиг,&lt;ref&gt;В некоторых рукописях: «доколе его».&lt;/ref&gt; [Бог] запечатав, исцелил, когда о нём сказал Анании: ''Он есть Мой избранный сосуд, чтобы нести имя Моё пред народами, и царями, и сынами Израилевыми. Ибо Я покажу ему, сколько он должен пострадать за имя Моё'' ({{библия|Деян|9:15|т=Деян. 9:15}}). Кто за прошлые грехи ещё ждал будущих мучений, тот, конечно, держал в сердце запечатанным свой грех. Но, без сомнения, запечатав преступления его, [Бог] исцелил того, кого называл избранным сосудом.

Или, конечно, грехи наши запечатываются в мешке, когда мы зло, которое сделали, всегда обдумываем заботливым сердцем. Ибо что такое сердце человека, если не мешок Божий? Где мы, усердно рассматривая, сколь много согрешаем, носим грехи наши как бы запечатанными в мешке Божием. Разве Давид не держал грех свой запечатанным в мешке, говоря: ''Беззаконие моё я знаю,&lt;ref&gt;В некоторых рукописях: «я познаю».&lt;/ref&gt; и грех мой всегда предо мною'' ({{библия|Пс|50:5|т=Пс. 50:5}})? И так как вины, которые мы познаём, взирая и каясь, благочестивый Творец отпускает нам, правильно после запечатанных в мешке преступлений прибавляется: ''Но исцелил неправду мою''. То есть ясно говоря: для того Ты ныне запечатываешь их, чтобы я, каясь, увидел их, — и чтобы они не явились в воздаянии. Далее следует: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33317&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2017,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 17, § 2]&lt;/small&gt;

=== Искушения и участь душ ===

==== § 18 ====
'''1.''' ''СТИХИ 18, 19.{{right sidenote| {{библия|Иов|14:18|т=Иов 14:18}}}} — Гора, падая, разрушается, и скала переносится с места своего. Воды стирают камни, и наводнением мало-помалу земля истребляется; так и людей Ты губишь.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33319&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2018,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 18, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [22.] ''Одни ниспровергаются внезапными, другие медленными и льстивыми искушениями.'' — Часто бывает, что при падении скал&lt;ref&gt;В некоторых рукописях: «гор».&lt;/ref&gt; камень переносится на другое место; что воды стирают камни, и мало-помалу земля истребляется наводнениями.

Но с великим вниманием следует рассмотреть то, что прибавлено: ''И людей Ты так же губишь''. Ибо что значит сравнение человеческой погибели с падающей горой и перенесённой скалой, со стёртым камнем и истреблённой наводнением землёй, — если не то, что ясно даётся понять: есть два рода искушений?

Один род — тот, что совершается в уме даже праведного человека через внезапное событие: он искушается внезапно, так что его поражает и повергает неожиданный случай, и он видит своё падение не прежде, чем падёт.

Другой же — тот, что мало-помалу приходит в ум и сопротивляющуюся душу заражает мягкими внушениями, и все силы правды в ней истощает не чрезмерностью своей, но непрестанностью.

Итак, поскольку одно искушение часто поражает праведных внезапным нашествием, сказано: ''Гора, падая, разрушается, и скала переносится с места своего''; то есть святой ум, чьим местом была праведность, внезапным порывом переносится к вине.

Опять, поскольку другое искушение мягко вливается в сердце человека и всякую твердыню крепости развращает и истощает, сказано: ''Воды стирают камни'', потому что твёрдость ума поглощают непрестанные и мягкие ласкательства похоти, и медленный и тонкий порок развращает твёрдое и крепкое намерение ума.

Поэтому прибавлено: ''И наводнением мало-помалу земля истребляется.'' Ибо как вливающейся водой мало-помалу истребляется земля, так мягко подкрадывающимся пороком поглощается даже крепкий ум.

Поэтому хорошо прибавлено: ''И людей Ты так же губишь.'' То есть, когда Ты праведным судом попускаешь искушению внезапно овладеть умом того, кто видится стоящим на высоте, Ты делаешь, что гора падает и разрушается; и когда воля изменяется к пороку, скала как бы переносится на другое место; когда же попускаешь медленному и тонкому, но однако непрестанному искушению одолевать умы тех, кто считаются крепкими, воды как бы стирают камни, и наводнением мало-помалу земля истребляется, потому что, без сомнения, мягким внушением побеждённая твёрдость ума размягчается. &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33320&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2018,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 18, § 2]&lt;/small&gt;

'''3.''' [23.] ''Давид, высокая гора, пал внезапным падением. Соломон — подкравшимся мало-помалу обольщением греха.'' — Посмотрим, сколь высокой горой был тот Давид, который мог пророческим духом созерцать столь великие тайны Божии; но посмотрим, сколь внезапным падением он разрушился, когда, прогуливаясь по кровле, возжелал чужую жену и взял её, а мужа её погубил с уроном своего войска ({{библия|2 Цар|11:4|т=2 Цар. 11:4 и след.}}).

Внезапным падением гора пала, когда ум тот, привыкший к небесным тайнам, был побеждён неожиданным искушением и подчинён столь чудовищной мерзости. Итак, скала перенесена с места своего, когда душа пророка, отлучённая от тайн пророчества, пришла к помышлению о мерзостях.

Посмотрим также, как воды стирают камни и наводнением мало-помалу земля истребляется. Соломон, конечно, невоздержанностью в общении с женщинами и их неотступностью доведён был до того, что построил капища идолам ({{библия|3 Цар|11:7|т=3 Цар. 11:7}}); и кто прежде построил храм Богу, неотступной похотью дойдя даже до неверия, не убоялся строить капища идолам. И так случилось, что от непрестанного плотского неистовства он дошёл до неверия ума.

Итак, что же это, если не воды стёрли камень, и наводнением мало-помалу земля истреблена? Ибо при подкрадывающемся мало-помалу влитии греха земля сердца его истекла к истреблению.

Итак, блаженный Иов пусть рассмотрит оба искушения — или внезапное и безмерное, или медленное и более продолжительное; да рассмотрит падения людей и из того, что внешне случается,&lt;ref&gt;В некоторых рукописях: «приключается».&lt;/ref&gt; пусть почерпнёт внутреннее созерцание, говоря: ''Гора, падая, разрушается, и скала переносится с места своего. Воды стирают камни, и наводнением мало-помалу земля истребляется; и людей Ты так же губишь''; то есть, как эти бесчувственные вещи то внезапно рушатся, то мало-помалу истребляются влитой мягкостью вод, так и того, кого Ты создал разумным, Ты или низлагаешь внезапным искушением, или попускаешь истребляться долгим и медленным.

И тотчас ту же разумную тварь изъясняет последующими словами, говоря: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33321&amp;sectio=3&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2018,%20%20%203&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 18, § 3]&lt;/small&gt;

==== § 19 ====
'''1.''' ''СТИХ 20.{{right sidenote| {{библия|Иов|14:20|т=Иов 14:20}}}} — Ты укрепил его ненадолго, чтобы он прошел в вечность.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33323&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2019,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 19, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [24.] ''За краткой жизнью следует вечность.'' — Ненадолго укреплён человек, потому что здесь получил силы жить на краткое время, чтобы пройти в вечность, где предел не заключает его жизни.

Но в этой краткости, где он укреплён, он собирает то,&lt;ref&gt;В некоторых рукописях: «собирает».&lt;/ref&gt; от чего в вечности обретёт или вечную радость, или не избежит уготованных мучений.

Так как он ненадолго укреплён, чтобы пройти в вечность, уместно тотчас прибавляется: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33324&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2019,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 19, § 2]&lt;/small&gt;

==== § 20 ====

'''1.''' ''ТАМ ЖЕ.{{right sidenote| {{библия|Иов|14:20|т=Иов 14:20}}}} — Изменишь лицо его и отошлешь его.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33326&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2020,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 20, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [25.] ''Сколь великое изменение человека в смерти.'' — Лицо человека изменяется, когда вид его стирается смертью.

Отсылается же он потому, что от того, что добровольно держал, понуждается невольно перейти к вечному; и когда приводится к тому, не знает, каково будет оставленное — то, о чём он долго прилагал попечение.

Поэтому и прибавляется: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33327&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2020,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 20, § 2]&lt;/small&gt;

==== § 21 ====
'''1.''' ''СТИХ 21.{{right sidenote| {{библия|Иов|14:21|т=Иов 14:21}}}} — Благородны ли будут сыновья его, или неблагородны, он не узнает.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33329&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2021,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 21, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [26.] ''Души святых, видя Бога, не остаются в неведении о том, что вне их; иначе — с другими.'' — Ибо как те, кто ещё живут, не знают, в каком месте находятся души умерших, так умершие не знают, как устрояется жизнь во плоти живущих после них, потому что и жизнь духа далека от жизни плоти; и как телесное и бестелесное различны по роду, так и по познанию.

Впрочем, этого нельзя думать о святых душах, ибо те, которые внутри созерцают славу всемогущего Бога, непременно знают и всё, что вовне.

Но блаженный Иов утверждает о плотских, которые питают к сыновьям особенную любовь, что после они не знают того, что здесь сильно любили: те, кого всегда утомляла забота о них, не знают, благородны ли их сыновья или неблагородны.

Впрочем, если понимать это духовно, не без основания именем сыновей обозначаются дела; как о женщине Павел говорит: ''Спасётся через чадородие'' ({{библия|1 Тим|2:15|т=1 Тим. 2:15}}). Ибо женщина, которая, стремясь к воздержанию, отнюдь не рождает детей, не будет лишена спасения, но через чадородие, говорится, спасается, потому что через совершение добрых дел&lt;ref&gt;В некоторых рукописях: «через преуспеяние»; в других: «через совершение».&lt;/ref&gt; приобщается вечному спасению.

Итак, благородные сыновья — правые дела, а неблагородные — дела порочные. И часто человек старается с добрым намерением делать доброе; но однако из-за многого, что подкрадывается, неизвестно, как его дела оцениваются у всемогущего Бога.

Итак, благородны ли сыновья его, или неблагородны, он не знает, потому что, обсуждённые тонким испытанием, одобряются ли его дела или отвергаются, он не ведает. И здесь человек находится в скорби труда, и туда ведётся в страхе неизвестности.

Поэтому ещё о самом труде настоящей жизни прибавляется: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33330&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2021,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 21, § 2]&lt;/small&gt;

==== § 22 ====
'''1.''' ''СТИХ 22.{{right sidenote| {{библия|Иов|14:22|т=Иов 14:22}}}} — Впрочем, плоть его, доколе живет, будет болеть, и душа его о себе самой будет сетовать.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33332&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2022,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 22, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [27.] ''Услаждающиеся плотскими удовольствиями испытывают большие скорби от плоти.'' — О супругах Павел говорит: ''Впрочем, таковые будут иметь скорби по плоти'' ({{библия|1 Кор|7:28|т=1 Кор. 7:28}}). Но скорби по плоти здесь могут терпеть и те, кто уже живут духовно.

Итак, почему скорбь плоти приписывается супругам как бы особенно, если она недалека и от жизни духовных, — если не потому, что большие скорби от плоти чаще принимают те, кто услаждается плотскими удовольствиями?

Хорошо же говорится: ''И душа его о себе самой будет сетовать'', потому что всякий, кто желает радоваться в себе, самим тем уже находится в плаче, что отступил от истинной радости. Ибо истинная радость ума есть Творец.

Итак, достойно, чтобы в себе всегда находил скорби человек, который, оставив Творца, искал радости в себе.

Далее следует: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33333&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2022,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 22, § 2]&lt;/small&gt;

=== Елифаз и клевета еретиков (Иов 15) ===

==== § 23 ====

'''1.''' ''ГЛАВА XV, СТИХИ 1, 2.{{right sidenote| {{библия|Иов|15:1|т=Иов 15:1}}}} — И отвечал Елифаз Феманитянин, и сказал: неужели мудрый будет отвечать, как бы говоря на ветер, и наполнит жаром утробу свою?'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33335&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2023,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 23, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [28.] ''Злые считают слова добрых не суждениями разума, но стрекалами ярости.'' — Мы уже часто говорили, что блаженный Иов представляет образ святой вселенской Церкви, а друзья его — образ еретиков, которые, как бы защищая Господа, находят повод к глупым речам и обрушивают на добрых оскорбительные слова.

Им всё, что чувствуют верные, не нравится, как бы произнесённое на ветер. Поэтому теперь говорится: ''Неужели мудрый будет отвечать, как бы говоря на ветер?''

Они и слова добрых считают не голосом разума, но стрекалами ярости. Поэтому и прибавляется: ''И наполнит жаром утробу свою.'' Ибо то, что они знают, что говорят оскорбительно, они всегда стараются, как сказано, прикрыть защитой Господа. Поэтому Елифаз прибавляет: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33336&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2023,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 23, § 2]&lt;/small&gt;

==== § 24 ====

'''1.''' ''СТИХ 3.{{right sidenote| {{библия|Иов|15:1|т=Иов 15:1}}}} — Ты обличаешь словами того, кто не равен тебе, и говоришь то, что тебе не полезно.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33338&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2024,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 24, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [29.] ''Когда еретики не находят истинного, что могли бы порицать, они измышляют ложное.'' — Они считают, что никто не имеет страха Господня, кроме того, кого они смогли привлечь к глупости своего исповедания.&lt;ref&gt;В некоторых рукописях: «доверия».&lt;/ref&gt;

Поэтому прибавляет: — СТИХ 4. — ''Сколько от тебя зависит, ты уничтожил страх и отнял молитвы пред Богом.'' «Отнял» говорится вместо «отъял», как если бы он прямо сказал: надеясь на свою праведность, ты презираешь умолять благодать Творца твоего.

Ибо когда еретики не находят истинного зла против добрых, они измышляют то, что могли бы обличать, чтобы казаться праведными, и часто доходит до открытых оскорбительных слов. Поэтому ещё прибавляется: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33339&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2024,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 24, § 2]&lt;/small&gt;

==== § 25 ====
'''1.''' ''СТИХ 5.{{right sidenote| {{библия|Иов|15:5|т=Иов 15:5}}}} — Ибо нечестие твое научило уста твои, и ты подражаешь языку богохульников.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33341&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2025,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 25, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [30.] ''Под видом заботы о чести Божией они умаляют Его благость.'' — Нечестие научает уста, когда из злой жизни зачинается то, что говорится худшего.

А так как блаженный Иов был тем свободнее в устах,&lt;ref&gt;В некоторых рукописях: «тем свободен был от страха».&lt;/ref&gt; чем праведнее в деле, он от друзей своих, носящих образ еретиков, порицается и за нечестивую жизнь, и за дерзкие уста, чтобы говорилось: ''Ибо нечестие твоё научило уста твои.'' Как если бы ему прямо было сказано: то, что ты превратно говоришь, ты вынес из ещё более превратной жизни&lt;ref&gt;В некоторых рукописях: «и от более превратной».&lt;/ref&gt;.

Часто же еретики, как бы почитая Бога, противоречат Его Таинству и думают, что проявят смирение, если станут отрицать истину. Ибо есть некоторые, которые думают, что наносят Богу оскорбление, если исповедуют, что Он принял истинную плоть, или если поверят, что Он истинно мог умереть за нас плотью.

И когда стараются воздать Богу как бы более чести,&lt;ref&gt;Слово «чести» отсутствует в некоторых рукописях.&lt;/ref&gt; вынуждены отрицать то, что по праву восхваляет Его благость. Что же в похвале Его любви сильнее: Он ради нас сделал Себе достойным для восприятия то,&lt;ref&gt;В новейших изданиях вставлено «восприятием»; мы исключили это слово по рукописям.&lt;/ref&gt; что Он видит недостойным.

Святая же Церковь исповедует истинную плоть Его и истинную смерть. Но еретики считают, что, говоря это, она наносит Богу оскорбление. Потому здесь и сказано: ''И ты подражаешь языку богохульников.'' И если в этом мире её постигает беда, они говорят, что это происходит с ней из-за того самого исповедания. Поэтому ещё прибавляется: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33342&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2025,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 25, § 2]&lt;/small&gt;

==== § 26 ====
'''1.''' ''СТИХ 6.{{right sidenote| {{библия|Иов|15:6|т=Иов 15:6}}}} — Осудит тебя рот твой, а не я, и уста твои ответят тебе.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33344&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2026,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 26, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [31.] ''Безумствуют, будто исповедание правой веры наказывается бичами бедствий.'' — Так как они думают, что бедствия проистекают из неверного исповедания,&lt;ref&gt;В некоторых рукописях: «из уст исповедания».&lt;/ref&gt; то утверждают, что его же уста отвечают ему, — так что грех его речи оказывается причиной бича.

Иногда же они хотят как бы рассуждая подавить её. Поэтому Елифаз пытается обличать блаженного Иова как бы от разума, говоря: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33345&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2026,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 26, § 2]&lt;/small&gt;

==== § 27 ====
'''1.''' ''СТИХИ 7, 8.{{right sidenote| {{библия|Иов|15:7|т=Иов 15:7}}}} — Разве ты первым человеком родился и прежде холмов создан? Разве ты слышал совет Божий, и будет ли мудрость Его ниже тебя?'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33347&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2027,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 27, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [32.] ''Делая вид, что защищают славу Божию, заботятся о своей.'' — Как если бы он сказал яснее: ты, рассуждающий о вечном,&lt;ref&gt;В некоторых рукописях: «что о вечном говоришь?»&lt;/ref&gt; подумай, что ты временный; ты, спорящий о Его мудрости, подумай, что ты не знаешь Его совета.

Но так как еретики берутся защищать Господа, чтобы казаться учёными, и, делая вид, что защищают славу Божию, дают людям знать о своём знании, — то это подтверждают и сами слова, прибавленные Елифазом, который начал говорить о премудрости Божией, но тотчас ниспал к своей гордости, говоря: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33348&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2027,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 27, § 2]&lt;/small&gt;

'''3.''' ''СТИХ 9.{{right sidenote| {{библия|Иов|15:7|т=Иов 15:7}}}} — Что ты знаешь, чего мы не знаем? что ты разумеешь, чего мы не разумеем?'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33349&amp;sectio=3&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2027,%20%20%203&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 27, § 3]&lt;/small&gt;

'''4.''' ''Эти слова ясно показывают, из какой надменности ума исходит всё, что звучит как бы в защиту Господа.'' — Далее следует: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33350&amp;sectio=4&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2027,%20%20%204&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 27, § 4]&lt;/small&gt;

==== § 28 ====

'''1.''' ''СТИХ 10.{{right sidenote| {{библия|Иов|15:7|т=Иов 15:7}}}} — И старцы и древние есть между нами, гораздо старше отцов твоих.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33352&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2028,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 28, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [33.] ''Ложно льстят себе учением и согласием древних отцов.'' — Что все еретики вышли из святой вселенской Церкви, свидетельствует Иоанн, который говорит: ''Они вышли от нас, но не были наши'' ({{библия|1 Ин|2:19|т=1 Ин. 2:19}}).

Но чтобы то, что они утверждают, можно было как бы от древности внушить глупым умам людей, они свидетельствуют, что имеют древних отцов, и самих учителей Церкви называют наставниками своего исповедания.

И, презирая нынешних проповедников, они ложной самонадеянностью хвалятся учением древних отцов, чтобы то, что сами говорят, выдавать за учение, которое и древние отцы содержали, — дабы то, чего не могут утвердить правотой, как бы подтвердить их авторитетом.

А так как написано: ''Господь, кого любит, того наказывает; бьёт же всякого сына, которого принимает'' ({{библия|Евр|12:6|т=Евр. 12:6}}), часто святая Церковь в этой жизни бедствует от многих напастей, а жизнь отверженных настолько оставляется без бича, насколько не соблюдается ни для каких наград.

Но, видя скорби святой Церкви, еретики презирают её и подозревают, что она поражается столькими бичами по заслуге порочного исповедания.&lt;ref&gt;В некоторых рукописях просто: «исповедания».&lt;/ref&gt; Поэтому ещё прибавляется: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33353&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2028,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 28, § 2]&lt;/small&gt;

==== § 29 ====
'''1.''' ''СТИХ 11.{{right sidenote| {{библия|Иов|15:11|т=Иов 15:11}}}} — Разве велико для Бога утешить тебя? Но злые слова твои препятствуют этому.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33355&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2029,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 29, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [34.] ''Презирают страждущую Церковь.'' — Как бы прямо говоря ему: если бы ты исправил исповедание веры, ты давно мог бы иметь избавление от бичей. Далее следует: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33356&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2029,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 29, § 2]&lt;/small&gt;

==== § 30 ====
'''1.''' ''СТИХ 12.{{right sidenote| {{библия|Иов|15:12|т=Иов 15:12}}}} — Что возносит тебя сердце твоё, и, как бы помышляя о великом, у тебя ошеломлённый взгляд?'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33358&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2030,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 30, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [35.] ''Насмехаются над созерцанием святых, никогда его не испытав.''

Часто ум праведных так возносится к созерцанию горнего, что внешне лицо их кажется ошеломлённым.

Но так как еретики не знают, что эта сила созерцания совершается втайне, они думают, что это делается праведными и право мудрствующими более по лицемерию, чем по истине, потому что не подозревают, что то, чего сами не могут иметь, истинно присуще другим. Далее следует: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33359&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2030,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 30, § 2]&lt;/small&gt;

==== § 31 ====
'''1.''' ''СТИХ 13.{{right sidenote| {{библия|Иов|15:13|т=Иов 15:13}}}} — Что надмевается против Бога дух твой, что произносишь устами твоими такие речи?'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33361&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2031,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 31, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [36.] ''Слова праведных и неправедных часто сходны, но сердце различно. Еретики к ложному примешивают нечто истинное, что не должно отвергать.'' — Часто праведные, удручённые какими-либо нуждами, понуждаются исповедать свои дела, что сделал блаженный Иов, которого после праведности подавляли бичи; но когда их слова слышат неправедные, они думают, что они произнесены скорее по гордости, чем по истине.

Ибо они судят о словах праведных по своему сердцу и не думают, что добрые слова могут быть сказаны смиренно. Ибо как тяжка вина — человеку присваивать себе то, чего нет, так часто нет никакой вины, если он смиренно говорит доброе, что есть.

Оттого часто бывает, что праведные и неправедные имеют слова сходные, но сердце далеко несходное: и теми словами, которыми Господь оскорбляется от неправедных, теми же Он умилостивляется праведными.

Ибо фарисей, войдя в храм, говорил: ''Пощусь два раза в неделю, даю десятую часть из всего, что приобретаю'' ({{библия|Лк|18:12|т=Лк. 18:12}}); но мытарь вышел более оправданным, чем тот.

Также царь Езекия, удручённый телесной болезнью, когда дошёл до конца жизни, умилённый в молитве сказал: ''Умоляю Тебя, Господи, вспомни, что я ходил пред Тобою в истине и с совершенным сердцем'' ({{библия|Ис|38:3|т=Ис. 38:3}}). И однако Господь не презрел этого исповедания совершенства и не отверг того, кого вскоре услышал в молитвах.

Вот фарисей оправдывал себя в деле, а Езекия утверждал себя праведным даже в помышлении, и чем тот оскорбил Господа, тем этот Его умилостивил. Почему же это, как не потому, что всемогущий Бог взвешивает слова каждого по помышлениям, и в Его ушах не горды те слова, которые произносятся смиренным сердцем?

Поэтому блаженный Иов, когда сказал о своих делах, никоим образом не надмился против Бога, потому что то, что он истинно делал, он сказал смиренно.

Но еретики имеют обыкновение к словам своих заблуждений примешивать нечто истинное, и друзья блаженного Иова, хотя в порицании его во всём заблуждаются, могут однако говорить и нечто истинное, чему научились из постоянного общения с ним.

Если бы все их слова надлежало отвергать, апостол Павел отнюдь не привёл бы изречение Елифаза, говоря: ''Он уловляет мудрых в лукавстве их'' ({{библия|1 Кор|3:19|т=1 Кор. 3:19}}).

Итак, поскольку и то, что они говорят верно по смыслу, они говорят неверно по намерению — против блаженного Иова, — мы в их словах должны и отвергать нерассудительность, и исследовать правоту. Далее следует: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33362&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2031,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 31, § 2]&lt;/small&gt;

=== Нечистота человека и гордость ===

==== § 32 ====

'''1.''' ''СТИХ 14.{{right sidenote| {{библия|Иов|15:14|т=Иов 15:14}}}} — Что такое человек, чтобы быть ему непорочным?'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33364&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2032,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 32, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [37.] ''Человек, происшедший из земли и от жены, как может быть без пятна?''

Ибо самим тем, что он называется человеком, выражается земной и немощный: человек ведь назван от земли. И как может быть без пятна тот, кто по своей воле ниспал в немощь, сделанный из земли?
Где и прибавляется:

ТАМ ЖЕ. — ''И чтобы явился праведным рожденный от жены''. Ибо первую неправду мужу поднесла жена в раю. Итак, как явится праведным тот, кто рожден от той, которая была подательницей неправды? Далее следует: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33365&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2032,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 32, § 2]&lt;/small&gt;

==== § 33 ====

'''1.''' ''СТИХ 15.{{right sidenote| {{библия|Иов|15:15|т=Иов 15:15}}}} — Вот, среди святых Его никто не чужд изменения, и небеса нечисты в очах Его.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33367&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2033,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 33, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [38.] ''Один Бог чужд изменяемости.''

Именем небес он повторил то, что прежде обозначил наименованием святых. Ибо о тех же святых написано: ''Небеса проповедуют славу Божию'' ({{библия|Пс|18:1|т=Пс. 18:1}}). Они по природе все в самих себе имеют собственную изменяемость; но так как всегда усердно желают прилепляться к неизменяемой истине,&lt;ref&gt;В некот. рукописях: «к неизменяемости»; в других: «к неизменяемой истине».&lt;/ref&gt; прилепляясь, достигают того, чтобы стать неизменяемыми. И когда всем чувством держатся ее, некогда получают, возведенные выше самих себя, преодолевать свою изменяемость.

Ибо что такое изменяемость, если не некая смерть? Она, изменяя какую-либо вещь в другую, как бы убивает то, что было, чтобы началось то, чего не было. И о Творце всего написано: ''Который один имеет неизменяемость''&lt;ref&gt;В некот. рукописях: «бессмертие».&lt;/ref&gt; ({{библия|1 Тим|6:16|т=1 Тим. 6:16}}), потому что, конечно, в Самом Себе один неизменяем. О Нем через Иакова говорится: ''У Которого нет изменения и ни тени перемены'' ({{библия|Иак|1:17|т=Иак. 1:17}}). Ибо сама изменяемость есть тень, которая как бы помрачила бы свет, если бы изменяла его какими-либо переменами. Но так как в Боге нет изменяемости, никакая тень перемены не пресекает Его света.

Хорошо же говорится: ''Небеса нечисты в очах Его'', потому что сами по себе пред строгим судом Божиим даже те не могут быть совершенно чисты, которые становятся проповедниками чистоты, по свидетельству Иоанна, который говорит: ''Если говорим, что не имеем греха, — обманываем самих себя'' ({{библия|1 Ин|1:8|т=1 Ин. 1:8}}). Итак, если между святыми Его никто не чужд изменения и небеса нечисты в очах Его, кто сам в себе будет полагаться на дело праведности? Поэтому и прибавляется: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33368&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2033,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 33, § 2]&lt;/small&gt;

==== § 34 ====

'''1.''' ''СТИХ 16.{{right sidenote| {{библия|Иов|15:16|т=Иов 15:16}}}} — Тем более мерзок и нечист человек, пьющий беззаконие, как воду.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33370&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2034,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 34, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [39.] ''Злые дела наши — еще и нечестивые, а добрые — несовершенные и бесполезные.''

Тот, кто прежде отрицал, что человек сам по себе может быть непорочным и праведным, называет его нечистым и неправедным: нечистым — из-за пятна греха, неправедным — из-за несовершенства жизни.

Впрочем, это можно понять и иначе. Иногда порочный человек, по-видимому, делает нечто правое, но тем, что неправедно, разрушается и то, что в нем право. И так как злые дела весьма неугодны Богу, не угодны и те, которые кажутся добрыми. Итак, кто в злых делах своих мерзок Богу, тот в добрых бесполезен: пока он показывает себя Богу отвратительным через порочные дела, не нравится Ему и то, что кажется правым.

Хорошо же говорится: ''Кто пьет беззаконие, как воду''. Ибо то, что едят, глотается с задержкой, потому что жуется, чтобы быть проглоченным. А то, что пьют, не имеет задержки для глотания, насколько не имеет и необходимости для жевания. Итак, грех, поскольку совершается глупым человеком без всякого обдумывания, как бы пьется как вода. Ибо так как он делает недозволенное без страха, он как бы глотает питье неправды без препятствия. Далее следует: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33371&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2034,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 34, § 2]&lt;/small&gt;

==== § 35 ====

'''1.''' ''СТИХ 17.{{right sidenote| {{библия|Иов|15:17|т=Иов 15:17}}}} — Я покажу тебе, слушай меня; что видел, расскажу тебе.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33373&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2035,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 35, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [40.] ''Гордые, чем выше возносятся разумением, тем тяжелее падают гордостью.''

Все надменные имеют то свойство, что, когда заметят в себе хоть малую правоту,&lt;ref&gt;В рукописях: «малое».&lt;/ref&gt; делают из неё повод для гордости. И чем выше они разумом поднимаются над собой, тем глубже от надменности падают в яму гордости: считают себя ученее ученых, требуют почтения от лучших и властно берутся учить более праведных.

Поэтому теперь говорится: ''Я покажу тебе, слушай меня''. И так как с меньшей властью учит тот, кто говорит слышанное, чем тот, кто говорит виденное, Елифаз, чтобы присвоить себе большую власть,&lt;ref&gt;В некот. рукописях: «присваивает».&lt;/ref&gt; говорит: ''Что видел, расскажу тебе''.

А так как иногда еретики ссылаются на своих осуждённых отцов и однако их мнения как бы с властью произносят, за глупость которых справедливо осуждаются, — правильно присоединяется сама дерзость еретиков, когда говорится: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33374&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2035,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 35, § 2]&lt;/small&gt;

==== § 36 ====

'''1.''' ''СТИХ 18.{{right sidenote| {{библия|Иов|15:18|т=Иов 15:18}}}} — Мудрецы исповедуют и не скрывают отцов своих.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33376&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2036,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 36, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [41.] ''Сколь неразумно еретики величают мудрыми тех, кого имели учителями заблуждения.''

Они и восхваляют их, и хвалятся, что они как бы одни предстояли Церкви.&lt;ref&gt;В некот. рукописях прибавляется: «принесли пользу».&lt;/ref&gt; Поэтому еще прибавляется: 

СТИХ 19. — ''Которым одним дана земля, и не проходил чужой чрез них''. Они думают, что одним их отцам дана земля, потому что считают, что одни учители их заблуждений истинно управляли Церковью.

Кто же называется чужим, если не ангел-отступник? Поэтому и через Псалмопевца о всех вместе злых духах говорится: ''Ибо чужие восстали на меня, и сильные ищут души моей'' ({{библия|Пс|53:5|т=Пс. 53:5}}). Итак, еретики, поскольку думают, что сердца их учителей не были подчинены ангелу-отступнику, отрицают, что чрез них проходил чужой. А для этого чужого пройти чрез каждого — значит вложить в сердце его нечестивые помышления.

Поэтому и голосом пророка о злых духах против стоящей души говорится: ''Говорили душе твоей: наклонись, чтобы нам пройти'' ({{библия|Ис|51:23|т=Ис. 51:23}}). Но Елифаз Феманитянин хочет, чтобы его слушали, когда он рассказывает. Он знает многое, что должно быть сказано, но не знает, чего не должно было говорить блаженному Иову.

Послушаем же суждения, которые он произнёс против блаженного Иова. Ибо мы должны взвешивать не кому, а только что он сказал. Далее следует: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33377&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2036,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 36, § 2]&lt;/small&gt;

==== § 37 ====

'''1.''' ''СТИХ 20.{{right sidenote| {{библия|Иов|15:20|т=Иов 15:20}}}} — Во все дни свои нечестивый гордится.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33379&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2037,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 37, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [42.] ''Избранные оканчивают жизнь в смирении, отверженные — в гордости.''

И избранные иногда в некоторых своих помышлениях&lt;ref&gt;В некот. изд.: «искушениях».&lt;/ref&gt; и делах гордятся. Но так как они избранные, они не могут гордиться во все дни свои, потому что прежде, чем окончат жизнь, обращают сердца от гордости к страху смирения. 

Нечестивый же во все дни свои гордится, потому что так оканчивает жизнь, что отнюдь не оставляет гордости. Он видит, что временно цветёт, и не думает о том, куда ведётся в вечность. В жизни плоти полагает уверенность и думает, что долго пребудет то, что ныне держит. 

Укрепляется в гордости ум, всякого ближнего он презирает. О том, как внезапно подкрадывается смерть, никогда не думает; о том, как зыбко его благополучие, никогда не размышляет. Если бы он видел ненадежность бегущей жизни, он отнюдь не принимал бы ненадежное за надежное. Поэтому хорошо прибавляется: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33380&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2037,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 37, § 2]&lt;/small&gt;

=== Нечестивый в страхе и теснотах ===

==== § 38 ====

'''1.''' ''ТАМ ЖЕ.{{right sidenote| {{библия|Иов|15:20|т=Иов 15:20}}}} — И число лет его тиранства неизвестно.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33382&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2038,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 38, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [43.] ''Смерть должно бояться, потому что ее нельзя предвидеть.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33383&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2038,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 38, § 2]&lt;/small&gt;

'''3.''' ''Ибо он отнюдь не должен был бы гордиться, даже если бы мог точно знать число своих лет, чтобы, зная, сколько проживет, заранее понимать, когда ему оставить гордость. Но так как настоящая жизнь всегда ненадежна, подкрадывающаяся смерть тем более должна быть страшна, что никогда нельзя ее предвидеть.'' — Хорошо же гордость нечестивого называет тиранством. Ибо собственно тираном называется тот, кто в сообществе граждан господствует не по праву.

Но должно помнить, что всякий гордый по своей мере проявляет тиранство. Ибо то, что один делает в государстве — через полученную власть сана, — иной делает в провинции, иной в городе, иной в собственном доме, а иной через скрытую злобу — у себя в помышлении. И Господь смотрит не на то, сколько зла кто может сделать, но сколько хочет. И когда нет власти вовне, тот, кем владеет неправда, в самом себе уже тиран, потому что хотя внешне не притесняет ближних, однако внутренне желает иметь власть, чтобы притеснять.

И так как всемогущий Бог взвешивает сердца, уже в Его очах нечестивый сделал то, что замыслил. А Творец наш для того хотел сокрыть от нас конец наш, чтобы, будучи неуверены, когда умрем, всегда оказывались готовыми к смерти.&lt;ref&gt;В некоторых рукописях: «должны приходить готовыми к смерти»; в других: «должны оказываться готовыми».&lt;/ref&gt; Поэтому правильно после того, как сказано: Во все дни свои нечестивый гордится, прибавляется: И число лет его тиранства неизвестно. То есть прямо сказано: зачем превозноситься, словно [его участь] надёжна, тому, чья жизнь обречена на неопределённость?

Но всемогущий Бог не только хранит для худо поступающих будущие наказания. Он и здесь, где они согрешают, опутывает их сердца наказаниями — чтобы они самим тем, чем грешат, поражали самих себя. Потому, всегда трепеща и всегда подозревая, они боятся потерпеть от других то зло, которое, как помнят, сами сделали другим. Далее об этом нечестивом прибавляется: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33384&amp;sectio=3&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2038,%20%20%203&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 38, § 3]&lt;/small&gt;

==== § 39 ====

'''1.''' ''СТИХ 21.{{right sidenote| {{библия|Иов|15:21|т=Иов 15:21}}}} — Звук ужаса всегда в ушах его; и во время мира он подозревает козни.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33386&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2039,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 39, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [44.] ''Простота сердца — самая неприступная крепость.'' — Нет ничего счастливее простого сердца: являя другим невинность, оно не боится ничего претерпеть от них. Ибо оно имеет как бы некую крепость силы — свою простоту. И не подозревает, что потерпит зло, потому что не знает за собой вины.

Поэтому хорошо через Соломона говорится: ''В страхе Господнем — надежда крепости'' ({{библия|Притч|14:26|т=Притч. 14:26}}). Он же опять говорит: ''Спокойное сердце — как непрерывный пир'' ({{библия|Притч|15:15|т=Притч. 15:15}}). Ибо само спокойствие безопасности есть как бы непрерывное подкрепление.

Напротив, порочный ум всегда в трудах, потому что или замышляет зло, которое причинит, или боится, чтобы оно не было причинено ему другими. И что бы он ни замышлял против ближних, того же боится, что замышляется против него ближними. Он становится отовсюду подозрительным, отовсюду трепещущим. Всякий приходящий на память считается ищущим враждебного. Итак, у кого нет безмятежного покоя, у того, без сомнения, звук ужаса всегда в ушах.

И часто случается,&lt;ref&gt;В рукописях здесь значительные разночтения; общий смысл: «часто случается, что ближний говорит с ним просто, не замышляя ничего враждебного».&lt;/ref&gt; что ближний его говорит с ним просто, не замышляя ничего враждебного. Но даже когда мир, он подозревает козни, потому что кто всегда поступает коварно, тот не думает, что с ним поступают просто. И так как написано: ''Нечестивый, когда придет в глубину грехов, пренебрегает'' ({{библия|Притч|18:3|т=Притч. 18:3}}), — окутанный тьмою своей неправды, он уже отчаивается в свете. Поэтому и следует: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33387&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2039,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 39, § 2]&lt;/small&gt;

==== § 40 ====

'''1.''' ''СТИХ 22.{{right sidenote| {{библия|Иов|15:22|т=Иов 15:22}}}} — Не верит, что может возвратиться из тьмы к свету, видя со всех сторон [угрозу] меча.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33389&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2040,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 40, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [45.] ''Нечестивый, отчаявшись в спасении, всегда возрастает в нечестии.'' — Ибо, считая, что его отовсюду поражают козни, отчаявшись в спасении, он всегда возрастает в нечестии. Иногда же этот порочный и на высшие суды взирает и боится, что они придут на него. Но когда ищет прибытка настоящей жизни, те самые суды, которых начал бояться, побежденный безумием корыстолюбия, презирает. И хотя думает, что может умереть в грехе, однако от греха не отстает. Поэтому и прибавляется: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33390&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2040,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 40, § 2]&lt;/small&gt;

==== § 41 ====

'''1.''' ''СТИХ 23.{{right sidenote| {{библия|Иов|15:23|т=Иов 15:23}}}} — Когда пойдет искать хлеба, знает, что в руке его день тьмы.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33392&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2041,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 41, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [46.] ''Хотя боится быть пораженным, всегда умножает то, чем поражается.'' — Под хлебом принимается прибыток настоящей жизни, а под днем тьмы — время отмщения. Итак, в деле своем иногда этот порочный усматривает присутствующий гнев вышнего Судии; но не отвращается от зла, чтобы и самому можно было избежать его погибели.

При обвиняющей же его совести он боится быть пораженным, но однако всегда умножает то, чем поражается. Он пренебрегает своим возвращением,&lt;ref&gt;В некоторых рукописях: «ибо презирает».&lt;/ref&gt; отчаивается в прощении, гордится в вине; но однако свидетеля своего нечестия имеет внутри — страх. И хотя кажется, что он внешне дерзко делает злое, однако об этом в самом себе понуждается трепетать.

Поэтому написано: Так как нечестие боязливо, оно дает свидетельство осуждению ({{библия|Прем|17:10|т=Прем. 17:10}}), потому что когда кто совершает недозволенное, страшится того, что делает; и открытый свидетель осуждения — сам страх нечестия: ибо он и боится того, что делается, и однако зло, которого боится, не побеждается. О чем еще прибавляется: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33393&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2041,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 41, § 2]&lt;/small&gt;

==== § 42 ====

'''1.''' ''СТИХ 24.{{right sidenote| {{библия|Иов|15:24|т=Иов 15:24}}}} — Устрашит его бедствие, и теснота окружит его, как царя, приготовившегося к битве.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33395&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2042,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 42, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [47.] ''Сколькими теснотами окружен тот, кто оставляет путь истины — спутницу безопасности. Ровен путь истины; тернист путь лжи.'' — Во всем, что делает нечестивый, он окружен бедствием и теснотой, потому что сердце его смущается тревогой&lt;ref&gt;В некоторых рукописях: «и бедствием»; в других: «и подозрением».&lt;/ref&gt; и подозрением.

Один тайно желает силой похитить чужое, и трудится в помышлениях, как бы не быть уличенным. Другой, оставив истину, решает лгать, чтобы обмануть ум слушающих. Но сколь велик труд — заботливо остерегаться, чтобы сам обман его не был обнаружен? Ибо он представляет пред очами, что ему могут ответить знающие истину, и с великим размышлением обдумывает, как через доводы лжи преодолеть доказательства истины. Он отовсюду себя прикрывает и против того, где может быть уличен, ищет ответ, похожий на истину, — тот, кто, если бы захотел сказать правду, мог бы сделать это без труда. Ибо ровен путь истины, а тяжек путь лжи.

Поэтому и через пророка говорится: Приучили язык свой говорить ложь, трудились, поступая нечестиво ({{библия|Иер|9:5|т=Иер. 9:5}}). Итак, хорошо говорится: Устрашит его бедствие, и теснота окружит его, потому что он в самом себе изнемогает в труде страха,&lt;ref&gt;В некоторых рукописях: «в труде ума»; в других: «в труде страха».&lt;/ref&gt; оставив путь истины — спутницу безопасности.

Он хорошо сравнивается с царем, приготовившимся к битве, потому что в самом зле, которое делает, он и устрашается, и спешит, и по совести трепещет, и по желанию задыхается, боится и гордится, страшится подозрений и ум возносит дерзостью. Должно также помнить, что царь, приготовившийся к битве, так подозрителен к врагу, что боится и самого войска, которое ведет,&lt;ref&gt;Так в рукописях; в издании: «чтобы боялся и самого войска, которое ведет».&lt;/ref&gt; как бы оно не поколебалось, как бы через оставление воинов не подставиться стрелам врагов.

Итак, нечестивый окружается теснотой, как царь, приготовившийся к битве, потому что, делая ложное, говоря ложное, боится, как бы не потерять своих воинов, то есть доводов лжи, и не подставиться стрелам истины, если ему вдруг не хватит того, что он противопоставит из обмана. Но хотя душа трепещет, хотя совесть обвиняет, нечестивый однако побеждается своей похотью и, подавив страх, черпает дерзость из нечестий. И часто, даже представляя уму отмщение, он восстает против Бога, решается терпеть от Него какие угодно бедствия, лишь бы здесь, пока может, делать все, что нравится. Поэтому и прибавляется: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33396&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2042,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 42, § 2]&lt;/small&gt;

==== § 43 ====

'''1.''' ''СТИХИ 25, 26.{{right sidenote| {{библия|Иов|15:25|т=Иов 15:25}}}} — Ибо он простер против Бога руку свою и против Вседержителя укрепился. Побежал против Него с поднятой шеей, и тучной выей вооружился.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33398&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2043,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 43, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [48.] ''Воле порочных иногда Бог по милосердию противится, а иногда во гневе попускает ей исполниться.'' — Это яснее можно понимать о самой главе нечестивых, то есть об Антихристе, который, поднимая руку против Бога, называется укрепляющимся, потому что на малое время попускается ему возвыситься,&lt;ref&gt;В некоторых рукописях: «чтобы».&lt;/ref&gt; чтобы, насколько ненадолго попускается ему славиться, настолько в вечности он был наказан более жестоко.

Но так как члены его — все нечестивые, то, что в конце мира он тогда будет делать один как единственный, посмотрим, каким образом ныне совершается отдельными злыми. Ибо есть некоторые, которые, если и пытаются иногда делать что-либо против суда всемогущего Бога, сокрушенные самой невозможностью исполнения своей воли, обращают взор на самих себя и возвращаются к Тому, Кого хотели презреть; и те, кто могли бы далеко отойти, если бы могли исполнить, что хотели, иногда тем и спасаются, что не могли исполнить того, чего нечестиво хотели. Поэтому, приведенные к себе, они видят, каково их состояние, и оплакивают, что хотели противного истине.&lt;ref&gt;В некоторых рукописях: «хотели противиться истине»; в других: «хотели противного воле».&lt;/ref&gt;

И есть некоторые, которым то, что они порочно желают против Бога, по праведному суду Божию попускается исполнить еще нечестивее. И когда их воспламеняет злоба, укрепляет могущество, они уже тем менее могут познать самих себя в заблуждении, чем более через могущество всегда увлекаются вне себя в обилии вещей.

О намерении их теперь говорится: Ибо он простер против Бога руку свою и против Вседержителя укрепился. Простирать против Бога руку — значит в порочном делании, презрев суды Божии, упорствовать. И так как тогда Бог более гневается, когда попускает исполниться тому, что не должно было даже зарождаться в помышлении, этот нечестивый укрепляется против Вседержителя, потому что ему попускается преуспевать в его злом деле, так что он и делает порочное, и однако живет счастливо. О нем еще прибавляется: Побежал против Него с поднятой шеей. &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33399&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2043,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 43, § 2]&lt;/small&gt;

'''3.''' [49.] ''Сколь велика дерзость надменных богачей в порочных делах.'' — Бежать против Бога с поднятой шеей — значит дерзостно совершать то, что неугодно Творцу. О нем правильно говорится: Побежал, то есть в злом деле не имел препятствия от бедствия. О нем еще прибавляется: И тучной выей вооружился.

Тучная выя — это богатая гордость, как бы подпертая многими туками,&lt;ref&gt;В некоторых рукописях: «как бы многими плотскими защищенная».&lt;/ref&gt; то есть многими плотскими благами. Итак, могущественный нечестивый тучной выей вооружается против Бога, потому что, надмеваясь временными вещами против заповедей истины, он как бы возносится от величины плоти.

Ибо что такое бедность, как не некая худоба, и что такое обилие вещей, как не тучность настоящей жизни? Итак, тучной выей возносится против Бога тот, кто временное обилие обращает в гордость. Ибо могущественные и нечестивые имеют то свойство, что, занятые обманчивыми богатствами, пренебрегают истинными сокровищами Божиими; и чем меньше ищут истинного, тем более превозносятся ложными богатствами. Ибо многопопечительность о земных вещах, занимая,&lt;ref&gt;В некоторых рукописях: «занимает и ослепляет».&lt;/ref&gt; ослепляет. Поэтому еще справедливо прибавляется: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33400&amp;sectio=3&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2043,%20%20%203&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 43, § 3]&lt;/small&gt;

==== § 44 ====

'''1.''' ''СТИХ 27.{{right sidenote| {{библия|Иов|15:27|т=Иов 15:27}}}} — Покрыло лицо его тучность.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33402&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2044,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 44, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [50.] ''Обилие земных вещей закрывает очи.'' — Зрение находится в лице, и оно есть первая, более почетная часть тела. Итак, не неуместно намерение ума обозначается через лицо: куда мы его обращаем, туда и смотрим. Итак, лицо покрывает тучность, потому что желаемое обилие земных вещей подавляет очи ума и то, что в них должно было быть почетным, обезображивает пред очами Божиими, потому что отягощает многими заботами.

Им же недостаточно только самим гордиться, если и те, кто с ними соединены, не хвалятся также их тучностью. Ибо есть некоторые, которые, поддерживаемые большими покровителями,&lt;ref&gt;В некоторых рукописях: «присоединенные».&lt;/ref&gt; гордятся и их могуществом превозносятся против бедных. Поэтому еще прибавляется: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33403&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2044,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 44, § 2]&lt;/small&gt;

==== § 45 ====

'''1.''' ''ТАМ ЖЕ.{{right sidenote| {{библия|Иов|15:27|т=Иов 15:27}}}} — И с боков его свисает тук.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33405&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2045,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 45, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [51.] ''Прилепляющиеся к нечестивому могущественному надмеваются его могуществом.'' — Так как тук есть тучность плоти, а боками мы обычно называем богатых, которых видим соединенными с ними, тук свисает с боков его, потому что всякий, кто прилепляется к могущественному и нечестивому, и сам надмевается его могуществом, как бы от тучности вещей, так что, следуя нечестию порочного покровителя, не боится Бога, притесняет бедных, кого может и насколько может, возносит сердце временной славой. Итак, когда таков тот, кто прилепляется к нечестивому могущественному, то, конечно, с бока его свисает тук. О них еще прибавляется: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33406&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2045,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 45, § 2]&lt;/small&gt;

==== § 46 ====

'''1.''' ''СТИХ 28.{{right sidenote| {{библия|Иов|15:28|т=Иов 15:28}}}} — Будет жить в городах опустошенных и в домах пустынных, которые обращены в развалины.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33408&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2046,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 46, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [52.] ''Он, в свою очередь, возносимый похвалами соединенных с ним, тем сильнее увлекается к порочным делам.'' — Так как городом называется общение живущих вместе, опустошенные города — это сами толпы послушных порочных, кликами которых этот порочный восхваляется, когда по нечестию увлекается к порочным делам.

Поэтому написано: Хвалим бывает грешник в похотях души своей,&lt;ref&gt;В некоторых рукописях: «в похотях».&lt;/ref&gt; и делающий неправду благословляется ({{библия|Пс|9:24|т=Пс. 9:24}}). Пустынные же дома — это порочные помышления, которые этот нечестивый населяет: ибо во всем, что делает, он стремится угодить помышлениям нечестивых людей.

Эти опустошенные города и пустынные дома правильно называются так, потому что если бы всемогущий Бог, по предшествующим их винам, не оставил общения и помышления таковых, они отнюдь не дошли бы до совершения более тяжкого. Хорошо же говорится: Которые обращены в развалины. Ибо рушащиеся здания домов и городов образуют развалины, так как порочные, соединяясь между собой в беспорядочных действиях для порочных дел, без сомнения, показывают, что они пали из здания жизни. Далее следует: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33409&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2046,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 46, § 2]&lt;/small&gt;

=== Тьма, огонь и бесплодие лицемера ===

==== § 47 ====
'''1.''' ''СТИХ 29.{{right sidenote| {{библия|Иов|15:29|т=Иов 15:29}}}} — Не будет обитаем, и не устоит имение его, и не пустит в землю корня своего.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33411&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2047,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 47, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [53.] ''Добродетелями обогащается только тот, чей ум обитаем Богом. Без корня стоит гордый, который тотчас будет повержен легким дуновением.'' — То, что здесь сказано «не будет обитаем», в некоторых кодексах я нашел «не обогатится»;&lt;ref&gt;В евр. тексте, Вульгате и других переводах читается «не обогатится» или нечто подобное.&lt;/ref&gt; но смысл не различается, хотя слова расходятся. Ибо тот обогащается добродетелями, чей ум обитаем всемогущим Богом. Но так как помышление гордого не обитаемо благодатью Творца своего, то, конечно, через это оно не обогащается добродетелями. Итак, поскольку он внутри пуст, да будет сказано: Не будет обитаем; а поскольку внешне надмевается преходящим, правильно прибавляется: И не устоит имение его. То есть как бы открыто говорилось: то, что он, по-видимому, имеет внешне, проходит, а того, что не могло бы пройти, он внутри не имеет. Поэтому справедливо прибавляется: И не пустит в землю корня своего. Если это принимать о здешней земле, то, без сомнения, ясно, что дерево, которое не имеет в земле корня, падает даже от самого легкого дуновения. И всякий гордый, пока укрепляется против всемогущего Господа, пока бежит с поднятой шеей и тучной выей возносится против Творца, кажется как бы стоящим деревом. Но состояние его без корня, потому что как от легкого дуновения, так от движения сокровенного приговора жизнь его исторгается.&lt;ref&gt;В некот. рукописях: «сохраняется».&lt;/ref&gt; Если же здесь под землей принимать воздаяние вечной жизни, о которой Пророк говорит: Удел мой в земле живых ({{библия|Пс|141:6|т=Пс. 141:6}}), то этот нечестивый не пускает в землю корня своего, потому что никогда не насаждает помышлений сердца своего в желании вечной жизни. Ибо что для дерева корень, то для каждого человека — его помышление, потому что во внешнем он держится тем, что внешне не видится. Поэтому и через пророка говорится: Пустит корень вниз и принесет плод вверх ({{библия|Ис|37:31|т=Ис. 37:31}}). Ибо когда мы простираем помышление наше к состраданию нуждающемуся ближнему, мы как бы пускаем корень вниз, чтобы принести плод воздаяния вверх. Далее следует: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33412&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2047,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 47, § 2]&lt;/small&gt;

==== § 48 ====
'''1.''' ''СТИХ 30.{{right sidenote| {{библия|Иов|15:30|т=Иов 15:30}}}} — Не отступит от тьмы.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33414&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2048,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 48, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [54.] ''Так как не ищет света праведности, не отступает от тьмы.'' — Если бы этот гордый захотел возвратиться от вины к праведности, он отступил бы от тьмы. Но так как он не ищет света праведности, он не отступает от тьмы. По примеру его и те, кто к нему прилепляется, задыхаются в земных преуспеяниях, воспламеняются факелами корыстолюбия, сжигаются огнями плотских желаний. Поэтому и прибавляется: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33415&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2048,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 48, § 2]&lt;/small&gt;

==== § 49 ====

'''1.''' ''ТАМ ЖЕ.{{right sidenote| {{библия|Иов|15:30|т=Иов 15:30}}}} — Ветви его иссушит пламя.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33417&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2049,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 49, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [55.] ''Огнями плотских желаний сжигается вместе с присоединенными к нему.'' — Ибо если бы он присоединял к себе некоторых, ищущих вечного отечества, он имел бы в себе зеленые ветви. Но так как и те, кто с ним соединены, пылают земными желаниями, и пока пламя желаний клиентов его воспламеняет их души, оно иссушает ветви его, так что они не приносят плода доброго дела, потому что по нечестию задыхаются в стремлении к дольнему. Хорошо же прибавляется: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33418&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2049,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 49, § 2]&lt;/small&gt;

==== § 50 ====

'''1.''' ''ТАМ ЖЕ.{{right sidenote| {{библия|Иов|15:30|т=Иов 15:30}}}} — И дуновением уст своих он увлечется.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33420&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2050,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 50, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [56.] ''За распущенные удила языка должен быть жесточайше мучим.'' — Ибо гордый, чем более силен в этой жизни, тем дерзостнее распускает удила языка, чтобы говорить что угодно порочное, никого не бояться за свои слова, тех поражать оскорблениями, в тех метать проклятия. Иногда же он увлекается в богохульство против Творца, как о таковых через Псалмопевца говорится: Подняли на небо уста свои, и язык их прошел по земле ({{библия|Пс|72:9|т=Пс. 72:9}}). Поэтому и богач, находясь в огне, просит, чтобы ему капнули воды с перста Лазарева на язык ({{библия|Лк|16:24|т=Лк. 16:24}}). Из этого видно: где он более согрешил, там более жестоко и горел. Итак, правильно теперь говорится: И дуновением уст своих он увлечется, потому что там он принял приговор поражения, где не сдержал дыхания уст своих под божественным страхом. Далее следует: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33421&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2050,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 50, § 2]&lt;/small&gt;

==== § 51 ====
'''1.''' ''СТИХ 31.{{right sidenote| {{библия|Иов|15:31|т=Иов 15:31}}}} — Пусть не верит напрасно обманутый, что он будет искуплен иною ценою.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33423&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2051,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 51, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [57.] ''Тогда только милостыни приносят нам пользу, когда мы оплакиваем грехи и отвергаем их.'' — Всякий раз, как после вины мы творим милостыни, мы как бы даем цену за порочные дела. Поэтому и через Пророка о том, кто этого не делает, говорится: Не даст Богу выкупа за себя и цены искупления души своей ({{библия|Пс|48:8|т=Пс. 48:8-9}}). Иногда же надменные богачи притесняют низших, похищают чужое и однако как бы нечто раздают другим; и, притесняя многих, иногда некоторым оказывают помощь защиты и за нечестия, которых никогда не оставляют, по-видимому, дают цену. Но цена милостыни тогда освобождает нас от вин, когда мы оплакиваем и отвергаем содеянное. Ибо кто и всегда хочет грешить, и как бы всегда раздавать милостыню, тот напрасно дает цену, потому что не искупает души, которую не удерживает от пороков. Поэтому теперь говорится: Пусть не верит напрасно обманутый, что он будет искуплен иною ценою. Ибо милостыня надменного богача не может искупить его, потому что одновременно совершенное похищение у бедного не позволяет ей взойти пред очи Божии. Впрочем, это, может быть, можно понимать и иначе, потому что часто надменные богачи, когда раздают милостыню, раздают ее не ради желания вечной жизни, но ради продления жизни временной, веря, что дарами могут отсрочить смерть; но пусть не верит напрасно обманутый, что он будет искуплен иною ценою, потому что не может через принесенный дар избежать должного конца тот, чью жизнь пресекает даже его нечестие. Поэтому и прибавляется: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33424&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2051,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 51, § 2]&lt;/small&gt;

==== § 52 ====
'''1.''' ''СТИХ 32.{{right sidenote| {{библия|Иов|15:32|т=Иов 15:32}}}} — Прежде нежели исполнятся дни его, он погибнет, и руки его иссохнут.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33426&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2052,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 52, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [58.] ''Предопределенные дни каждого не могут быть ни увеличены, ни уменьшены. Кто надеется на более долгие, погибает прежде, чем они исполнятся.'' — Предопределенные дни каждого внутренним предведением Божиим не могут быть ни увеличены, ни уменьшены, разве только случится так, что они предузнаются или более долгими при наилучших делах, или более краткими при наихудших, как Езекия заслужил прибавление дней пролитием слез; и как о порочных написано: Нечестивым смерть встречается. Но часто нечестивый, хотя в сокровенном предведении Божием не предопределены долгие времена его жизни, однако сам, поскольку желает жить плотски, предполагает себе долгие дни. И так как он не может достигнуть того времени, которого ожидает, он как бы погибает прежде, чем исполнятся дни его. Впрочем, это можно понимать и иначе: часто мы видим некоторых, которые и поступают порочно, и достигают глубокой старости. Итак, каким образом говорится: Прежде нежели исполнятся дни его, он погибнет, — когда в некоторых часто видим, что от долгого возраста уже члены изнемогают, а желания их однако не перестают исполнять свою порочность? &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33427&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2052,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 52, § 2]&lt;/small&gt;

'''3.''' [59.] ''После обращения возвращающийся к внешнему исторгается из всякого состояния доброго дела.'' — Ибо есть некоторые, которые после погибшей жизни возвращаются к самим себе и, при обвиняющей их совести, оставляют порочные пути, переменяют дела, противоречат прежней своей порочности, избегают земных действий, стремятся к горним желаниям; но прежде чем утвердиться в этих святых желаниях, через оцепенение ума снова возвращаются к тому, что начали осуждать, и снова бегут к злу, которое решили избегать. Ибо так как часто случается, что ради пользы многих и святые мужи служат внешним делам и занимаются управлением народами, это видя немощные и по застарелой еще гордости стремясь подражать, впутываются во внешние дела;&lt;ref&gt;В некот. рукописях: «впутываются».&lt;/ref&gt; но насколько они приходят к ним, не наученные духовным, настолько исполняют их плотски. Ибо если сердце прежде долгим упражнением и долгим обращением не укрепится в небесных желаниях, то, когда оно снова обращается к внешним делам,&lt;ref&gt;В некот. рукописях: «снова ниспадает к внешним делам».&lt;/ref&gt; оно исторгается из всякого состояния доброго дела. Поэтому правильно и об этом нечестивом говорится: Прежде нежели исполнятся дни его, он погибнет. Ибо если он, может быть, и начнет делать нечто доброе, прежде чем укрепится в нем через долгое время, он снова ниспадает к внешнему и порочно оставляет то, что, по-видимому, право начал. Поэтому справедливо прибавляется: И руки его иссохнут. Ибо, безвременно запутываясь во внешних делах, он, без сомнения, иссушается от всякого доброго делания. Поэтому еще хорошо прибавляется: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33428&amp;sectio=3&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2052,%20%20%203&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 52, § 3]&lt;/small&gt;

==== § 53 ====
'''1.''' ''СТИХИ 33, 34.{{right sidenote| {{библия|Иов|15:33|т=Иов 15:33}}}} — Повредится, как виноградная лоза в первом цвете, гроздь его, и как маслина, сбрасывающая цвет свой. Ибо собрание лицемера бесплодно.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33430&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2053,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 53, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [60.] ''Почему иссыхают добрые дела лицемера. Сколь опасно предстоятельствовать немощным в добродетели.'' — Должно заметить, что так говорится об этом нечестивом вообще, а однако божественное слово сводится к особому его нечестию. Ибо тот, кто говорит: Повредится, как виноградная лоза в первом цвете, гроздь его, и как маслина, сбрасывающая цвет свой, тотчас прибавляет: Ибо собрание лицемера бесплодно, ясно показывая, что в этом нечестивом он выносит приговор осуждения против его лицемерия. Но теперь нам следует рассмотреть, каким образом лицемер повреждается, как виноградная лоза в первом цвете, или как маслина, сбрасывающая цвет. Если цветущую виноградную лозу по неровности воздуха коснется неумеренный холод, он тотчас иссушает ее от всякой влаги зелени. И есть некоторые, которые после порочных путей стремятся идти святыми путями, но прежде чем в них, как мы сказали, укрепятся добрые желания, их постигает некое благополучие настоящего века, которое запутывает их во внешних делах и, отвлекая ум их от теплоты внутренней любви, как бы угашает холодом и убивает все, что, по-видимому, появлялось в них от цвета добродетелей. Ибо в земных делах очень охладевает душа, если еще не была укреплена внутренними дарами. Поэтому необходимо, чтобы большие или внешние дела,&lt;ref&gt;Слово «дела» отсутствует в некот. рукописях.&lt;/ref&gt; которые должны принести пользу человеческим нуждам, принимали для исполнения те, кто умеют их различать и подчинять себе внутренней добродетелью. Ибо когда немощный увлекается или к месту правления, или к внешним делам, он, будучи как бы выводим вне себя, исторгается, потому что и дерево, которое прежде не пускает корней вглубь, быстрее повергается порывом ветров, если возносится вершиной ввысь; и тем быстрее падает вниз, чем выше выросло в воздухе без корней. Иногда же цветущую лозу иссушает не холод, а зной. И когда ее касается неумеренный жар, то, сбросив цвет, гроздь увядает. И часто случается, что те, кто приходят к добрым делам не с правым намерением, когда видят, что нравятся людям, еще сильнее воспламеняются к совершению этих самых дел,&lt;ref&gt;В некот. рукописях отсутствуют слова «тревожно стараются делать угодное очам человеческим».&lt;/ref&gt; тревожно стараются делать угодное очам человеческим и как бы горят в святом усердии. Итак, кого из них постиг зной в цвете,&lt;ref&gt;В некот. рукописях: «зной в цвете».&lt;/ref&gt; как не тех, кого стремление к человеческой похвале сделало чуждыми плода? Поэтому хорошо прибавляется: И как маслина, сбрасывающая цвет свой. Ибо маслина, когда она в цвете, если ее коснется неумеренный туман, лишается полноты плодов. И всякий раз, как начинающие добрые дела начинают восхваляться смотрящими и услаждаться своими похвалами, в помышлении возникает мгла разумения, так что они уже не могут различать, с каким намерением что делают, и теряют плод дела, как бы от тумана благосклонности.&lt;ref&gt;В некот. рукописях: «как бы от внешнего тумана благосклонности».&lt;/ref&gt; Поэтому хорошо через Соломона говорится: Встанем рано к виноградникам, посмотрим, расцвела ли виноградная лоза, рождают ли цветы плоды ({{библия|Песн|2:12|т=Песн. 2:12}}). Ибо виноградные лозы цветут, когда умы верных предлагают добрые дела. Но не рождают плодов, если от того, что предложили, ослабевают, побежденные какими-либо заблуждениями. &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33431&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2053,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 53, § 2]&lt;/small&gt;

'''3.''' [61.] ''В добрых делах надлежит смотреть не на начало, но на конец.'' — Итак, смотреть должно не на то, цветут ли виноградные лозы, а на то, укрепляются ли цветы к рождению плодов, потому что не удивительно, если кто начинает доброе, но весьма удивительно, если он с правым намерением пребывает в добром деле. Поэтому часто случается, что если в добром деле не удерживается правое намерение,&lt;ref&gt;В некот. рукописях: «не удерживается».&lt;/ref&gt; теряется и само дело, которое считается добрым. Ибо мы часто видели некоторых, которые оставили земное, которым владели, и уже ничего преходящего не ищут, ни в какие тяжбы ради этой жизни не вступают. Итак, когда верная душа показывает это в себе, она как бы принесла цвет маслины. Но когда некоторые из таковых снова начинают искать славу мира, которую презрели, и к земным вещам, которые, по-видимому, отвергли, ненасытно стремиться, заниматься тяжбами, искать оскорбления ближних, то, без сомнения, маслина сбросила цвет, который предложила, потому что начатки доброго стремления не довела до совершенных дел. Но должно помнить, что это всегда случается с теми, кто следует за Богом не чистым и простым стремлением. Поэтому правильно прибавляется: Ибо собрание лицемера бесплодно. Ибо он не потерял бы начатых добрых дел, если бы не был лицемером. Собирают и лицемеры добрые дела, но само собрание их бесплодно, потому что тем, что они делают, они не стремятся получить плод в вечном воздаянии. Плодоносными и зелеными в своих делах они кажутся очам человеческим, но в очах сокровенного Судии являются бесплодными и сухими. Часто же, воспламененные жаром корыстолюбия, они тем большие дела показывают очам человеческим, чем большие дары желают получить от людей. Поэтому еще прибавляется: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33432&amp;sectio=3&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2053,%20%20%203&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 53, § 3]&lt;/small&gt;

==== § 54 ====
'''1.''' ''СТИХ 34.{{right sidenote| {{библия|Иов|15:34|т=Иов 15:34}}}} — И огонь пожрет шатры тех, кто охотно принимает дары.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33434&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2054,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 54, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [62.] ''Мало не принимать дара рукою, если притом не отвергаем дара устами.'' — Ибо как тело обитает в шатре, так ум обитает в помышлении. И огонь пожирает шатры, когда жар корыстолюбия опустошает помышления. И часто случается, что лицемер презирает принимать от людей золото или какие-либо телесные блага, но, поскольку не принимает их, ищет получить от них большие похвалы; и, может быть, не считает, что принял дар, потому что отказывается принимать телесные блага. Поэтому должно помнить, что иногда дар подается рукою, а иногда устами. Ибо кто дает монету, тот дал дар от руки; а кто приносит слово похвалы, тот произнес дар устами. Итак, лицемер, хотя и отказывается принимать внешние дары, которые, может быть, соответствуют земной нужде, большего желает, чтобы ему воздали, когда, желая быть хвалимым сверх заслуги, ищет дара от уст. И так как в самом стремлении к похвале сердце воспламеняется чрезмерным жаром, правильно говорится: И огонь пожрет шатры тех, кто охотно принимает дары. &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33435&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2054,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 54, § 2]&lt;/small&gt;

'''3.''' [63.] ''Услаждающихся этими дарами пожрет огонь.'' — Если же под шатрами их мы должны принимать тела, в которых обитают их души, то огонь пожирает шатры их, потому что те, кто здесь в уме горят огнем корыстолюбия, там и во плоти сожигаются огнями геенны. А ум лицемера никогда не бывает свободен от помышления злобы: ибо ищет ли он земного или похвалы, он завидует другим в том, чего жаждет, чтобы ему было воздано; и тем больше старается показать других порочными, чем больше желает казаться святее всех, — чтобы от того, что другие становятся презренными, сам всегда казаться более почтенным. Поэтому случается, что он пред человеческими судами расставляет силки языка своего о добром имени ближнего, чтобы один получить уважение тех, кому желает понравиться. Поэтому и следует: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33436&amp;sectio=3&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2054,%20%20%203&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 54, § 3]&lt;/small&gt;

==== § 55 ====
'''1.''' ''СТИХ 35.{{right sidenote| {{библия|Иов|15:35|т=Иов 15:35}}}} — Зачал скорбь, и родил нечестие, и утроба его приготовляет козни.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33438&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2055,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 55, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [64.] ''Скорбь зачинает тот, кто помышляет порочное, чтобы родить нечестие.'' — Ибо скорбь зачинает, когда помышляет порочное. Нечестие рождает, когда начинает исполнять то, что замыслил. Завидуя, зачинает скорбь; злословя, рождает нечестие. Ибо тяжкое нечестие — когда тот, кто порочен, старается показать других порочными, чтобы самому казаться как бы святым оттого лишь, что показал других несвятыми. Должно же помнить, что в священном изречении именем чрева или утробы обычно означается ум. Поэтому и через Соломона говорится: Светильник Господень — дух человека, испытывающий все тайники чрева ({{библия|Притч|20:27|т=Притч. 20:27}}). Ибо свет благодати, который сходит свыше, доставляет человеку дыхание к жизни. Этот свет, говорится, испытывает все тайники чрева, потому что проникает в сокровенное ума, чтобы то, что скрывалось от души о ней самой, плачем привести пред очи ее.&lt;ref&gt;В некот. рукописях: «пред очи ее плачем привести».&lt;/ref&gt; Поэтому Иеремия говорит: Утробу мою, утробу мою болю ({{библия|Иер|4:19|т=Иер. 4:19}}). Чтобы показать, что он назвал своей утробой, он прибавил: Чувства сердца моего возмущены. Итак, именем утробы правильно принимается ум, потому что как дитя зачинается во чреве, так помышление рождается в уме; и как во чреве пища, так в уме содержатся помышления. Итак, утроба лицемера приготовляет козни, потому что он тем большую злобу против ближних всегда зачинает в уме, чем больше желает один пред всеми казаться невиннее. Это Елифаз произнес потому, что счел блаженного Иова пораженным столь великим ударом за лицемерие. Но его слова, хотя подходят ко многим, чужды тому одному, о ком одном говорились, потому что святой муж не имел в своих делах ничего двойственного, и его засвидетельствованная истина восхвалила за простоту сердца. &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33439&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2055,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 55, § 2]&lt;/small&gt;

=== Примечания ===

{{примечания}}

{{АП-ПЕРЕВОД|УЧАСТНИК=LihachevAnthon1971}}

[[Категория:Моралии на Книгу Иова]]
[[Категория:Переводы с латинского языка]]
[[Категория:Патристика]]
[[Категория:Григорий I Великий]]</text>
      <sha1>4sg7slbos9ubj9eoc0ijqdjznp5dmrj</sha1>
    </revision>
    <revision>
      <id>5755944</id>
      <parentid>5755939</parentid>
      <timestamp>2026-10-08T13:01:27Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>LihachevAnthon1971</username>
        <id>124560</id>
      </contributor>
      <comment>/* § 41 */</comment>
      <origin>5755944</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="201130" sha1="cup6x9c6kp4d85yzkr10ndijan6vkam" xml:space="preserve">{{Моралии на Книгу Иова (Григорий Двоеслов; Лихачёв)}}
== Книга 12. Толкование на Иов 14:5–15:35 ==


=== Краткость жизни и смерть праведных ===

==== § 1 ====

'''1.''' ''Обычай праведных — тем заботливее помышлять о том, сколь скоротечна настоящая жизнь, чем усерднее они умеют взвешивать вечные блага небесного отечества.'' — Ибо из того, что они внутри видят пребывающим, они вне тоньше замечают бегство преходящих вещей. Поэтому блаженный Иов, произнесши суждение о течении человеческого времени, говоря: Человек, рожденный женою, краткодневен. И опять: И бежит, как тень, и никогда не пребывает в том же состоянии, — еще о краткости жизни его прибавляет: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33263&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%20%201,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 1, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' ''ГЛАВА XIV, СТИХ 5.{{right sidenote| {{библия|Иов|14:5|т=Иов 14:5}}}} — Дни человека кратки, число месяцев его у Тебя.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33264&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%20%201,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 1, § 2]&lt;/small&gt;

'''3.''' [1.] ''Что с такой быстротой проходит, есть как бы не существующее.'' — Ибо то, что проносится с такой быстротой, он считает у нас как бы не существующим. А так как у всемогущего Бога даже преходящее пребывает, он говорит, что число наших месяцев — у Него. Или, конечно, под днями разумеется краткость времени, а под месяцами — как бы умноженное протяжение тех же дней. Итак, у нас дни кратки. Но так как жизнь наша простирается далее, говорится, что число наших месяцев — у Бога. Поэтому и через Соломона говорится: Долгота дней в правой руке Его ({{библия|Притч|3:16|т=Притч. 3:16}}). Далее следует: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33265&amp;sectio=3&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%20%201,%20%20%203&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 1, § 3]&lt;/small&gt;

==== § 2 ====

'''1.''' ''ТАМ ЖЕ.{{right sidenote| {{библия|Иов|14:5|т=Иов 14:5}}}} — Ты положил пределы его, которые не могут быть прейдены.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33267&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%20%202,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 2, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [2.] ''Ничто не бывает с людьми без совета Божия, хотя и сокровенного.'' — Ничто из того, что в этом мире бывает с людьми, не приходит без сокровенного совета всемогущего Бога. Ибо Бог, предвидя все будущее,&lt;ref&gt;В некот. рукописях: «предвидя будущее»; в других: «будущее последующее».&lt;/ref&gt; прежде веков определил, как оно будет устроено через века.

Ибо уже установлено человеку, насколько будет следовать за ним благополучие мира сего или насколько поразит его бедствие, чтобы избранных Его не возносило неумеренное благополучие и не подавляло чрезмерное бедствие. Установлено также, сколько он в самой смертной жизни временно проживет.

Ибо хотя всемогущий Бог прибавил царю Езекии пятнадцать лет жизни ({{библия|4 Цар|20:1|т=4 Цар. 20:1}}), однако когда попустил ему умереть, тогда предузнал, что он умрет. В этом возникает вопрос, каким образом ему через пророка говорится: Сделай завещание для дома твоего, ибо ты умрешь и не будешь жить; а когда ему было изречено определение смерти, тотчас по его слезам жизнь была прибавлена.

Но через пророка Господь сказал то время, в которое он сам заслуживал умереть; по щедрости же милосердия отложил его смерть до того времени, которое Сам предузнал прежде веков. Итак, пророк не был лжив, потому что указал время смерти, в которое тот муж заслуживал умереть; и Господни определения не были нарушены, потому что то, чтобы от щедрости Божией годы жизни возросли, также было прежде веков предустановлено; и срок жизни, который неожиданно был прибавлен вовне, внутри уже был установлен — без приращения к предузнанному&lt;ref&gt;Так в некот. рукописях и древних изд.; в новейших: «без приращения в предведении».&lt;/ref&gt;. Итак, хорошо говорится: Ты положил пределы его, которые не могут быть прейдены. &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33268&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%20%202,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 2, § 2]&lt;/small&gt;

'''3.''' [3.] ''Бог полагает меру духовным преуспеяниям.'' — Впрочем, это можно понимать и в духовном смысле, потому что иногда мы стараемся преуспевать в добродетелях, и некоторые дары получаем, а от некоторых, будучи отброшены, остаёмся внизу.

Ибо нет никого, кто столько бы достигал добродетели,&lt;ref&gt;В некот. рукописях: «достигал добродетели».&lt;/ref&gt; сколько желает, потому что всемогущий Бог, различая внутреннее, самим духовным преуспеяниям полагает меру,&lt;ref&gt;В некот. рукописях: «чтобы из этого добра».&lt;/ref&gt; чтобы от того, что человек пытается постичь и не может, он не превозносился тем, что может.

Поэтому и тот превосходный проповедник, который был восхищен до третьего неба, проник в тайны рая, не мог после откровения быть спокойным и непоколебимым&lt;ref&gt;В некот. рукописях: «хотел»; в других: «не хотел».&lt;/ref&gt; ({{библия|2 Кор|12:3|т=2 Кор. 12:3}}). Но так как всемогущий Бог положил человеку пределы, которые не могут быть прейдены, то и возвысил его к познанию горнего, и опять возвратил к перенесению дольнего, чтобы, видя меру своего чина, — когда он пытался достичь безопасности и не мог, — через смирение понуждался всегда возвращаться в свои пределы, дабы через гордость не очутиться вне себя. Далее следует: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33269&amp;sectio=3&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%20%202,%20%20%203&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 2, § 3]&lt;/small&gt;

==== § 3 ====

'''1.''' ''СТИХ 6.{{right sidenote| {{библия|Иов|14:6|т=Иов 14:6}}}} — Отступи немного от него, чтобы он успокоился, пока не придет желанное, как для наемника - дни его.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33271&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%20%203,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 3, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [4.] ''Святые от тяготы настоящей жизни всегда стремятся к вечному покою.'' — Здесь ''отступи'' сказано в смысле: удали силу бича. Ибо кто может успокоиться при отступлении Бога, когда Он один есть покой? И чем дальше кто от Него, тем больше теряет покой. Итак, «отступи от него» сказано в том смысле, чтобы ты понял: это значит — ''перестать поражать''.

Ибо справедливо прибавляется: ''Пока не придет желанное, как для наемника - дни его.'' Наемник чем дальше от конца работы, тем дальше и от получения платы. Так и всякий святой муж, находясь в этой жизни, видя, что он далек от конца настоящей жизни, стенает, что далек от вечных радостей.

Итак, что значит сказать: ''Отступи немного от него, чтобы он успокоился'', — если не: уже отними бичи настоящей жизни и покажи блага вечного покоя? Поэтому и о самом покое прибавляется: ''пока не придет желанное, как для наемника - дни его''. Ибо тогда приходит человеку желанное, как дни наемника, когда он получит вечный покой в воздаяние за свой труд.

Что же до настоящей жизни, блаженный Иов ещё показывает, сколь презрен человеческий род, исполненный многих бедствий, и говорит, что даже бесчувственные вещи, по-видимому, превосходят его, когда произносит: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33272&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%20%203,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 3, § 2]&lt;/small&gt;

==== § 4 ====

'''1.''' ''СТИХИ 7-10.{{right sidenote| {{библия|Иов|14:7|т=Иов 14:7}}}} — Дерево имеет надежду; если будет срублено, снова зазеленеет, и ветви его пускают ростки. Если состарится корень его в земле, и во прахе умрет ствол его, от запаха воды даст росток и пустит ветви, как будто вновь посаженное. А человек, когда умрет, и обнажен, и истреблен, — где он, скажи?'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33274&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%20%204,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 4, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [5.] ''Именем дерева обозначается многое: крест, муж праведный, воплощенная Премудрость Божия. Поражение праведника возжигает в людях любовь к небесному отечеству.'' — Но так как это ясно по букве, мы должны свести смысл к внутреннему и исследовать, как это должно понимать по духу.

Ибо в священном Писании именем дерева иногда означается крест, иногда муж праведный или даже неправедный, иногда же воплощенная Премудрость Божия. Крест означается деревом, когда говорится: Вложим дерево в хлеб его ({{библия|Иер|11:19|т=Иер. 11:19}}). Вложить дерево в хлеб значит приложить крест к телу Господню.

Опять именем дерева выражается муж праведный или даже неправедный, как через пророка Господь говорит: Я, Господь, унизил высокое дерево и возвысил низкое дерево ({{библия|Иез|17:24|т=Иез. 17:24}}). Ибо по слову той же Истины: Всякий возвышающий себя унижен будет, а унижающий себя возвысится ({{библия|Лк|14:11|т=Лк. 14:11}}). Соломон также говорит: Если упадет дерево на юг или на север, то в каком месте упадет, там и будет ({{библия|Еккл|11:3|т=Еккл. 11:3}}). Ибо в день смерти своей праведник падает к югу, грешник к северу, потому что и праведник через жар духа ведется к радостям, и грешник с ангелом-отступником, который сказал: Сяду на горе завета, на краях севера ({{библия|Ис|14:13|т=Ис. 14:13}}), осуждается в холодном сердце своем.

Опять через дерево означается воплощенная Премудрость Божия, как о ней написано: Она — дерево жизни для тех, которые приобретают ее ({{библия|Притч|3:18|т=Притч. 3:18}});&lt;ref&gt;В некот. рукописях: «и как Сам Он говорит».&lt;/ref&gt; и как Сама она говорит: Если с зеленеющим деревом это делают, то с сухим что будет ({{библия|Лк|23:31|т=Лк. 23:31}})?

Итак, в этом месте, когда дерево предпочитается человеку, что же разуметь под человеком, если не всякого плотского? И что обозначается именем дерева, если не жизнь каждого праведника? Ибо дерево имеет надежду; если будет срублено, снова зазеленеет, потому что когда праведник за истину претерпевает смертное страдание, он восстанавливается в зелени вечной жизни. И кто здесь зеленел верой, там зеленеет видением&lt;ref&gt;лицом к лицу {{библия|1 Кор|13:12|т=1 Кор. 13:12}}&lt;/ref&gt;. И ветви его пускают ростки: часто от страдания праведника верные возрастают в любви к небесному отечеству и обретают свежесть духовной жизни, радуясь, что он здесь мужественно подвизался за Бога.&lt;ref&gt;В некот. рукописях: «его за Бога».&lt;/ref&gt; Далее следует: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33275&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%20%204,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 4, § 2]&lt;/small&gt;

==== § 5 ====

'''1.''' ''СТИХИ 8, 9.{{right sidenote| {{библия|Иов|14:7|т=Иов 14:7}}}} — Если состарится в земле корень его, и во прахе умрет ствол его, от запаха воды даст росток и пустит ветви, как будто вновь посаженное.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33277&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%20%205,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 5, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [6.] ''Своею смертью праведные рождают в нас обильные плоды.'' — Что такое корень праведника, если не святая проповедь, — потому что от нее он рождается и в ней утверждается? И что разуметь под именем земли или праха, если не грешника? Ему голосом Творца говорится: Земля ты, и в землю пойдешь, или, как сказано в нашем переводе: Прах ты, и в прах возвратишься ({{библия|Быт|3:19|т=Быт. 3:19}}).

Итак, корень праведника в земле стареет, и во прахе ствол умирает,&lt;ref&gt;Слова «и во прахе ствол умирает» отсутствуют в некот. рукописях.&lt;/ref&gt; потому что в глазах порочных его проповедь почитается презренной и всецело обессиленной.&lt;ref&gt;В некот. рукописях: «совершенно обессиленная» (effetata).&lt;/ref&gt; И во прахе ствол умирает, потому что от рук гонителей тело его умерщвляется. Ибо по слову Премудрости: В глазах неразумных они казались умершими, и исход их сочтён поражением ({{библия|Прем|3:2|т=Прем. 3:2}}).

Но тот, чей корень в земле состарился и во прахе ствол умер, от запаха воды дает росток, потому что через дуновение Святого Духа в сердцах избранных примером своего дела&lt;ref&gt;В некот. рукописях: «пример своего дела».&lt;/ref&gt; рождает росток добродетели. Ибо наименованием воды иногда обозначается орошение Святого Духа, как написано: Кто жаждет, да приходит ко Мне и пьет. Кто же будет пить воду, которую Я дам ему, не будет жаждать вовек ({{библия|Ин|7:37|т=Ин. 7:37}}; {{библия|Ин|4:13|т=Ин. 4:13}}).

Далее следует: И пустит ветви, как будто вновь посаженное. Когда ствол срублен, выпустить ветви — значит, что праведник, телесно умерщвлённый, самим примером своего страдания пробуждает сердца многих и по правой вере являет зелень истины. Хорошо же говорится: Как будто вновь посаженное. Всё, что здесь делается праведными, — второе насаждение, ибо первое насаждение не в деле праведных, а в предведении Творца. И так как всё, что делают избранные, сначала внутри зреет и слагается, а потом уже совершается вовне, — хорошо говорится: ''Пустит ветви, как будто вновь посаженное''; то есть на являет свою зелень, которую Творец предузнал.&lt;ref&gt;В некот. рукописях: «в присутствии Творца».&lt;/ref&gt; &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33278&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%20%205,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 5, § 2]&lt;/small&gt;

'''3.''' [7.] ''Человек сам по себе изнемогает, но с пришествием Святого Духа обновляется.'' — Можно также под корнем праведника разуметь саму природу человечности, из которой он состоит. Этот корень стареет в земле, когда природа плоти изнемогает, обратившись в прах. Его ствол во прахе умирает, потому что умерщвленное тело  распадается, теряя свой вид. Но от запаха воды дает росток, потому что через пришествие Святого Духа воскресает: И пустит ветви, как будто вновь посаженный, потому что возвращается к тому виду, для восприятия которого был создан, если бы, находясь в раю, не захотел согрешить. &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33279&amp;sectio=3&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%20%205,%20%20%203&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 5, § 3]&lt;/small&gt;

'''4.''' [8.] ''Христос — дерево, в страдании срубленное, в воскресении умноженное.'' — Это можно понимать и о Самом Господе, то есть о главе всех благ; ибо, как мы сказали, Он сказал о Самом Себе: Если с зеленеющим деревом это делают, то с сухим что будет ({{библия|Лк|23:31|т=Лк. 23:31}})? Себя Он назвал зеленеющим деревом, а нас — деревом сухим, потому что Он в Себе имел силу Божества; а мы, простые люди, называемся деревом сухим.

Итак, дерево имеет надежду: если будет срублено, снова зазеленеет. Так и Он, если и был убит через страдание, через славу воскресения снова пришёл к зелени жизни. Ветви Его пускают ростки, потому что, умноженные Его воскресением, далеко и широко возросли верные.

Его корень в земле как бы состарился, потому что Его проповедь была презрена неверием иудеев. И во прахе ствол умер, потому что в сердце гонителей, которое раздувалось ветром своего неверия,&lt;ref&gt;В некот. рукописях: «поднимались ветром своего неверия» (т.е. сами гонители).&lt;/ref&gt; Он был сочтён презренным и уничиженным, потому что плотью мог быть убит.

Но ''от запаха воды дал росток'', потому что силой Божией умерщвленная плоть Его возвратилась к жизни, по написанному: Которого Бог воскресил из мертвых ({{библия|Деян|3:15|т=Деян. 3:15}}). Ибо так как Бог есть Троица, умерщвленную плоть Единородного Сына воскресила Святая Троица, то есть Отец, и Сам Сын, и Святой Дух.

И пустил ветви, как будто вновь посаженное [дерево], потому что та немощь апостолов, которая устрашилась в смерти Его, и отреклась, и отречением иссохла, через славу воскресения Его снова зазеленела верой. В сравнении с этим деревом что же всякий человек, если не прах? Поэтому и прибавляется: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33280&amp;sectio=4&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%20%205,%20%20%204&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 5, § 4]&lt;/small&gt;

==== § 6 ====

'''1.''' ''СТИХ 10.{{right sidenote| {{библия|Иов|14:7|т=Иов 14:7}}}} — А человек, когда умрет, и будет обнажен, и истреблен, — где он, скажи?'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33282&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%20%206,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 6, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [9.] ''Грешник умирает во грехе, обнажается от праведности, истребляется в наказании.'' — Нет человека без греха, кроме Того, Кто пришёл в этот мир не от греха&lt;ref&gt;В некот. рукописях: «не пришел в этот мир».&lt;/ref&gt;. И так как все мы связаны виной, мы умираем самой потерей праведности&lt;ref&gt;потеря праведности и есть наша смерть&lt;/ref&gt;: обнажаемся от прежде данной в раю одежды невинности и последующей гибелью плоти истребляемся.

Итак, грешник умирает во грехе, обнажается от праведности, истребляется в наказании. Эту наготу согрешившего сына благоволил покрыть отец, который по возвращении его сказал: Скорее принесите первую одежду ({{библия|Лк|15:22|т=Лк. 15:22}}). Ибо первая одежда есть одежда невинности, которую хорошо созданный человек получил, но, прельщённый змеем, потерял.

Против этой опять наготы говорится: Блажен бодрствующий и хранящий одежды свои, чтобы не ходить нагим ({{библия|Откр|16:15|т=Откр. 16:15}}). Ибо мы храним одежды, когда соблюдаем заповеди невинности в уме, чтобы, когда виновность обнажит нас пред Судией, мы, возвращаясь к потерянной невинности, облеклись в покаяние.

Хорошо же говорится: ''Где он, скажи?'' потому что грешник не захотел стоять там, где был создан; здесь же, где пал, ему не позволяется быть долго. Он добровольно потерял отечество, а из скитания своего, которое любит, невольно изгоняется. Итак, где он, если его нет в любви к Тому, в Ком истинное бытие? Далее следует: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33283&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%20%206,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 6, § 2]&lt;/small&gt;

==== § 7 ====

'''1.''' ''СТИХИ 11, 12.{{right sidenote| {{библия|Иов|14:11|т=Иов 14:11}}}} — Как если отступят воды из моря, и река, опустев, иссохнет, так человек, когда уснет, не встанет.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33285&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%20%207,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 7, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [10.] ''Ум человеческий подобен волнующемуся морю.'' — Море — это ум человека, а волны моря — как бы помышления ума, которые иногда вздымаются гневом, а по благодати успокаиваются, ненавистью же - с горечью разливаются&lt;ref&gt;В некоторых рукописях: «с горечью и ненавистью разливаются».&lt;/ref&gt;. Но когда человек умирает, воды моря отступают, ибо, по слову Псалмопевца: В тот день исчезнут все помышления их ({{библия|Пс|145:4|т=Пс. 145:4}}). И опять об умирающем написано: И любовь, и ненависть вместе погибнут ({{библия|Еккл|9:6|т=Еккл. 9:6}}).

Итак, иссыхает река, опустев, потому что, по отшествии души, тело остаётся пустым. Ибо тело бездыханное — как бы пустое русло реки.&lt;ref&gt;В некоторых рукописях: «как бы русло реки пустое есть тело бездыханное».&lt;/ref&gt; При этом надлежит внимательно заметить, что настоящая жизнь, то есть пока душа пребывает в теле, уподобляется морю и реке. Ибо вода моря горька, а реки — сладка. И поскольку мы, живущие здесь, то поражаемся некоторыми горечами,&lt;ref&gt;В одном издании прибавляется «возмущённые».&lt;/ref&gt; то оказываемся спокойными и кроткими по сладости, — течение настоящей жизни выражается через сравнение с морем и рекой. &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33286&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%20%207,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 7, § 2]&lt;/small&gt;

'''3.''' [11.] ''Иов не безусловно отрицает воскресение, но только то, что оно будет прежде конца мира.'' — Но в этих словах весьма жестким кажется то, что прибавлено: ''Так человек, когда уснет, не встанет''.&lt;ref&gt;В некот. рукописях: «не встанет».&lt;/ref&gt; Итак, зачем мы трудимся, если не стремимся к воздаянию воскресения? Как же говорится: Не встанет, когда написано: ''Все мы воскреснем, но не все изменимся''&lt;ref&gt;Григорий цитирует здесь латинский текст Вульгаты. В греческом оригинале и в Синодальном переводе это место читается иначе: «не все мы умрём, но все изменимся». Латинское чтение resurgemus («воскреснем») восходит к древнелатинскому переводу.&lt;/ref&gt; ({{библия|1 Кор|15:51|т=1 Кор. 15:51}}). И опять: ''Если мы в этой только жизни надеемся на Христа, то мы несчастнее всех человеков'' ({{библия|1 Кор|15:19|т=1 Кор. 15:19}}). И Сама Истина говорит: ''Все, находящиеся в гробах, услышат глас Его; и изыдут творившие добро в воскресение жизни'' ({{библия|Ин|5:28|т=Ин. 5:28}}). Но прибавленное изречение показывает, какое различие скрывается в прежде сказанном. Ибо прибавляется: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33287&amp;sectio=3&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%20%207,%20%20%203&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 7, § 3]&lt;/small&gt;

==== § 8 ====

'''1.''' ''СТИХ 12.{{right sidenote| {{библия|Иов|14:12|т=Иов 14:12}}}} — Доколе не сотрется небо, не пробудится и не встанет от сна своего.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33289&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%20%208,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 8, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [12.] ''Ясно, что не встанет, — то есть доколе не сотрется небо, — потому что если не наступит конец мира сего, человеческий род не пробудится от сна смерти к жизни.'' — Итак, он внушает не то, что человек вовсе не воскреснет, а что прежде сокрушения неба человеческий род никак не воскреснет.

Должно также заметить, почему после того, как выше он назвал человека умершим, ниже называет его не умершим, а спящим, и говорит, что он отнюдь не встанет от сна своего, доколе не сотрется небо, — не для того ли, чтобы стало ясно: в сравнении с деревом зеленеющим он называет умершим грешника, то есть человека, угасшего для жизни праведности?

А где говорит о смерти плоти, он предпочёл назвать её не смертью, а сном — несомненно, внушая этим надежду на воскресение: ведь как человек быстро пробуждается ото сна, также быстро он, по мановению Творца, воскреснет из смерти плоти.

Ибо немощные умы сильно страшатся имени смерти, а слова «сон» - не боятся. Поэтому и Павел, увещевая учеников,&lt;ref&gt;Слово «учеников» отсутствует в некот. рукописях.&lt;/ref&gt; говорит: ''Не хочу же оставить вас, братия, в неведении об усопших, дабы вы не скорбели, как прочие, не имеющие надежды. Ибо если мы веруем, что Иисус умер и воскрес, то и умерших в Иисусе Бог приведет с Ним'' ({{библия|1 Фес|4:13|т=1 Фес. 4:13}}).

Что значит, что славный проповедник смерть Господа называет смертью, а смерть рабов Господних — не смертью, а сном, если не то, что, взирая на немощные сердца слушающих, он с дивным искусством составляет лекарство своей проповеди, и Того, о Ком они уже знали, что Он воскрес, не колеблется назвать умершим; а тех, кто еще не воскресли, чтобы внушить надежду воскресения, называет не умершими, а спящими?

Ибо он не боялся назвать умершим Того, о Ком слушатели знали, что Он уже воскрес, и боялся назвать умершими тех, о ком едва верили, что они воскреснут.&lt;ref&gt;В некот. рукописях: «кого они должны были увидеть воскресшими».&lt;/ref&gt; Итак, блаженный Иов, поскольку не сомневается, что умершие плотью снова пробудятся к жизни, называет их более спящими, чем умершими. Далее следует: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33290&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%20%208,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 8, § 2]&lt;/small&gt;

==== § 9 ====

'''1.''' ''СТИХ 13.{{right sidenote| {{библия|Иов|14:13|т=Иов 14:13}}}} — О, если бы Ты в преисподней защитил меня?'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33292&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%20%209,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 9, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [13.] ''Двоякая преисподняя: одна нижняя, предназначенная для мучения злых, другая верхняя, предназначенная для принятия праведных до пришествия Христова.'' — Не подлежит сомнению, что до пришествия Посредника между Богом и человеками всякий человек, даже если вёл чистую и испытанную жизнь, нисходил в затворы преисподней: ведь человек, падший по собственной воле, сам собой не мог вернуться к покою рая, если бы не пришёл Тот, Кто таинством Своего воплощения открыл бы нам путь обратно в рай.

Потому и поставлен после греха первого человека ко входу в рай пламенный меч ({{библия|Быт|3:24|т=Быт. 3:24}}), и он называется обращающимся, потому что должно некогда прийти время, когда его можно будет удалить.

Однако мы не утверждаем, что души праведных нисходили в преисподнюю так, чтобы удерживаться в местах наказания. Но до́лжно верить, что одни места преисподней — высшие, а другие — низшие: в высших покоились праведные, в низших мучились неправедные. Потому и Псалмопевец по предварившей его благодати Божией говорит: ''Ты извлек душу мою из ада преисподнего'' ({{библия|Пс|85:13|т=Пс. 85:13}}).

Итак, блаженный Иов, зная, что до пришествия Посредника он сойдет в преисподнюю, просит там защиты Творца своего,&lt;ref&gt;Слово «там» отсутствует в некот. рукописях.&lt;/ref&gt; чтобы остаться чуждым мест наказания, и, будучи веден в покой, укрыться от мучений. Поэтому прибавляет: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33293&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%20%209,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 9, § 2]&lt;/small&gt;

=== Гнев Божий, воскресение и покаяние ===

==== § 10 ====

'''1.''' ''ТАМ ЖЕ.{{right sidenote| {{библия|Иов|14:13|т=Иов 14:13}}}} — И укрывал меня, доколе пройдет гнев Твой.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33295&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2010,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 10, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [14.] ''Гнев Божий, чуждый всякого волнения, достигает завершения в конце мира.'' — В повседневном течении событий гнев всемогущего Бога являет силу Своей строгости: тех, кто живёт недостойно, Он погружает в заслуженные наказания.&lt;ref&gt;В некоторых рукописях: «в этом ежедневном течении».&lt;/ref&gt; Этот гнев уже теперь проходит, но в конце он минует совершенно: ныне он начинается, а в конце мира завершается.

Над душами избранных этот гнев прошёл уже в пришествие нашего Искупителя: их вывел из затворов преисподней к радостям рая Посредник между Богом и человеками, когда Сам благочестиво туда нисшёл. При этом следует помнить, что имя гнева не подобает Божеству, ибо простую природу Божию никакое волнение не смущает. Потому и сказано Ему: Ты, Владыка силы, судишь спокойно и с великим снисхождением управляешь нами ({{библия|Прем|12:18|т=Прем. 12:18}}).

Но поскольку души праведных через пришествие Посредника должны были некогда освободиться из мест преисподней, хотя и не наказательных, это предвидит и праведный муж, и, прося, прибавляет: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33296&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2010,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 10, § 2]&lt;/small&gt;

==== § 11 ====
'''1.''' ''ТАМ ЖЕ.{{right sidenote| {{библия|Иов|14:13|т=Иов 14:13}}}} — И назначил мне время, в которое вспомнил бы обо мне?'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33298&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2011,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 11, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [15.] ''Христос извел из преисподней только тех, о ком предузнал, что они прилепились к Нему.'' — Когда пришла полнота времени, Бог послал Сына Своего, рождённого от жены, подчинённого закону, чтобы искупить подзаконных ({{библия|Гал|4:4|т=Гал. 4:4}}). Это искупление, в котором предстояло освободиться многим и из язычников, муж Господень предвидел и, как сам говорит: Хотя Ты скрываешь это в сердце Твоём, но я знаю, что Ты помнишь обо всём ({{библия|Иов|10:13|т=Иов. 10:13}}), — просит у всемогущего Бога назначить ему время, когда Он вспомнит о нём.

Потому в Евангелии Господь говорит: И Я, когда вознесён буду от земли, всех привлеку к Себе ({{библия|Ин|12:32|т=Ин. 12:32}}), то есть всех избранных. Ибо Господь, возвращаясь из преисподней, не вывел вместе и избранных, и отверженных, но взял оттуда всё то, что, как Он предузнал, прилепилось к Нему.

Потому и через пророка Осию говорит: Я буду смертью твоей, смерть; буду жалом твоим, преисподняя ({{библия|Ос|13:14|т=Ос. 13:14}}). Ведь то, что мы убиваем, мы делаем так, чтобы его совершенно не стало. А тем, что кусаем, мы отторгаем часть и оставляем часть. Итак, поскольку в избранных Своих Господь совершенно умертвил смерть, Он стал смертью смерти. А поскольку из преисподней взял часть и оставил часть, Он не убил её совершенно, но укусил преисподнюю. Итак, говорит: Я буду смертью твоей, смерть — то есть в избранных Моих совершенно погублю тебя.&lt;ref&gt;В некоторых рукописях: «тебя совершенно подавлю».&lt;/ref&gt; Буду жалом твоим, преисподняя — потому что, взяв их, отчасти пронзаю тебя.

Итак, блаженный Иов, зная это пришествие нашего Искупителя к преисподним, просит то, что предвидит как будущее,&lt;ref&gt;В некоторых рукописях: «предусматривает».&lt;/ref&gt; и говорит: И назначил мне время, в которое вспомнил бы обо мне. Далее следует: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33299&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2011,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 11, § 2]&lt;/small&gt;

==== § 12 ====
'''1.''' ''СТИХ 14.{{right sidenote| {{библия|Иов|14:14|т=Иов 14:14}}}} — Неужели умерший человек снова будет жить?'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33301&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2012,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 12, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [16.] ''Иногда сильные должны принимать слова немощи.'' — Праведные мужи имеют обыкновение то, что сами чувствуют как достоверное и твёрдое, произносить как бы с сомнением, чтобы принять на себя слова немощных. Но затем сильным суждением&lt;ref&gt;В некоторых рукописях: «сильным решением».&lt;/ref&gt; они всячески противостоят немощному сомнению: тем, что, по-видимому, произносят с сомнением, они несколько снисходят к немощным, а тем, что произносят твёрдое суждение, сомневающиеся умы немощных влекут к твёрдости.

Поступая так, они, без сомнения, следуют примеру нашей Главы. Господь, приближаясь к страданию, принял в Себя голос изнемогающих, говоря: ''Отче Мой! если возможно, да минует Меня чаша сия'' ({{библия|Мф|26:39|т=Мф. 26:39}}), — и их страх принял, чтобы исторгнуть его; и опять, через послушание показывая силу крепости, сказал: Впрочем, не как Я хочу, но как Ты (Там же, 39). Так и мы: когда угрожает то, чего мы не хотим, по немощи просим, чтобы оно не совершилось, но по крепости готовы, чтобы воля Творца нашего исполнилась даже против нашей воли.

Итак, по этому примеру сильные иногда должны принимать на себя слова немощных, чтобы последующим крепким утверждением сердца немощных укреплялись с большей готовностью. Потому блаженный Иов, произнесши слова как бы сомневающегося: ''Неужели умерший человек снова будет жить?'' — тотчас прибавил своё уверенное суждение и сказал: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33302&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2012,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 12, § 2]&lt;/small&gt;

==== § 13 ====

'''1.''' ''ТАМ ЖЕ.{{right sidenote| {{библия|Иов|14:14|т=Иов 14:14}}}} — Во все дни, в которые я теперь воинствую, ожидаю, доколе придет изменение мое.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33304&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2013,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 13, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [17.] ''Иов, презрев течение сей жизни, ищет состояния неизменяемости.'' — Кто с таким ожиданием терпит [ради] своего изменения, тот показывает, сколь он уверен в воскресении; и обнаруживает, сколь презирает течение настоящей жизни, называя его воинствованием. Ведь и в воинствовании всегда стремятся к концу и ежедневно ждут, когда оно завершится. Итак, презирает течение сей жизни и ищет состояния твёрдости тот, кто в этом изменчивом воинствовании спешит достичь своего преображения.

Праведнику в этой жизни тяжко уже само бремя его тления. Когда тело изнуряется бдениями, ищут сна, чтобы облегчить труд и тревогу бодрствования. Но иногда и сон убивает. Когда тело терпит голод, чтобы отвратить эту нужду, ищут пищи; но часто и пища отягощает — та самая, что была найдена для облегчения тяготы немощи.

Итак, тяжко бремя тления, и если бы оно не было столь тяжким, Павел отнюдь не говорил бы: ''Тварь покорилась суете не добровольно, но по воле покорившего её, в надежде, что и сама тварь освобождена будет от рабства тлению в свободу славы детей Божиих. Ибо знаем, что вся тварь совокупно стенает и мучится доныне'' ({{библия|Рим|8:20|т=Рим. 8:20}}). Итак, святой муж, желая состояния нетления, говорит: Во все дни, в которые я теперь воинствую, ожидаю, доколе придёт изменение моё. Что совершается в этом изменении, он прибавляет: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33305&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2013,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 13, § 2]&lt;/small&gt;

==== § 14 ====
'''1.''' ''СТИХ 15.{{right sidenote| {{библия|Иов|14:15|т=Иов 14:15}}}} — Ты воззовешь, и я отвечу Тебе.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33307&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2014,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 14, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [18.] ''Зовущему Богу мы ответим, когда по Его велению воскреснем нетленными.'' — Мы говорим, что отвечаем кому-либо, когда на его дела воздаём соответствующими делами.&lt;ref&gt;В некоторых рукописях: «взаимно».&lt;/ref&gt; Итак, в том изменении зовёт Господь, и отвечает человек: ибо истлевший человек предстаёт нетленным пред славой Нетленного. Ведь ныне, доколе мы подчинены тлению, мы отнюдь не отвечаем нашему Творцу: пока тление отстоит от нетления, нет достаточного сходства для нашего ответа.

Об этом изменении написано: ''Когда откроется, будем подобны Ему, потому что увидим Его, как Он есть'' ({{библия|1 Ин|3:2|т=1 Ин. 3:2}}). Итак, тогда мы истинно ответим зовущему Богу, когда по велению высшего Нетления воскреснем нетленными. И поскольку тварь не может получить это сама собою, но это совершается единственно даром всемогущего Бога, чтобы она изменилась к столь великой славе нетления, — правильно прибавляется: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33308&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2014,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 14, § 2]&lt;/small&gt;

==== § 15 ====

'''1.''' ''ТАМ ЖЕ.{{right sidenote| {{библия|Иов|14:15|т=Иов 14:15}}}} — Творению рук Твоих прострешь десницу.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33310&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2015,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 15, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [19.] ''Чего человек не может достигнуть сам собою.'' — То есть говоря прямо: потому тварь Твоя тленная может пребыть в нетлении, что воздвигается рукою Твоей власти и благодатью Твоего воззрения удерживается, чтобы пребывать.

Ибо человеческая тварь, самим тем, что она тварь, имеет в себе склонность ниспадать ниже себя, но от Творца своего человек получил, чтобы и выше себя восхищаться созерцанием&lt;ref&gt;В некоторых рукописях: «чтобы и к горнему»; в других: «чтобы и выше себя через созерцание восхищаться».&lt;/ref&gt;, и в себе самом удерживаться нетлением. Итак, тварь, чтобы не ниспадать ниже себя, но пребывать в нетлении, возводится к состоянию неизменяемости&lt;ref&gt;Так в некоторых рукописях; в изд.: «к нетленности».&lt;/ref&gt; десницей Творца своего.

Можно также именем десницы обозначить Сына: Ибо ''всё через Него сотворено'' ({{библия|Ин|1:3|т=Ин. 1:3}}). Итак, творению рук Своих всемогущий Бог простёр десницу Свою, ибо послал воплощённого Единородного, чтобы воздвигнуть отверженный и лежащий в дольнем род человеческий. От Его воплощения нам дано, чтобы некогда мы могли ответить зовущему нас Богу в славе нетления.

В этом кто способен взвесить божественного милосердия щедроту, что человека после вины к столь великой славе приводит? Бог взвешивает зло, которое мы делаем, и однако по благодати Своей доброты, по милосердию отпускает его. Поэтому и прибавляется: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33311&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2015,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 15, § 2]&lt;/small&gt;

==== § 16 ====
'''1.''' ''СТИХ 16.{{right sidenote| {{библия|Иов|14:16|т=Иов 14:16}}}} — Ты исчислил шаги мои, но щадишь грехи мои.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33313&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2016,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 16, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [20.] ''Грехи наши, чтобы Бог не наказал их, подлежат наказанию покаянием.'' — Бог исчисляет шаги, когда каждое наше дело отмечает для воздаяния. Ибо что обозначается в шагах, если не каждое наше действие? Итак, всемогущий Бог и шаги исчисляет, и грехи щадит, потому что и тонко рассматривает наши дела, и однако их кающимся милосердно отпускает. Он ведь видит ожесточение согрешающих, но однако предваряющей благодатью смягчает его для покаяния.

Итак, грехи исчисляет, когда нас самих обращает к оплакиванию всего сделанного нами. Их милосердно отпускает, потому что когда мы сами себя наказываем, Он отнюдь не судит нас на последнем испытании, по свидетельству Павла, который говорит: ''Если бы мы судили сами себя, то не были бы судимы'' ({{библия|1 Кор|11:31|т=1 Кор. 11:31}}). Поэтому ещё прибавляется: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33314&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2016,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 16, § 2]&lt;/small&gt;

==== § 17 ====
'''1.''' ''СТИХ 17.{{right sidenote| {{библия|Иов|14:17|т=Иов 14:17}}}} — Ты запечатал как бы в мешке&lt;ref&gt;«в свитке» в Синодальном. В еврейском тексте стоит צְרוֹר (tsror) — «свёрток, мешок, сумка»&lt;/ref&gt; преступления мои, но исцелил неправду мою.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33316&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2017,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 17, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [21.] ''Грехи, если не омываются покаянием, из мешка тайны выйдут на публичность суда.'' — Запечатываются как бы в мешке преступления наши, потому что то, что мы внешне делаем, если не омываем вмешательством покаяния, сохраняется в тайне судов Божиих под некоторым сокрытием, чтобы некогда из мешка тайны&lt;ref&gt;В некоторых рукописях: «из тайны печати»; в других: «из мешка тайны»; в изд.: «из печати тайны».&lt;/ref&gt; выйти на публичность суда. Потому и через Моисея говорится: ''Не собрано ли это у Меня и не запечатано ли в сокровищницах Моих? В день отмщения воздам им'' ({{библия|Втор|32:34|т=Втор. 32:34-35}}).

Когда же за зло, которое мы сделали, мы поражаемся бичом наказания и оплакиваем его покаянием, Он запечатывает и исцеляет неправду нашу, потому что и не оставляет её здесь без наказания, и не сохраняет для наказания на суде. Итак, запечатывает преступления, потому что здесь тонко следит за ними, чтобы поразить; исцеляет же, потому что через бич совершенно отпускает их.

Потому и неправду гонителя Своего, которого Он, поверженного на землю, воздвиг,&lt;ref&gt;В некоторых рукописях: «доколе его».&lt;/ref&gt; [Бог] запечатав, исцелил, когда о нём сказал Анании: ''Он есть Мой избранный сосуд, чтобы нести имя Моё пред народами, и царями, и сынами Израилевыми. Ибо Я покажу ему, сколько он должен пострадать за имя Моё'' ({{библия|Деян|9:15|т=Деян. 9:15}}). Кто за прошлые грехи ещё ждал будущих мучений, тот, конечно, держал в сердце запечатанным свой грех. Но, без сомнения, запечатав преступления его, [Бог] исцелил того, кого называл избранным сосудом.

Или, конечно, грехи наши запечатываются в мешке, когда мы зло, которое сделали, всегда обдумываем заботливым сердцем. Ибо что такое сердце человека, если не мешок Божий? Где мы, усердно рассматривая, сколь много согрешаем, носим грехи наши как бы запечатанными в мешке Божием. Разве Давид не держал грех свой запечатанным в мешке, говоря: ''Беззаконие моё я знаю,&lt;ref&gt;В некоторых рукописях: «я познаю».&lt;/ref&gt; и грех мой всегда предо мною'' ({{библия|Пс|50:5|т=Пс. 50:5}})? И так как вины, которые мы познаём, взирая и каясь, благочестивый Творец отпускает нам, правильно после запечатанных в мешке преступлений прибавляется: ''Но исцелил неправду мою''. То есть ясно говоря: для того Ты ныне запечатываешь их, чтобы я, каясь, увидел их, — и чтобы они не явились в воздаянии. Далее следует: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33317&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2017,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 17, § 2]&lt;/small&gt;

=== Искушения и участь душ ===

==== § 18 ====
'''1.''' ''СТИХИ 18, 19.{{right sidenote| {{библия|Иов|14:18|т=Иов 14:18}}}} — Гора, падая, разрушается, и скала переносится с места своего. Воды стирают камни, и наводнением мало-помалу земля истребляется; так и людей Ты губишь.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33319&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2018,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 18, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [22.] ''Одни ниспровергаются внезапными, другие медленными и льстивыми искушениями.'' — Часто бывает, что при падении скал&lt;ref&gt;В некоторых рукописях: «гор».&lt;/ref&gt; камень переносится на другое место; что воды стирают камни, и мало-помалу земля истребляется наводнениями.

Но с великим вниманием следует рассмотреть то, что прибавлено: ''И людей Ты так же губишь''. Ибо что значит сравнение человеческой погибели с падающей горой и перенесённой скалой, со стёртым камнем и истреблённой наводнением землёй, — если не то, что ясно даётся понять: есть два рода искушений?

Один род — тот, что совершается в уме даже праведного человека через внезапное событие: он искушается внезапно, так что его поражает и повергает неожиданный случай, и он видит своё падение не прежде, чем падёт.

Другой же — тот, что мало-помалу приходит в ум и сопротивляющуюся душу заражает мягкими внушениями, и все силы правды в ней истощает не чрезмерностью своей, но непрестанностью.

Итак, поскольку одно искушение часто поражает праведных внезапным нашествием, сказано: ''Гора, падая, разрушается, и скала переносится с места своего''; то есть святой ум, чьим местом была праведность, внезапным порывом переносится к вине.

Опять, поскольку другое искушение мягко вливается в сердце человека и всякую твердыню крепости развращает и истощает, сказано: ''Воды стирают камни'', потому что твёрдость ума поглощают непрестанные и мягкие ласкательства похоти, и медленный и тонкий порок развращает твёрдое и крепкое намерение ума.

Поэтому прибавлено: ''И наводнением мало-помалу земля истребляется.'' Ибо как вливающейся водой мало-помалу истребляется земля, так мягко подкрадывающимся пороком поглощается даже крепкий ум.

Поэтому хорошо прибавлено: ''И людей Ты так же губишь.'' То есть, когда Ты праведным судом попускаешь искушению внезапно овладеть умом того, кто видится стоящим на высоте, Ты делаешь, что гора падает и разрушается; и когда воля изменяется к пороку, скала как бы переносится на другое место; когда же попускаешь медленному и тонкому, но однако непрестанному искушению одолевать умы тех, кто считаются крепкими, воды как бы стирают камни, и наводнением мало-помалу земля истребляется, потому что, без сомнения, мягким внушением побеждённая твёрдость ума размягчается. &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33320&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2018,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 18, § 2]&lt;/small&gt;

'''3.''' [23.] ''Давид, высокая гора, пал внезапным падением. Соломон — подкравшимся мало-помалу обольщением греха.'' — Посмотрим, сколь высокой горой был тот Давид, который мог пророческим духом созерцать столь великие тайны Божии; но посмотрим, сколь внезапным падением он разрушился, когда, прогуливаясь по кровле, возжелал чужую жену и взял её, а мужа её погубил с уроном своего войска ({{библия|2 Цар|11:4|т=2 Цар. 11:4 и след.}}).

Внезапным падением гора пала, когда ум тот, привыкший к небесным тайнам, был побеждён неожиданным искушением и подчинён столь чудовищной мерзости. Итак, скала перенесена с места своего, когда душа пророка, отлучённая от тайн пророчества, пришла к помышлению о мерзостях.

Посмотрим также, как воды стирают камни и наводнением мало-помалу земля истребляется. Соломон, конечно, невоздержанностью в общении с женщинами и их неотступностью доведён был до того, что построил капища идолам ({{библия|3 Цар|11:7|т=3 Цар. 11:7}}); и кто прежде построил храм Богу, неотступной похотью дойдя даже до неверия, не убоялся строить капища идолам. И так случилось, что от непрестанного плотского неистовства он дошёл до неверия ума.

Итак, что же это, если не воды стёрли камень, и наводнением мало-помалу земля истреблена? Ибо при подкрадывающемся мало-помалу влитии греха земля сердца его истекла к истреблению.

Итак, блаженный Иов пусть рассмотрит оба искушения — или внезапное и безмерное, или медленное и более продолжительное; да рассмотрит падения людей и из того, что внешне случается,&lt;ref&gt;В некоторых рукописях: «приключается».&lt;/ref&gt; пусть почерпнёт внутреннее созерцание, говоря: ''Гора, падая, разрушается, и скала переносится с места своего. Воды стирают камни, и наводнением мало-помалу земля истребляется; и людей Ты так же губишь''; то есть, как эти бесчувственные вещи то внезапно рушатся, то мало-помалу истребляются влитой мягкостью вод, так и того, кого Ты создал разумным, Ты или низлагаешь внезапным искушением, или попускаешь истребляться долгим и медленным.

И тотчас ту же разумную тварь изъясняет последующими словами, говоря: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33321&amp;sectio=3&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2018,%20%20%203&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 18, § 3]&lt;/small&gt;

==== § 19 ====
'''1.''' ''СТИХ 20.{{right sidenote| {{библия|Иов|14:20|т=Иов 14:20}}}} — Ты укрепил его ненадолго, чтобы он прошел в вечность.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33323&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2019,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 19, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [24.] ''За краткой жизнью следует вечность.'' — Ненадолго укреплён человек, потому что здесь получил силы жить на краткое время, чтобы пройти в вечность, где предел не заключает его жизни.

Но в этой краткости, где он укреплён, он собирает то,&lt;ref&gt;В некоторых рукописях: «собирает».&lt;/ref&gt; от чего в вечности обретёт или вечную радость, или не избежит уготованных мучений.

Так как он ненадолго укреплён, чтобы пройти в вечность, уместно тотчас прибавляется: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33324&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2019,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 19, § 2]&lt;/small&gt;

==== § 20 ====

'''1.''' ''ТАМ ЖЕ.{{right sidenote| {{библия|Иов|14:20|т=Иов 14:20}}}} — Изменишь лицо его и отошлешь его.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33326&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2020,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 20, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [25.] ''Сколь великое изменение человека в смерти.'' — Лицо человека изменяется, когда вид его стирается смертью.

Отсылается же он потому, что от того, что добровольно держал, понуждается невольно перейти к вечному; и когда приводится к тому, не знает, каково будет оставленное — то, о чём он долго прилагал попечение.

Поэтому и прибавляется: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33327&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2020,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 20, § 2]&lt;/small&gt;

==== § 21 ====
'''1.''' ''СТИХ 21.{{right sidenote| {{библия|Иов|14:21|т=Иов 14:21}}}} — Благородны ли будут сыновья его, или неблагородны, он не узнает.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33329&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2021,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 21, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [26.] ''Души святых, видя Бога, не остаются в неведении о том, что вне их; иначе — с другими.'' — Ибо как те, кто ещё живут, не знают, в каком месте находятся души умерших, так умершие не знают, как устрояется жизнь во плоти живущих после них, потому что и жизнь духа далека от жизни плоти; и как телесное и бестелесное различны по роду, так и по познанию.

Впрочем, этого нельзя думать о святых душах, ибо те, которые внутри созерцают славу всемогущего Бога, непременно знают и всё, что вовне.

Но блаженный Иов утверждает о плотских, которые питают к сыновьям особенную любовь, что после они не знают того, что здесь сильно любили: те, кого всегда утомляла забота о них, не знают, благородны ли их сыновья или неблагородны.

Впрочем, если понимать это духовно, не без основания именем сыновей обозначаются дела; как о женщине Павел говорит: ''Спасётся через чадородие'' ({{библия|1 Тим|2:15|т=1 Тим. 2:15}}). Ибо женщина, которая, стремясь к воздержанию, отнюдь не рождает детей, не будет лишена спасения, но через чадородие, говорится, спасается, потому что через совершение добрых дел&lt;ref&gt;В некоторых рукописях: «через преуспеяние»; в других: «через совершение».&lt;/ref&gt; приобщается вечному спасению.

Итак, благородные сыновья — правые дела, а неблагородные — дела порочные. И часто человек старается с добрым намерением делать доброе; но однако из-за многого, что подкрадывается, неизвестно, как его дела оцениваются у всемогущего Бога.

Итак, благородны ли сыновья его, или неблагородны, он не знает, потому что, обсуждённые тонким испытанием, одобряются ли его дела или отвергаются, он не ведает. И здесь человек находится в скорби труда, и туда ведётся в страхе неизвестности.

Поэтому ещё о самом труде настоящей жизни прибавляется: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33330&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2021,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 21, § 2]&lt;/small&gt;

==== § 22 ====
'''1.''' ''СТИХ 22.{{right sidenote| {{библия|Иов|14:22|т=Иов 14:22}}}} — Впрочем, плоть его, доколе живет, будет болеть, и душа его о себе самой будет сетовать.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33332&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2022,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 22, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [27.] ''Услаждающиеся плотскими удовольствиями испытывают большие скорби от плоти.'' — О супругах Павел говорит: ''Впрочем, таковые будут иметь скорби по плоти'' ({{библия|1 Кор|7:28|т=1 Кор. 7:28}}). Но скорби по плоти здесь могут терпеть и те, кто уже живут духовно.

Итак, почему скорбь плоти приписывается супругам как бы особенно, если она недалека и от жизни духовных, — если не потому, что большие скорби от плоти чаще принимают те, кто услаждается плотскими удовольствиями?

Хорошо же говорится: ''И душа его о себе самой будет сетовать'', потому что всякий, кто желает радоваться в себе, самим тем уже находится в плаче, что отступил от истинной радости. Ибо истинная радость ума есть Творец.

Итак, достойно, чтобы в себе всегда находил скорби человек, который, оставив Творца, искал радости в себе.

Далее следует: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33333&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2022,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 22, § 2]&lt;/small&gt;

=== Елифаз и клевета еретиков (Иов 15) ===

==== § 23 ====

'''1.''' ''ГЛАВА XV, СТИХИ 1, 2.{{right sidenote| {{библия|Иов|15:1|т=Иов 15:1}}}} — И отвечал Елифаз Феманитянин, и сказал: неужели мудрый будет отвечать, как бы говоря на ветер, и наполнит жаром утробу свою?'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33335&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2023,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 23, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [28.] ''Злые считают слова добрых не суждениями разума, но стрекалами ярости.'' — Мы уже часто говорили, что блаженный Иов представляет образ святой вселенской Церкви, а друзья его — образ еретиков, которые, как бы защищая Господа, находят повод к глупым речам и обрушивают на добрых оскорбительные слова.

Им всё, что чувствуют верные, не нравится, как бы произнесённое на ветер. Поэтому теперь говорится: ''Неужели мудрый будет отвечать, как бы говоря на ветер?''

Они и слова добрых считают не голосом разума, но стрекалами ярости. Поэтому и прибавляется: ''И наполнит жаром утробу свою.'' Ибо то, что они знают, что говорят оскорбительно, они всегда стараются, как сказано, прикрыть защитой Господа. Поэтому Елифаз прибавляет: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33336&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2023,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 23, § 2]&lt;/small&gt;

==== § 24 ====

'''1.''' ''СТИХ 3.{{right sidenote| {{библия|Иов|15:1|т=Иов 15:1}}}} — Ты обличаешь словами того, кто не равен тебе, и говоришь то, что тебе не полезно.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33338&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2024,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 24, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [29.] ''Когда еретики не находят истинного, что могли бы порицать, они измышляют ложное.'' — Они считают, что никто не имеет страха Господня, кроме того, кого они смогли привлечь к глупости своего исповедания.&lt;ref&gt;В некоторых рукописях: «доверия».&lt;/ref&gt;

Поэтому прибавляет: — СТИХ 4. — ''Сколько от тебя зависит, ты уничтожил страх и отнял молитвы пред Богом.'' «Отнял» говорится вместо «отъял», как если бы он прямо сказал: надеясь на свою праведность, ты презираешь умолять благодать Творца твоего.

Ибо когда еретики не находят истинного зла против добрых, они измышляют то, что могли бы обличать, чтобы казаться праведными, и часто доходит до открытых оскорбительных слов. Поэтому ещё прибавляется: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33339&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2024,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 24, § 2]&lt;/small&gt;

==== § 25 ====
'''1.''' ''СТИХ 5.{{right sidenote| {{библия|Иов|15:5|т=Иов 15:5}}}} — Ибо нечестие твое научило уста твои, и ты подражаешь языку богохульников.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33341&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2025,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 25, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [30.] ''Под видом заботы о чести Божией они умаляют Его благость.'' — Нечестие научает уста, когда из злой жизни зачинается то, что говорится худшего.

А так как блаженный Иов был тем свободнее в устах,&lt;ref&gt;В некоторых рукописях: «тем свободен был от страха».&lt;/ref&gt; чем праведнее в деле, он от друзей своих, носящих образ еретиков, порицается и за нечестивую жизнь, и за дерзкие уста, чтобы говорилось: ''Ибо нечестие твоё научило уста твои.'' Как если бы ему прямо было сказано: то, что ты превратно говоришь, ты вынес из ещё более превратной жизни&lt;ref&gt;В некоторых рукописях: «и от более превратной».&lt;/ref&gt;.

Часто же еретики, как бы почитая Бога, противоречат Его Таинству и думают, что проявят смирение, если станут отрицать истину. Ибо есть некоторые, которые думают, что наносят Богу оскорбление, если исповедуют, что Он принял истинную плоть, или если поверят, что Он истинно мог умереть за нас плотью.

И когда стараются воздать Богу как бы более чести,&lt;ref&gt;Слово «чести» отсутствует в некоторых рукописях.&lt;/ref&gt; вынуждены отрицать то, что по праву восхваляет Его благость. Что же в похвале Его любви сильнее: Он ради нас сделал Себе достойным для восприятия то,&lt;ref&gt;В новейших изданиях вставлено «восприятием»; мы исключили это слово по рукописям.&lt;/ref&gt; что Он видит недостойным.

Святая же Церковь исповедует истинную плоть Его и истинную смерть. Но еретики считают, что, говоря это, она наносит Богу оскорбление. Потому здесь и сказано: ''И ты подражаешь языку богохульников.'' И если в этом мире её постигает беда, они говорят, что это происходит с ней из-за того самого исповедания. Поэтому ещё прибавляется: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33342&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2025,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 25, § 2]&lt;/small&gt;

==== § 26 ====
'''1.''' ''СТИХ 6.{{right sidenote| {{библия|Иов|15:6|т=Иов 15:6}}}} — Осудит тебя рот твой, а не я, и уста твои ответят тебе.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33344&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2026,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 26, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [31.] ''Безумствуют, будто исповедание правой веры наказывается бичами бедствий.'' — Так как они думают, что бедствия проистекают из неверного исповедания,&lt;ref&gt;В некоторых рукописях: «из уст исповедания».&lt;/ref&gt; то утверждают, что его же уста отвечают ему, — так что грех его речи оказывается причиной бича.

Иногда же они хотят как бы рассуждая подавить её. Поэтому Елифаз пытается обличать блаженного Иова как бы от разума, говоря: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33345&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2026,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 26, § 2]&lt;/small&gt;

==== § 27 ====
'''1.''' ''СТИХИ 7, 8.{{right sidenote| {{библия|Иов|15:7|т=Иов 15:7}}}} — Разве ты первым человеком родился и прежде холмов создан? Разве ты слышал совет Божий, и будет ли мудрость Его ниже тебя?'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33347&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2027,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 27, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [32.] ''Делая вид, что защищают славу Божию, заботятся о своей.'' — Как если бы он сказал яснее: ты, рассуждающий о вечном,&lt;ref&gt;В некоторых рукописях: «что о вечном говоришь?»&lt;/ref&gt; подумай, что ты временный; ты, спорящий о Его мудрости, подумай, что ты не знаешь Его совета.

Но так как еретики берутся защищать Господа, чтобы казаться учёными, и, делая вид, что защищают славу Божию, дают людям знать о своём знании, — то это подтверждают и сами слова, прибавленные Елифазом, который начал говорить о премудрости Божией, но тотчас ниспал к своей гордости, говоря: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33348&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2027,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 27, § 2]&lt;/small&gt;

'''3.''' ''СТИХ 9.{{right sidenote| {{библия|Иов|15:7|т=Иов 15:7}}}} — Что ты знаешь, чего мы не знаем? что ты разумеешь, чего мы не разумеем?'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33349&amp;sectio=3&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2027,%20%20%203&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 27, § 3]&lt;/small&gt;

'''4.''' ''Эти слова ясно показывают, из какой надменности ума исходит всё, что звучит как бы в защиту Господа.'' — Далее следует: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33350&amp;sectio=4&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2027,%20%20%204&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 27, § 4]&lt;/small&gt;

==== § 28 ====

'''1.''' ''СТИХ 10.{{right sidenote| {{библия|Иов|15:7|т=Иов 15:7}}}} — И старцы и древние есть между нами, гораздо старше отцов твоих.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33352&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2028,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 28, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [33.] ''Ложно льстят себе учением и согласием древних отцов.'' — Что все еретики вышли из святой вселенской Церкви, свидетельствует Иоанн, который говорит: ''Они вышли от нас, но не были наши'' ({{библия|1 Ин|2:19|т=1 Ин. 2:19}}).

Но чтобы то, что они утверждают, можно было как бы от древности внушить глупым умам людей, они свидетельствуют, что имеют древних отцов, и самих учителей Церкви называют наставниками своего исповедания.

И, презирая нынешних проповедников, они ложной самонадеянностью хвалятся учением древних отцов, чтобы то, что сами говорят, выдавать за учение, которое и древние отцы содержали, — дабы то, чего не могут утвердить правотой, как бы подтвердить их авторитетом.

А так как написано: ''Господь, кого любит, того наказывает; бьёт же всякого сына, которого принимает'' ({{библия|Евр|12:6|т=Евр. 12:6}}), часто святая Церковь в этой жизни бедствует от многих напастей, а жизнь отверженных настолько оставляется без бича, насколько не соблюдается ни для каких наград.

Но, видя скорби святой Церкви, еретики презирают её и подозревают, что она поражается столькими бичами по заслуге порочного исповедания.&lt;ref&gt;В некоторых рукописях просто: «исповедания».&lt;/ref&gt; Поэтому ещё прибавляется: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33353&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2028,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 28, § 2]&lt;/small&gt;

==== § 29 ====
'''1.''' ''СТИХ 11.{{right sidenote| {{библия|Иов|15:11|т=Иов 15:11}}}} — Разве велико для Бога утешить тебя? Но злые слова твои препятствуют этому.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33355&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2029,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 29, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [34.] ''Презирают страждущую Церковь.'' — Как бы прямо говоря ему: если бы ты исправил исповедание веры, ты давно мог бы иметь избавление от бичей. Далее следует: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33356&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2029,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 29, § 2]&lt;/small&gt;

==== § 30 ====
'''1.''' ''СТИХ 12.{{right sidenote| {{библия|Иов|15:12|т=Иов 15:12}}}} — Что возносит тебя сердце твоё, и, как бы помышляя о великом, у тебя ошеломлённый взгляд?'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33358&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2030,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 30, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [35.] ''Насмехаются над созерцанием святых, никогда его не испытав.''

Часто ум праведных так возносится к созерцанию горнего, что внешне лицо их кажется ошеломлённым.

Но так как еретики не знают, что эта сила созерцания совершается втайне, они думают, что это делается праведными и право мудрствующими более по лицемерию, чем по истине, потому что не подозревают, что то, чего сами не могут иметь, истинно присуще другим. Далее следует: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33359&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2030,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 30, § 2]&lt;/small&gt;

==== § 31 ====
'''1.''' ''СТИХ 13.{{right sidenote| {{библия|Иов|15:13|т=Иов 15:13}}}} — Что надмевается против Бога дух твой, что произносишь устами твоими такие речи?'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33361&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2031,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 31, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [36.] ''Слова праведных и неправедных часто сходны, но сердце различно. Еретики к ложному примешивают нечто истинное, что не должно отвергать.'' — Часто праведные, удручённые какими-либо нуждами, понуждаются исповедать свои дела, что сделал блаженный Иов, которого после праведности подавляли бичи; но когда их слова слышат неправедные, они думают, что они произнесены скорее по гордости, чем по истине.

Ибо они судят о словах праведных по своему сердцу и не думают, что добрые слова могут быть сказаны смиренно. Ибо как тяжка вина — человеку присваивать себе то, чего нет, так часто нет никакой вины, если он смиренно говорит доброе, что есть.

Оттого часто бывает, что праведные и неправедные имеют слова сходные, но сердце далеко несходное: и теми словами, которыми Господь оскорбляется от неправедных, теми же Он умилостивляется праведными.

Ибо фарисей, войдя в храм, говорил: ''Пощусь два раза в неделю, даю десятую часть из всего, что приобретаю'' ({{библия|Лк|18:12|т=Лк. 18:12}}); но мытарь вышел более оправданным, чем тот.

Также царь Езекия, удручённый телесной болезнью, когда дошёл до конца жизни, умилённый в молитве сказал: ''Умоляю Тебя, Господи, вспомни, что я ходил пред Тобою в истине и с совершенным сердцем'' ({{библия|Ис|38:3|т=Ис. 38:3}}). И однако Господь не презрел этого исповедания совершенства и не отверг того, кого вскоре услышал в молитвах.

Вот фарисей оправдывал себя в деле, а Езекия утверждал себя праведным даже в помышлении, и чем тот оскорбил Господа, тем этот Его умилостивил. Почему же это, как не потому, что всемогущий Бог взвешивает слова каждого по помышлениям, и в Его ушах не горды те слова, которые произносятся смиренным сердцем?

Поэтому блаженный Иов, когда сказал о своих делах, никоим образом не надмился против Бога, потому что то, что он истинно делал, он сказал смиренно.

Но еретики имеют обыкновение к словам своих заблуждений примешивать нечто истинное, и друзья блаженного Иова, хотя в порицании его во всём заблуждаются, могут однако говорить и нечто истинное, чему научились из постоянного общения с ним.

Если бы все их слова надлежало отвергать, апостол Павел отнюдь не привёл бы изречение Елифаза, говоря: ''Он уловляет мудрых в лукавстве их'' ({{библия|1 Кор|3:19|т=1 Кор. 3:19}}).

Итак, поскольку и то, что они говорят верно по смыслу, они говорят неверно по намерению — против блаженного Иова, — мы в их словах должны и отвергать нерассудительность, и исследовать правоту. Далее следует: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33362&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2031,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 31, § 2]&lt;/small&gt;

=== Нечистота человека и гордость ===

==== § 32 ====

'''1.''' ''СТИХ 14.{{right sidenote| {{библия|Иов|15:14|т=Иов 15:14}}}} — Что такое человек, чтобы быть ему непорочным?'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33364&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2032,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 32, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [37.] ''Человек, происшедший из земли и от жены, как может быть без пятна?''

Ибо самим тем, что он называется человеком, выражается земной и немощный: человек ведь назван от земли. И как может быть без пятна тот, кто по своей воле ниспал в немощь, сделанный из земли?
Где и прибавляется:

ТАМ ЖЕ. — ''И чтобы явился праведным рожденный от жены''. Ибо первую неправду мужу поднесла жена в раю. Итак, как явится праведным тот, кто рожден от той, которая была подательницей неправды? Далее следует: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33365&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2032,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 32, § 2]&lt;/small&gt;

==== § 33 ====

'''1.''' ''СТИХ 15.{{right sidenote| {{библия|Иов|15:15|т=Иов 15:15}}}} — Вот, среди святых Его никто не чужд изменения, и небеса нечисты в очах Его.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33367&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2033,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 33, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [38.] ''Один Бог чужд изменяемости.''

Именем небес он повторил то, что прежде обозначил наименованием святых. Ибо о тех же святых написано: ''Небеса проповедуют славу Божию'' ({{библия|Пс|18:1|т=Пс. 18:1}}). Они по природе все в самих себе имеют собственную изменяемость; но так как всегда усердно желают прилепляться к неизменяемой истине,&lt;ref&gt;В некот. рукописях: «к неизменяемости»; в других: «к неизменяемой истине».&lt;/ref&gt; прилепляясь, достигают того, чтобы стать неизменяемыми. И когда всем чувством держатся ее, некогда получают, возведенные выше самих себя, преодолевать свою изменяемость.

Ибо что такое изменяемость, если не некая смерть? Она, изменяя какую-либо вещь в другую, как бы убивает то, что было, чтобы началось то, чего не было. И о Творце всего написано: ''Который один имеет неизменяемость''&lt;ref&gt;В некот. рукописях: «бессмертие».&lt;/ref&gt; ({{библия|1 Тим|6:16|т=1 Тим. 6:16}}), потому что, конечно, в Самом Себе один неизменяем. О Нем через Иакова говорится: ''У Которого нет изменения и ни тени перемены'' ({{библия|Иак|1:17|т=Иак. 1:17}}). Ибо сама изменяемость есть тень, которая как бы помрачила бы свет, если бы изменяла его какими-либо переменами. Но так как в Боге нет изменяемости, никакая тень перемены не пресекает Его света.

Хорошо же говорится: ''Небеса нечисты в очах Его'', потому что сами по себе пред строгим судом Божиим даже те не могут быть совершенно чисты, которые становятся проповедниками чистоты, по свидетельству Иоанна, который говорит: ''Если говорим, что не имеем греха, — обманываем самих себя'' ({{библия|1 Ин|1:8|т=1 Ин. 1:8}}). Итак, если между святыми Его никто не чужд изменения и небеса нечисты в очах Его, кто сам в себе будет полагаться на дело праведности? Поэтому и прибавляется: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33368&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2033,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 33, § 2]&lt;/small&gt;

==== § 34 ====

'''1.''' ''СТИХ 16.{{right sidenote| {{библия|Иов|15:16|т=Иов 15:16}}}} — Тем более мерзок и нечист человек, пьющий беззаконие, как воду.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33370&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2034,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 34, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [39.] ''Злые дела наши — еще и нечестивые, а добрые — несовершенные и бесполезные.''

Тот, кто прежде отрицал, что человек сам по себе может быть непорочным и праведным, называет его нечистым и неправедным: нечистым — из-за пятна греха, неправедным — из-за несовершенства жизни.

Впрочем, это можно понять и иначе. Иногда порочный человек, по-видимому, делает нечто правое, но тем, что неправедно, разрушается и то, что в нем право. И так как злые дела весьма неугодны Богу, не угодны и те, которые кажутся добрыми. Итак, кто в злых делах своих мерзок Богу, тот в добрых бесполезен: пока он показывает себя Богу отвратительным через порочные дела, не нравится Ему и то, что кажется правым.

Хорошо же говорится: ''Кто пьет беззаконие, как воду''. Ибо то, что едят, глотается с задержкой, потому что жуется, чтобы быть проглоченным. А то, что пьют, не имеет задержки для глотания, насколько не имеет и необходимости для жевания. Итак, грех, поскольку совершается глупым человеком без всякого обдумывания, как бы пьется как вода. Ибо так как он делает недозволенное без страха, он как бы глотает питье неправды без препятствия. Далее следует: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33371&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2034,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 34, § 2]&lt;/small&gt;

==== § 35 ====

'''1.''' ''СТИХ 17.{{right sidenote| {{библия|Иов|15:17|т=Иов 15:17}}}} — Я покажу тебе, слушай меня; что видел, расскажу тебе.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33373&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2035,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 35, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [40.] ''Гордые, чем выше возносятся разумением, тем тяжелее падают гордостью.''

Все надменные имеют то свойство, что, когда заметят в себе хоть малую правоту,&lt;ref&gt;В рукописях: «малое».&lt;/ref&gt; делают из неё повод для гордости. И чем выше они разумом поднимаются над собой, тем глубже от надменности падают в яму гордости: считают себя ученее ученых, требуют почтения от лучших и властно берутся учить более праведных.

Поэтому теперь говорится: ''Я покажу тебе, слушай меня''. И так как с меньшей властью учит тот, кто говорит слышанное, чем тот, кто говорит виденное, Елифаз, чтобы присвоить себе большую власть,&lt;ref&gt;В некот. рукописях: «присваивает».&lt;/ref&gt; говорит: ''Что видел, расскажу тебе''.

А так как иногда еретики ссылаются на своих осуждённых отцов и однако их мнения как бы с властью произносят, за глупость которых справедливо осуждаются, — правильно присоединяется сама дерзость еретиков, когда говорится: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33374&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2035,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 35, § 2]&lt;/small&gt;

==== § 36 ====

'''1.''' ''СТИХ 18.{{right sidenote| {{библия|Иов|15:18|т=Иов 15:18}}}} — Мудрецы исповедуют и не скрывают отцов своих.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33376&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2036,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 36, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [41.] ''Сколь неразумно еретики величают мудрыми тех, кого имели учителями заблуждения.''

Они и восхваляют их, и хвалятся, что они как бы одни предстояли Церкви.&lt;ref&gt;В некот. рукописях прибавляется: «принесли пользу».&lt;/ref&gt; Поэтому еще прибавляется: 

СТИХ 19. — ''Которым одним дана земля, и не проходил чужой чрез них''. Они думают, что одним их отцам дана земля, потому что считают, что одни учители их заблуждений истинно управляли Церковью.

Кто же называется чужим, если не ангел-отступник? Поэтому и через Псалмопевца о всех вместе злых духах говорится: ''Ибо чужие восстали на меня, и сильные ищут души моей'' ({{библия|Пс|53:5|т=Пс. 53:5}}). Итак, еретики, поскольку думают, что сердца их учителей не были подчинены ангелу-отступнику, отрицают, что чрез них проходил чужой. А для этого чужого пройти чрез каждого — значит вложить в сердце его нечестивые помышления.

Поэтому и голосом пророка о злых духах против стоящей души говорится: ''Говорили душе твоей: наклонись, чтобы нам пройти'' ({{библия|Ис|51:23|т=Ис. 51:23}}). Но Елифаз Феманитянин хочет, чтобы его слушали, когда он рассказывает. Он знает многое, что должно быть сказано, но не знает, чего не должно было говорить блаженному Иову.

Послушаем же суждения, которые он произнёс против блаженного Иова. Ибо мы должны взвешивать не кому, а только что он сказал. Далее следует: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33377&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2036,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 36, § 2]&lt;/small&gt;

==== § 37 ====

'''1.''' ''СТИХ 20.{{right sidenote| {{библия|Иов|15:20|т=Иов 15:20}}}} — Во все дни свои нечестивый гордится.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33379&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2037,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 37, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [42.] ''Избранные оканчивают жизнь в смирении, отверженные — в гордости.''

И избранные иногда в некоторых своих помышлениях&lt;ref&gt;В некот. изд.: «искушениях».&lt;/ref&gt; и делах гордятся. Но так как они избранные, они не могут гордиться во все дни свои, потому что прежде, чем окончат жизнь, обращают сердца от гордости к страху смирения. 

Нечестивый же во все дни свои гордится, потому что так оканчивает жизнь, что отнюдь не оставляет гордости. Он видит, что временно цветёт, и не думает о том, куда ведётся в вечность. В жизни плоти полагает уверенность и думает, что долго пребудет то, что ныне держит. 

Укрепляется в гордости ум, всякого ближнего он презирает. О том, как внезапно подкрадывается смерть, никогда не думает; о том, как зыбко его благополучие, никогда не размышляет. Если бы он видел ненадежность бегущей жизни, он отнюдь не принимал бы ненадежное за надежное. Поэтому хорошо прибавляется: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33380&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2037,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 37, § 2]&lt;/small&gt;

=== Нечестивый в страхе и теснотах ===

==== § 38 ====

'''1.''' ''ТАМ ЖЕ.{{right sidenote| {{библия|Иов|15:20|т=Иов 15:20}}}} — И число лет его тиранства неизвестно.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33382&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2038,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 38, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [43.] ''Смерть должно бояться, потому что ее нельзя предвидеть.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33383&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2038,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 38, § 2]&lt;/small&gt;

'''3.''' ''Ибо он отнюдь не должен был бы гордиться, даже если бы мог точно знать число своих лет, чтобы, зная, сколько проживет, заранее понимать, когда ему оставить гордость. Но так как настоящая жизнь всегда ненадежна, подкрадывающаяся смерть тем более должна быть страшна, что никогда нельзя ее предвидеть.'' — Хорошо же гордость нечестивого называет тиранством. Ибо собственно тираном называется тот, кто в сообществе граждан господствует не по праву.

Но должно помнить, что всякий гордый по своей мере проявляет тиранство. Ибо то, что один делает в государстве — через полученную власть сана, — иной делает в провинции, иной в городе, иной в собственном доме, а иной через скрытую злобу — у себя в помышлении. И Господь смотрит не на то, сколько зла кто может сделать, но сколько хочет. И когда нет власти вовне, тот, кем владеет неправда, в самом себе уже тиран, потому что хотя внешне не притесняет ближних, однако внутренне желает иметь власть, чтобы притеснять.

И так как всемогущий Бог взвешивает сердца, уже в Его очах нечестивый сделал то, что замыслил. А Творец наш для того хотел сокрыть от нас конец наш, чтобы, будучи неуверены, когда умрем, всегда оказывались готовыми к смерти.&lt;ref&gt;В некоторых рукописях: «должны приходить готовыми к смерти»; в других: «должны оказываться готовыми».&lt;/ref&gt; Поэтому правильно после того, как сказано: Во все дни свои нечестивый гордится, прибавляется: И число лет его тиранства неизвестно. То есть прямо сказано: зачем превозноситься, словно [его участь] надёжна, тому, чья жизнь обречена на неопределённость?

Но всемогущий Бог не только хранит для худо поступающих будущие наказания. Он и здесь, где они согрешают, опутывает их сердца наказаниями — чтобы они самим тем, чем грешат, поражали самих себя. Потому, всегда трепеща и всегда подозревая, они боятся потерпеть от других то зло, которое, как помнят, сами сделали другим. Далее об этом нечестивом прибавляется: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33384&amp;sectio=3&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2038,%20%20%203&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 38, § 3]&lt;/small&gt;

==== § 39 ====

'''1.''' ''СТИХ 21.{{right sidenote| {{библия|Иов|15:21|т=Иов 15:21}}}} — Звук ужаса всегда в ушах его; и во время мира он подозревает козни.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33386&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2039,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 39, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [44.] ''Простота сердца — самая неприступная крепость.'' — Нет ничего счастливее простого сердца: являя другим невинность, оно не боится ничего претерпеть от них. Ибо оно имеет как бы некую крепость силы — свою простоту. И не подозревает, что потерпит зло, потому что не знает за собой вины.

Поэтому хорошо через Соломона говорится: ''В страхе Господнем — надежда крепости'' ({{библия|Притч|14:26|т=Притч. 14:26}}). Он же опять говорит: ''Спокойное сердце — как непрерывный пир'' ({{библия|Притч|15:15|т=Притч. 15:15}}). Ибо само спокойствие безопасности есть как бы непрерывное подкрепление.

Напротив, порочный ум всегда в трудах, потому что или замышляет зло, которое причинит, или боится, чтобы оно не было причинено ему другими. И что бы он ни замышлял против ближних, того же боится, что замышляется против него ближними. Он становится отовсюду подозрительным, отовсюду трепещущим. Всякий приходящий на память считается ищущим враждебного. Итак, у кого нет безмятежного покоя, у того, без сомнения, звук ужаса всегда в ушах.

И часто случается,&lt;ref&gt;В рукописях здесь значительные разночтения; общий смысл: «часто случается, что ближний говорит с ним просто, не замышляя ничего враждебного».&lt;/ref&gt; что ближний его говорит с ним просто, не замышляя ничего враждебного. Но даже когда мир, он подозревает козни, потому что кто всегда поступает коварно, тот не думает, что с ним поступают просто. И так как написано: ''Нечестивый, когда придет в глубину грехов, пренебрегает'' ({{библия|Притч|18:3|т=Притч. 18:3}}), — окутанный тьмою своей неправды, он уже отчаивается в свете. Поэтому и следует: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33387&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2039,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 39, § 2]&lt;/small&gt;

==== § 40 ====

'''1.''' ''СТИХ 22.{{right sidenote| {{библия|Иов|15:22|т=Иов 15:22}}}} — Не верит, что может возвратиться из тьмы к свету, видя со всех сторон [угрозу] меча.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33389&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2040,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 40, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [45.] ''Нечестивый, отчаявшись в спасении, всегда возрастает в нечестии.'' — Ибо, считая, что его отовсюду поражают козни, отчаявшись в спасении, он всегда возрастает в нечестии. Иногда же этот порочный и на высшие суды взирает и боится, что они придут на него. Но когда ищет прибытка настоящей жизни, те самые суды, которых начал бояться, побежденный безумием корыстолюбия, презирает. И хотя думает, что может умереть в грехе, однако от греха не отстает. Поэтому и прибавляется: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33390&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2040,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 40, § 2]&lt;/small&gt;

==== § 41 ====

'''1.''' ''СТИХ 23.{{right sidenote| {{библия|Иов|15:23|т=Иов 15:23}}}} — Когда пойдет искать хлеба, знает, что близок день тьмы.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33392&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2041,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 41, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [46.] ''Хотя боится быть пораженным, всегда умножает то, чем поражается.'' — Под хлебом принимается прибыток настоящей жизни, а под днем тьмы — время отмщения. 

Итак, в своих делах порочный иногда замечает, что гнев вышнего Судии уже налицо. Но он не оставляет зла, хотя, если бы оставил, и сам избежал бы погибели.

При обвиняющей же его совести он боится быть пораженным, но однако всегда умножает то, чем поражается. Он пренебрегает своим возвращением,&lt;ref&gt;В некоторых рукописях: «ибо презирает».&lt;/ref&gt; отчаивается в прощении и гордится своим грехом. А свидетель его нечестия — внутри: это страх. И хотя внешне он дерзко делает злое, внутри невольно трепещет.

Поэтому написано: ''Так как нечестие боязливо, оно даёт свидетельство осуждения'' ({{библия|Прем|17:10|т=Прем. 17:10}}), — потому что, делая недозволенное, человек боится того, что делает. И сам страх нечестия — явное свидетельство осуждения: он и боится того, что делает, и однако зла, которого боится, не побеждает. О чем еще прибавляется: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33393&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2041,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 41, § 2]&lt;/small&gt;

==== § 42 ====

'''1.''' ''СТИХ 24.{{right sidenote| {{библия|Иов|15:24|т=Иов 15:24}}}} — Устрашит его бедствие, и теснота окружит его, как царя, приготовившегося к битве.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33395&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2042,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 42, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [47.] ''Сколькими теснотами окружен тот, кто оставляет путь истины — спутницу безопасности. Ровен путь истины; тернист путь лжи.'' — Во всем, что делает нечестивый, он окружен бедствием и теснотой, потому что сердце его смущается тревогой&lt;ref&gt;В некоторых рукописях: «и бедствием»; в других: «и подозрением».&lt;/ref&gt; и подозрением.

Один тайно желает силой похитить чужое, и трудится в помышлениях, как бы не быть уличенным. Другой, оставив истину, решает лгать, чтобы обмануть ум слушающих. Но сколь велик труд — заботливо остерегаться, чтобы сам обман его не был обнаружен? Ибо он представляет пред очами, что ему могут ответить знающие истину, и с великим размышлением обдумывает, как через доводы лжи преодолеть доказательства истины. Он отовсюду себя прикрывает и против того, где может быть уличен, ищет ответ, похожий на истину, — тот, кто, если бы захотел сказать правду, мог бы сделать это без труда. Ибо ровен путь истины, а тяжек путь лжи.

Поэтому и через пророка говорится: Приучили язык свой говорить ложь, трудились, поступая нечестиво ({{библия|Иер|9:5|т=Иер. 9:5}}). Итак, хорошо говорится: Устрашит его бедствие, и теснота окружит его, потому что он в самом себе изнемогает в труде страха,&lt;ref&gt;В некоторых рукописях: «в труде ума»; в других: «в труде страха».&lt;/ref&gt; оставив путь истины — спутницу безопасности.

Он хорошо сравнивается с царем, приготовившимся к битве, потому что в самом зле, которое делает, он и устрашается, и спешит, и по совести трепещет, и по желанию задыхается, боится и гордится, страшится подозрений и ум возносит дерзостью. Должно также помнить, что царь, приготовившийся к битве, так подозрителен к врагу, что боится и самого войска, которое ведет,&lt;ref&gt;Так в рукописях; в издании: «чтобы боялся и самого войска, которое ведет».&lt;/ref&gt; как бы оно не поколебалось, как бы через оставление воинов не подставиться стрелам врагов.

Итак, нечестивый окружается теснотой, как царь, приготовившийся к битве, потому что, делая ложное, говоря ложное, боится, как бы не потерять своих воинов, то есть доводов лжи, и не подставиться стрелам истины, если ему вдруг не хватит того, что он противопоставит из обмана. Но хотя душа трепещет, хотя совесть обвиняет, нечестивый однако побеждается своей похотью и, подавив страх, черпает дерзость из нечестий. И часто, даже представляя уму отмщение, он восстает против Бога, решается терпеть от Него какие угодно бедствия, лишь бы здесь, пока может, делать все, что нравится. Поэтому и прибавляется: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33396&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2042,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 42, § 2]&lt;/small&gt;

==== § 43 ====

'''1.''' ''СТИХИ 25, 26.{{right sidenote| {{библия|Иов|15:25|т=Иов 15:25}}}} — Ибо он простер против Бога руку свою и против Вседержителя укрепился. Побежал против Него с поднятой шеей, и тучной выей вооружился.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33398&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2043,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 43, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [48.] ''Воле порочных иногда Бог по милосердию противится, а иногда во гневе попускает ей исполниться.'' — Это яснее можно понимать о самой главе нечестивых, то есть об Антихристе, который, поднимая руку против Бога, называется укрепляющимся, потому что на малое время попускается ему возвыситься,&lt;ref&gt;В некоторых рукописях: «чтобы».&lt;/ref&gt; чтобы, насколько ненадолго попускается ему славиться, настолько в вечности он был наказан более жестоко.

Но так как члены его — все нечестивые, то, что в конце мира он тогда будет делать один как единственный, посмотрим, каким образом ныне совершается отдельными злыми. Ибо есть некоторые, которые, если и пытаются иногда делать что-либо против суда всемогущего Бога, сокрушенные самой невозможностью исполнения своей воли, обращают взор на самих себя и возвращаются к Тому, Кого хотели презреть; и те, кто могли бы далеко отойти, если бы могли исполнить, что хотели, иногда тем и спасаются, что не могли исполнить того, чего нечестиво хотели. Поэтому, приведенные к себе, они видят, каково их состояние, и оплакивают, что хотели противного истине.&lt;ref&gt;В некоторых рукописях: «хотели противиться истине»; в других: «хотели противного воле».&lt;/ref&gt;

И есть некоторые, которым то, что они порочно желают против Бога, по праведному суду Божию попускается исполнить еще нечестивее. И когда их воспламеняет злоба, укрепляет могущество, они уже тем менее могут познать самих себя в заблуждении, чем более через могущество всегда увлекаются вне себя в обилии вещей.

О намерении их теперь говорится: Ибо он простер против Бога руку свою и против Вседержителя укрепился. Простирать против Бога руку — значит в порочном делании, презрев суды Божии, упорствовать. И так как тогда Бог более гневается, когда попускает исполниться тому, что не должно было даже зарождаться в помышлении, этот нечестивый укрепляется против Вседержителя, потому что ему попускается преуспевать в его злом деле, так что он и делает порочное, и однако живет счастливо. О нем еще прибавляется: Побежал против Него с поднятой шеей. &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33399&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2043,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 43, § 2]&lt;/small&gt;

'''3.''' [49.] ''Сколь велика дерзость надменных богачей в порочных делах.'' — Бежать против Бога с поднятой шеей — значит дерзостно совершать то, что неугодно Творцу. О нем правильно говорится: Побежал, то есть в злом деле не имел препятствия от бедствия. О нем еще прибавляется: И тучной выей вооружился.

Тучная выя — это богатая гордость, как бы подпертая многими туками,&lt;ref&gt;В некоторых рукописях: «как бы многими плотскими защищенная».&lt;/ref&gt; то есть многими плотскими благами. Итак, могущественный нечестивый тучной выей вооружается против Бога, потому что, надмеваясь временными вещами против заповедей истины, он как бы возносится от величины плоти.

Ибо что такое бедность, как не некая худоба, и что такое обилие вещей, как не тучность настоящей жизни? Итак, тучной выей возносится против Бога тот, кто временное обилие обращает в гордость. Ибо могущественные и нечестивые имеют то свойство, что, занятые обманчивыми богатствами, пренебрегают истинными сокровищами Божиими; и чем меньше ищут истинного, тем более превозносятся ложными богатствами. Ибо многопопечительность о земных вещах, занимая,&lt;ref&gt;В некоторых рукописях: «занимает и ослепляет».&lt;/ref&gt; ослепляет. Поэтому еще справедливо прибавляется: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33400&amp;sectio=3&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2043,%20%20%203&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 43, § 3]&lt;/small&gt;

==== § 44 ====

'''1.''' ''СТИХ 27.{{right sidenote| {{библия|Иов|15:27|т=Иов 15:27}}}} — Покрыло лицо его тучность.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33402&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2044,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 44, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [50.] ''Обилие земных вещей закрывает очи.'' — Зрение находится в лице, и оно есть первая, более почетная часть тела. Итак, не неуместно намерение ума обозначается через лицо: куда мы его обращаем, туда и смотрим. Итак, лицо покрывает тучность, потому что желаемое обилие земных вещей подавляет очи ума и то, что в них должно было быть почетным, обезображивает пред очами Божиими, потому что отягощает многими заботами.

Им же недостаточно только самим гордиться, если и те, кто с ними соединены, не хвалятся также их тучностью. Ибо есть некоторые, которые, поддерживаемые большими покровителями,&lt;ref&gt;В некоторых рукописях: «присоединенные».&lt;/ref&gt; гордятся и их могуществом превозносятся против бедных. Поэтому еще прибавляется: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33403&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2044,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 44, § 2]&lt;/small&gt;

==== § 45 ====

'''1.''' ''ТАМ ЖЕ.{{right sidenote| {{библия|Иов|15:27|т=Иов 15:27}}}} — И с боков его свисает тук.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33405&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2045,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 45, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [51.] ''Прилепляющиеся к нечестивому могущественному надмеваются его могуществом.'' — Так как тук есть тучность плоти, а боками мы обычно называем богатых, которых видим соединенными с ними, тук свисает с боков его, потому что всякий, кто прилепляется к могущественному и нечестивому, и сам надмевается его могуществом, как бы от тучности вещей, так что, следуя нечестию порочного покровителя, не боится Бога, притесняет бедных, кого может и насколько может, возносит сердце временной славой. Итак, когда таков тот, кто прилепляется к нечестивому могущественному, то, конечно, с бока его свисает тук. О них еще прибавляется: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33406&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2045,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 45, § 2]&lt;/small&gt;

==== § 46 ====

'''1.''' ''СТИХ 28.{{right sidenote| {{библия|Иов|15:28|т=Иов 15:28}}}} — Будет жить в городах опустошенных и в домах пустынных, которые обращены в развалины.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33408&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2046,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 46, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [52.] ''Он, в свою очередь, возносимый похвалами соединенных с ним, тем сильнее увлекается к порочным делам.'' — Так как городом называется общение живущих вместе, опустошенные города — это сами толпы послушных порочных, кликами которых этот порочный восхваляется, когда по нечестию увлекается к порочным делам.

Поэтому написано: Хвалим бывает грешник в похотях души своей,&lt;ref&gt;В некоторых рукописях: «в похотях».&lt;/ref&gt; и делающий неправду благословляется ({{библия|Пс|9:24|т=Пс. 9:24}}). Пустынные же дома — это порочные помышления, которые этот нечестивый населяет: ибо во всем, что делает, он стремится угодить помышлениям нечестивых людей.

Эти опустошенные города и пустынные дома правильно называются так, потому что если бы всемогущий Бог, по предшествующим их винам, не оставил общения и помышления таковых, они отнюдь не дошли бы до совершения более тяжкого. Хорошо же говорится: Которые обращены в развалины. Ибо рушащиеся здания домов и городов образуют развалины, так как порочные, соединяясь между собой в беспорядочных действиях для порочных дел, без сомнения, показывают, что они пали из здания жизни. Далее следует: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33409&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2046,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 46, § 2]&lt;/small&gt;

=== Тьма, огонь и бесплодие лицемера ===

==== § 47 ====
'''1.''' ''СТИХ 29.{{right sidenote| {{библия|Иов|15:29|т=Иов 15:29}}}} — Не будет обитаем, и не устоит имение его, и не пустит в землю корня своего.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33411&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2047,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 47, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [53.] ''Добродетелями обогащается только тот, чей ум обитаем Богом. Без корня стоит гордый, который тотчас будет повержен легким дуновением.'' — То, что здесь сказано «не будет обитаем», в некоторых кодексах я нашел «не обогатится»;&lt;ref&gt;В евр. тексте, Вульгате и других переводах читается «не обогатится» или нечто подобное.&lt;/ref&gt; но смысл не различается, хотя слова расходятся. Ибо тот обогащается добродетелями, чей ум обитаем всемогущим Богом. Но так как помышление гордого не обитаемо благодатью Творца своего, то, конечно, через это оно не обогащается добродетелями. Итак, поскольку он внутри пуст, да будет сказано: Не будет обитаем; а поскольку внешне надмевается преходящим, правильно прибавляется: И не устоит имение его. То есть как бы открыто говорилось: то, что он, по-видимому, имеет внешне, проходит, а того, что не могло бы пройти, он внутри не имеет. Поэтому справедливо прибавляется: И не пустит в землю корня своего. Если это принимать о здешней земле, то, без сомнения, ясно, что дерево, которое не имеет в земле корня, падает даже от самого легкого дуновения. И всякий гордый, пока укрепляется против всемогущего Господа, пока бежит с поднятой шеей и тучной выей возносится против Творца, кажется как бы стоящим деревом. Но состояние его без корня, потому что как от легкого дуновения, так от движения сокровенного приговора жизнь его исторгается.&lt;ref&gt;В некот. рукописях: «сохраняется».&lt;/ref&gt; Если же здесь под землей принимать воздаяние вечной жизни, о которой Пророк говорит: Удел мой в земле живых ({{библия|Пс|141:6|т=Пс. 141:6}}), то этот нечестивый не пускает в землю корня своего, потому что никогда не насаждает помышлений сердца своего в желании вечной жизни. Ибо что для дерева корень, то для каждого человека — его помышление, потому что во внешнем он держится тем, что внешне не видится. Поэтому и через пророка говорится: Пустит корень вниз и принесет плод вверх ({{библия|Ис|37:31|т=Ис. 37:31}}). Ибо когда мы простираем помышление наше к состраданию нуждающемуся ближнему, мы как бы пускаем корень вниз, чтобы принести плод воздаяния вверх. Далее следует: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33412&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2047,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 47, § 2]&lt;/small&gt;

==== § 48 ====
'''1.''' ''СТИХ 30.{{right sidenote| {{библия|Иов|15:30|т=Иов 15:30}}}} — Не отступит от тьмы.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33414&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2048,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 48, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [54.] ''Так как не ищет света праведности, не отступает от тьмы.'' — Если бы этот гордый захотел возвратиться от вины к праведности, он отступил бы от тьмы. Но так как он не ищет света праведности, он не отступает от тьмы. По примеру его и те, кто к нему прилепляется, задыхаются в земных преуспеяниях, воспламеняются факелами корыстолюбия, сжигаются огнями плотских желаний. Поэтому и прибавляется: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33415&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2048,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 48, § 2]&lt;/small&gt;

==== § 49 ====

'''1.''' ''ТАМ ЖЕ.{{right sidenote| {{библия|Иов|15:30|т=Иов 15:30}}}} — Ветви его иссушит пламя.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33417&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2049,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 49, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [55.] ''Огнями плотских желаний сжигается вместе с присоединенными к нему.'' — Ибо если бы он присоединял к себе некоторых, ищущих вечного отечества, он имел бы в себе зеленые ветви. Но так как и те, кто с ним соединены, пылают земными желаниями, и пока пламя желаний клиентов его воспламеняет их души, оно иссушает ветви его, так что они не приносят плода доброго дела, потому что по нечестию задыхаются в стремлении к дольнему. Хорошо же прибавляется: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33418&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2049,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 49, § 2]&lt;/small&gt;

==== § 50 ====

'''1.''' ''ТАМ ЖЕ.{{right sidenote| {{библия|Иов|15:30|т=Иов 15:30}}}} — И дуновением уст своих он увлечется.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33420&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2050,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 50, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [56.] ''За распущенные удила языка должен быть жесточайше мучим.'' — Ибо гордый, чем более силен в этой жизни, тем дерзостнее распускает удила языка, чтобы говорить что угодно порочное, никого не бояться за свои слова, тех поражать оскорблениями, в тех метать проклятия. Иногда же он увлекается в богохульство против Творца, как о таковых через Псалмопевца говорится: Подняли на небо уста свои, и язык их прошел по земле ({{библия|Пс|72:9|т=Пс. 72:9}}). Поэтому и богач, находясь в огне, просит, чтобы ему капнули воды с перста Лазарева на язык ({{библия|Лк|16:24|т=Лк. 16:24}}). Из этого видно: где он более согрешил, там более жестоко и горел. Итак, правильно теперь говорится: И дуновением уст своих он увлечется, потому что там он принял приговор поражения, где не сдержал дыхания уст своих под божественным страхом. Далее следует: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33421&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2050,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 50, § 2]&lt;/small&gt;

==== § 51 ====
'''1.''' ''СТИХ 31.{{right sidenote| {{библия|Иов|15:31|т=Иов 15:31}}}} — Пусть не верит напрасно обманутый, что он будет искуплен иною ценою.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33423&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2051,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 51, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [57.] ''Тогда только милостыни приносят нам пользу, когда мы оплакиваем грехи и отвергаем их.'' — Всякий раз, как после вины мы творим милостыни, мы как бы даем цену за порочные дела. Поэтому и через Пророка о том, кто этого не делает, говорится: Не даст Богу выкупа за себя и цены искупления души своей ({{библия|Пс|48:8|т=Пс. 48:8-9}}). Иногда же надменные богачи притесняют низших, похищают чужое и однако как бы нечто раздают другим; и, притесняя многих, иногда некоторым оказывают помощь защиты и за нечестия, которых никогда не оставляют, по-видимому, дают цену. Но цена милостыни тогда освобождает нас от вин, когда мы оплакиваем и отвергаем содеянное. Ибо кто и всегда хочет грешить, и как бы всегда раздавать милостыню, тот напрасно дает цену, потому что не искупает души, которую не удерживает от пороков. Поэтому теперь говорится: Пусть не верит напрасно обманутый, что он будет искуплен иною ценою. Ибо милостыня надменного богача не может искупить его, потому что одновременно совершенное похищение у бедного не позволяет ей взойти пред очи Божии. Впрочем, это, может быть, можно понимать и иначе, потому что часто надменные богачи, когда раздают милостыню, раздают ее не ради желания вечной жизни, но ради продления жизни временной, веря, что дарами могут отсрочить смерть; но пусть не верит напрасно обманутый, что он будет искуплен иною ценою, потому что не может через принесенный дар избежать должного конца тот, чью жизнь пресекает даже его нечестие. Поэтому и прибавляется: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33424&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2051,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 51, § 2]&lt;/small&gt;

==== § 52 ====
'''1.''' ''СТИХ 32.{{right sidenote| {{библия|Иов|15:32|т=Иов 15:32}}}} — Прежде нежели исполнятся дни его, он погибнет, и руки его иссохнут.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33426&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2052,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 52, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [58.] ''Предопределенные дни каждого не могут быть ни увеличены, ни уменьшены. Кто надеется на более долгие, погибает прежде, чем они исполнятся.'' — Предопределенные дни каждого внутренним предведением Божиим не могут быть ни увеличены, ни уменьшены, разве только случится так, что они предузнаются или более долгими при наилучших делах, или более краткими при наихудших, как Езекия заслужил прибавление дней пролитием слез; и как о порочных написано: Нечестивым смерть встречается. Но часто нечестивый, хотя в сокровенном предведении Божием не предопределены долгие времена его жизни, однако сам, поскольку желает жить плотски, предполагает себе долгие дни. И так как он не может достигнуть того времени, которого ожидает, он как бы погибает прежде, чем исполнятся дни его. Впрочем, это можно понимать и иначе: часто мы видим некоторых, которые и поступают порочно, и достигают глубокой старости. Итак, каким образом говорится: Прежде нежели исполнятся дни его, он погибнет, — когда в некоторых часто видим, что от долгого возраста уже члены изнемогают, а желания их однако не перестают исполнять свою порочность? &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33427&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2052,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 52, § 2]&lt;/small&gt;

'''3.''' [59.] ''После обращения возвращающийся к внешнему исторгается из всякого состояния доброго дела.'' — Ибо есть некоторые, которые после погибшей жизни возвращаются к самим себе и, при обвиняющей их совести, оставляют порочные пути, переменяют дела, противоречат прежней своей порочности, избегают земных действий, стремятся к горним желаниям; но прежде чем утвердиться в этих святых желаниях, через оцепенение ума снова возвращаются к тому, что начали осуждать, и снова бегут к злу, которое решили избегать. Ибо так как часто случается, что ради пользы многих и святые мужи служат внешним делам и занимаются управлением народами, это видя немощные и по застарелой еще гордости стремясь подражать, впутываются во внешние дела;&lt;ref&gt;В некот. рукописях: «впутываются».&lt;/ref&gt; но насколько они приходят к ним, не наученные духовным, настолько исполняют их плотски. Ибо если сердце прежде долгим упражнением и долгим обращением не укрепится в небесных желаниях, то, когда оно снова обращается к внешним делам,&lt;ref&gt;В некот. рукописях: «снова ниспадает к внешним делам».&lt;/ref&gt; оно исторгается из всякого состояния доброго дела. Поэтому правильно и об этом нечестивом говорится: Прежде нежели исполнятся дни его, он погибнет. Ибо если он, может быть, и начнет делать нечто доброе, прежде чем укрепится в нем через долгое время, он снова ниспадает к внешнему и порочно оставляет то, что, по-видимому, право начал. Поэтому справедливо прибавляется: И руки его иссохнут. Ибо, безвременно запутываясь во внешних делах, он, без сомнения, иссушается от всякого доброго делания. Поэтому еще хорошо прибавляется: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33428&amp;sectio=3&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2052,%20%20%203&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 52, § 3]&lt;/small&gt;

==== § 53 ====
'''1.''' ''СТИХИ 33, 34.{{right sidenote| {{библия|Иов|15:33|т=Иов 15:33}}}} — Повредится, как виноградная лоза в первом цвете, гроздь его, и как маслина, сбрасывающая цвет свой. Ибо собрание лицемера бесплодно.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33430&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2053,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 53, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [60.] ''Почему иссыхают добрые дела лицемера. Сколь опасно предстоятельствовать немощным в добродетели.'' — Должно заметить, что так говорится об этом нечестивом вообще, а однако божественное слово сводится к особому его нечестию. Ибо тот, кто говорит: Повредится, как виноградная лоза в первом цвете, гроздь его, и как маслина, сбрасывающая цвет свой, тотчас прибавляет: Ибо собрание лицемера бесплодно, ясно показывая, что в этом нечестивом он выносит приговор осуждения против его лицемерия. Но теперь нам следует рассмотреть, каким образом лицемер повреждается, как виноградная лоза в первом цвете, или как маслина, сбрасывающая цвет. Если цветущую виноградную лозу по неровности воздуха коснется неумеренный холод, он тотчас иссушает ее от всякой влаги зелени. И есть некоторые, которые после порочных путей стремятся идти святыми путями, но прежде чем в них, как мы сказали, укрепятся добрые желания, их постигает некое благополучие настоящего века, которое запутывает их во внешних делах и, отвлекая ум их от теплоты внутренней любви, как бы угашает холодом и убивает все, что, по-видимому, появлялось в них от цвета добродетелей. Ибо в земных делах очень охладевает душа, если еще не была укреплена внутренними дарами. Поэтому необходимо, чтобы большие или внешние дела,&lt;ref&gt;Слово «дела» отсутствует в некот. рукописях.&lt;/ref&gt; которые должны принести пользу человеческим нуждам, принимали для исполнения те, кто умеют их различать и подчинять себе внутренней добродетелью. Ибо когда немощный увлекается или к месту правления, или к внешним делам, он, будучи как бы выводим вне себя, исторгается, потому что и дерево, которое прежде не пускает корней вглубь, быстрее повергается порывом ветров, если возносится вершиной ввысь; и тем быстрее падает вниз, чем выше выросло в воздухе без корней. Иногда же цветущую лозу иссушает не холод, а зной. И когда ее касается неумеренный жар, то, сбросив цвет, гроздь увядает. И часто случается, что те, кто приходят к добрым делам не с правым намерением, когда видят, что нравятся людям, еще сильнее воспламеняются к совершению этих самых дел,&lt;ref&gt;В некот. рукописях отсутствуют слова «тревожно стараются делать угодное очам человеческим».&lt;/ref&gt; тревожно стараются делать угодное очам человеческим и как бы горят в святом усердии. Итак, кого из них постиг зной в цвете,&lt;ref&gt;В некот. рукописях: «зной в цвете».&lt;/ref&gt; как не тех, кого стремление к человеческой похвале сделало чуждыми плода? Поэтому хорошо прибавляется: И как маслина, сбрасывающая цвет свой. Ибо маслина, когда она в цвете, если ее коснется неумеренный туман, лишается полноты плодов. И всякий раз, как начинающие добрые дела начинают восхваляться смотрящими и услаждаться своими похвалами, в помышлении возникает мгла разумения, так что они уже не могут различать, с каким намерением что делают, и теряют плод дела, как бы от тумана благосклонности.&lt;ref&gt;В некот. рукописях: «как бы от внешнего тумана благосклонности».&lt;/ref&gt; Поэтому хорошо через Соломона говорится: Встанем рано к виноградникам, посмотрим, расцвела ли виноградная лоза, рождают ли цветы плоды ({{библия|Песн|2:12|т=Песн. 2:12}}). Ибо виноградные лозы цветут, когда умы верных предлагают добрые дела. Но не рождают плодов, если от того, что предложили, ослабевают, побежденные какими-либо заблуждениями. &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33431&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2053,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 53, § 2]&lt;/small&gt;

'''3.''' [61.] ''В добрых делах надлежит смотреть не на начало, но на конец.'' — Итак, смотреть должно не на то, цветут ли виноградные лозы, а на то, укрепляются ли цветы к рождению плодов, потому что не удивительно, если кто начинает доброе, но весьма удивительно, если он с правым намерением пребывает в добром деле. Поэтому часто случается, что если в добром деле не удерживается правое намерение,&lt;ref&gt;В некот. рукописях: «не удерживается».&lt;/ref&gt; теряется и само дело, которое считается добрым. Ибо мы часто видели некоторых, которые оставили земное, которым владели, и уже ничего преходящего не ищут, ни в какие тяжбы ради этой жизни не вступают. Итак, когда верная душа показывает это в себе, она как бы принесла цвет маслины. Но когда некоторые из таковых снова начинают искать славу мира, которую презрели, и к земным вещам, которые, по-видимому, отвергли, ненасытно стремиться, заниматься тяжбами, искать оскорбления ближних, то, без сомнения, маслина сбросила цвет, который предложила, потому что начатки доброго стремления не довела до совершенных дел. Но должно помнить, что это всегда случается с теми, кто следует за Богом не чистым и простым стремлением. Поэтому правильно прибавляется: Ибо собрание лицемера бесплодно. Ибо он не потерял бы начатых добрых дел, если бы не был лицемером. Собирают и лицемеры добрые дела, но само собрание их бесплодно, потому что тем, что они делают, они не стремятся получить плод в вечном воздаянии. Плодоносными и зелеными в своих делах они кажутся очам человеческим, но в очах сокровенного Судии являются бесплодными и сухими. Часто же, воспламененные жаром корыстолюбия, они тем большие дела показывают очам человеческим, чем большие дары желают получить от людей. Поэтому еще прибавляется: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33432&amp;sectio=3&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2053,%20%20%203&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 53, § 3]&lt;/small&gt;

==== § 54 ====
'''1.''' ''СТИХ 34.{{right sidenote| {{библия|Иов|15:34|т=Иов 15:34}}}} — И огонь пожрет шатры тех, кто охотно принимает дары.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33434&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2054,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 54, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [62.] ''Мало не принимать дара рукою, если притом не отвергаем дара устами.'' — Ибо как тело обитает в шатре, так ум обитает в помышлении. И огонь пожирает шатры, когда жар корыстолюбия опустошает помышления. И часто случается, что лицемер презирает принимать от людей золото или какие-либо телесные блага, но, поскольку не принимает их, ищет получить от них большие похвалы; и, может быть, не считает, что принял дар, потому что отказывается принимать телесные блага. Поэтому должно помнить, что иногда дар подается рукою, а иногда устами. Ибо кто дает монету, тот дал дар от руки; а кто приносит слово похвалы, тот произнес дар устами. Итак, лицемер, хотя и отказывается принимать внешние дары, которые, может быть, соответствуют земной нужде, большего желает, чтобы ему воздали, когда, желая быть хвалимым сверх заслуги, ищет дара от уст. И так как в самом стремлении к похвале сердце воспламеняется чрезмерным жаром, правильно говорится: И огонь пожрет шатры тех, кто охотно принимает дары. &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33435&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2054,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 54, § 2]&lt;/small&gt;

'''3.''' [63.] ''Услаждающихся этими дарами пожрет огонь.'' — Если же под шатрами их мы должны принимать тела, в которых обитают их души, то огонь пожирает шатры их, потому что те, кто здесь в уме горят огнем корыстолюбия, там и во плоти сожигаются огнями геенны. А ум лицемера никогда не бывает свободен от помышления злобы: ибо ищет ли он земного или похвалы, он завидует другим в том, чего жаждет, чтобы ему было воздано; и тем больше старается показать других порочными, чем больше желает казаться святее всех, — чтобы от того, что другие становятся презренными, сам всегда казаться более почтенным. Поэтому случается, что он пред человеческими судами расставляет силки языка своего о добром имени ближнего, чтобы один получить уважение тех, кому желает понравиться. Поэтому и следует: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33436&amp;sectio=3&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2054,%20%20%203&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 54, § 3]&lt;/small&gt;

==== § 55 ====
'''1.''' ''СТИХ 35.{{right sidenote| {{библия|Иов|15:35|т=Иов 15:35}}}} — Зачал скорбь, и родил нечестие, и утроба его приготовляет козни.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33438&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2055,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 55, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [64.] ''Скорбь зачинает тот, кто помышляет порочное, чтобы родить нечестие.'' — Ибо скорбь зачинает, когда помышляет порочное. Нечестие рождает, когда начинает исполнять то, что замыслил. Завидуя, зачинает скорбь; злословя, рождает нечестие. Ибо тяжкое нечестие — когда тот, кто порочен, старается показать других порочными, чтобы самому казаться как бы святым оттого лишь, что показал других несвятыми. Должно же помнить, что в священном изречении именем чрева или утробы обычно означается ум. Поэтому и через Соломона говорится: Светильник Господень — дух человека, испытывающий все тайники чрева ({{библия|Притч|20:27|т=Притч. 20:27}}). Ибо свет благодати, который сходит свыше, доставляет человеку дыхание к жизни. Этот свет, говорится, испытывает все тайники чрева, потому что проникает в сокровенное ума, чтобы то, что скрывалось от души о ней самой, плачем привести пред очи ее.&lt;ref&gt;В некот. рукописях: «пред очи ее плачем привести».&lt;/ref&gt; Поэтому Иеремия говорит: Утробу мою, утробу мою болю ({{библия|Иер|4:19|т=Иер. 4:19}}). Чтобы показать, что он назвал своей утробой, он прибавил: Чувства сердца моего возмущены. Итак, именем утробы правильно принимается ум, потому что как дитя зачинается во чреве, так помышление рождается в уме; и как во чреве пища, так в уме содержатся помышления. Итак, утроба лицемера приготовляет козни, потому что он тем большую злобу против ближних всегда зачинает в уме, чем больше желает один пред всеми казаться невиннее. Это Елифаз произнес потому, что счел блаженного Иова пораженным столь великим ударом за лицемерие. Но его слова, хотя подходят ко многим, чужды тому одному, о ком одном говорились, потому что святой муж не имел в своих делах ничего двойственного, и его засвидетельствованная истина восхвалила за простоту сердца. &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33439&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2055,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 55, § 2]&lt;/small&gt;

=== Примечания ===

{{примечания}}

{{АП-ПЕРЕВОД|УЧАСТНИК=LihachevAnthon1971}}

[[Категория:Моралии на Книгу Иова]]
[[Категория:Переводы с латинского языка]]
[[Категория:Патристика]]
[[Категория:Григорий I Великий]]</text>
      <sha1>cup6x9c6kp4d85yzkr10ndijan6vkam</sha1>
    </revision>
    <revision>
      <id>5755970</id>
      <parentid>5755944</parentid>
      <timestamp>2026-10-08T17:19:31Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>LihachevAnthon1971</username>
        <id>124560</id>
      </contributor>
      <comment>/* § 42 */</comment>
      <origin>5755970</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="201081" sha1="k4o423dsk2cmingsxxlh0xxaixd8jxz" xml:space="preserve">{{Моралии на Книгу Иова (Григорий Двоеслов; Лихачёв)}}
== Книга 12. Толкование на Иов 14:5–15:35 ==


=== Краткость жизни и смерть праведных ===

==== § 1 ====

'''1.''' ''Обычай праведных — тем заботливее помышлять о том, сколь скоротечна настоящая жизнь, чем усерднее они умеют взвешивать вечные блага небесного отечества.'' — Ибо из того, что они внутри видят пребывающим, они вне тоньше замечают бегство преходящих вещей. Поэтому блаженный Иов, произнесши суждение о течении человеческого времени, говоря: Человек, рожденный женою, краткодневен. И опять: И бежит, как тень, и никогда не пребывает в том же состоянии, — еще о краткости жизни его прибавляет: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33263&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%20%201,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 1, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' ''ГЛАВА XIV, СТИХ 5.{{right sidenote| {{библия|Иов|14:5|т=Иов 14:5}}}} — Дни человека кратки, число месяцев его у Тебя.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33264&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%20%201,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 1, § 2]&lt;/small&gt;

'''3.''' [1.] ''Что с такой быстротой проходит, есть как бы не существующее.'' — Ибо то, что проносится с такой быстротой, он считает у нас как бы не существующим. А так как у всемогущего Бога даже преходящее пребывает, он говорит, что число наших месяцев — у Него. Или, конечно, под днями разумеется краткость времени, а под месяцами — как бы умноженное протяжение тех же дней. Итак, у нас дни кратки. Но так как жизнь наша простирается далее, говорится, что число наших месяцев — у Бога. Поэтому и через Соломона говорится: Долгота дней в правой руке Его ({{библия|Притч|3:16|т=Притч. 3:16}}). Далее следует: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33265&amp;sectio=3&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%20%201,%20%20%203&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 1, § 3]&lt;/small&gt;

==== § 2 ====

'''1.''' ''ТАМ ЖЕ.{{right sidenote| {{библия|Иов|14:5|т=Иов 14:5}}}} — Ты положил пределы его, которые не могут быть прейдены.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33267&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%20%202,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 2, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [2.] ''Ничто не бывает с людьми без совета Божия, хотя и сокровенного.'' — Ничто из того, что в этом мире бывает с людьми, не приходит без сокровенного совета всемогущего Бога. Ибо Бог, предвидя все будущее,&lt;ref&gt;В некот. рукописях: «предвидя будущее»; в других: «будущее последующее».&lt;/ref&gt; прежде веков определил, как оно будет устроено через века.

Ибо уже установлено человеку, насколько будет следовать за ним благополучие мира сего или насколько поразит его бедствие, чтобы избранных Его не возносило неумеренное благополучие и не подавляло чрезмерное бедствие. Установлено также, сколько он в самой смертной жизни временно проживет.

Ибо хотя всемогущий Бог прибавил царю Езекии пятнадцать лет жизни ({{библия|4 Цар|20:1|т=4 Цар. 20:1}}), однако когда попустил ему умереть, тогда предузнал, что он умрет. В этом возникает вопрос, каким образом ему через пророка говорится: Сделай завещание для дома твоего, ибо ты умрешь и не будешь жить; а когда ему было изречено определение смерти, тотчас по его слезам жизнь была прибавлена.

Но через пророка Господь сказал то время, в которое он сам заслуживал умереть; по щедрости же милосердия отложил его смерть до того времени, которое Сам предузнал прежде веков. Итак, пророк не был лжив, потому что указал время смерти, в которое тот муж заслуживал умереть; и Господни определения не были нарушены, потому что то, чтобы от щедрости Божией годы жизни возросли, также было прежде веков предустановлено; и срок жизни, который неожиданно был прибавлен вовне, внутри уже был установлен — без приращения к предузнанному&lt;ref&gt;Так в некот. рукописях и древних изд.; в новейших: «без приращения в предведении».&lt;/ref&gt;. Итак, хорошо говорится: Ты положил пределы его, которые не могут быть прейдены. &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33268&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%20%202,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 2, § 2]&lt;/small&gt;

'''3.''' [3.] ''Бог полагает меру духовным преуспеяниям.'' — Впрочем, это можно понимать и в духовном смысле, потому что иногда мы стараемся преуспевать в добродетелях, и некоторые дары получаем, а от некоторых, будучи отброшены, остаёмся внизу.

Ибо нет никого, кто столько бы достигал добродетели,&lt;ref&gt;В некот. рукописях: «достигал добродетели».&lt;/ref&gt; сколько желает, потому что всемогущий Бог, различая внутреннее, самим духовным преуспеяниям полагает меру,&lt;ref&gt;В некот. рукописях: «чтобы из этого добра».&lt;/ref&gt; чтобы от того, что человек пытается постичь и не может, он не превозносился тем, что может.

Поэтому и тот превосходный проповедник, который был восхищен до третьего неба, проник в тайны рая, не мог после откровения быть спокойным и непоколебимым&lt;ref&gt;В некот. рукописях: «хотел»; в других: «не хотел».&lt;/ref&gt; ({{библия|2 Кор|12:3|т=2 Кор. 12:3}}). Но так как всемогущий Бог положил человеку пределы, которые не могут быть прейдены, то и возвысил его к познанию горнего, и опять возвратил к перенесению дольнего, чтобы, видя меру своего чина, — когда он пытался достичь безопасности и не мог, — через смирение понуждался всегда возвращаться в свои пределы, дабы через гордость не очутиться вне себя. Далее следует: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33269&amp;sectio=3&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%20%202,%20%20%203&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 2, § 3]&lt;/small&gt;

==== § 3 ====

'''1.''' ''СТИХ 6.{{right sidenote| {{библия|Иов|14:6|т=Иов 14:6}}}} — Отступи немного от него, чтобы он успокоился, пока не придет желанное, как для наемника - дни его.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33271&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%20%203,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 3, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [4.] ''Святые от тяготы настоящей жизни всегда стремятся к вечному покою.'' — Здесь ''отступи'' сказано в смысле: удали силу бича. Ибо кто может успокоиться при отступлении Бога, когда Он один есть покой? И чем дальше кто от Него, тем больше теряет покой. Итак, «отступи от него» сказано в том смысле, чтобы ты понял: это значит — ''перестать поражать''.

Ибо справедливо прибавляется: ''Пока не придет желанное, как для наемника - дни его.'' Наемник чем дальше от конца работы, тем дальше и от получения платы. Так и всякий святой муж, находясь в этой жизни, видя, что он далек от конца настоящей жизни, стенает, что далек от вечных радостей.

Итак, что значит сказать: ''Отступи немного от него, чтобы он успокоился'', — если не: уже отними бичи настоящей жизни и покажи блага вечного покоя? Поэтому и о самом покое прибавляется: ''пока не придет желанное, как для наемника - дни его''. Ибо тогда приходит человеку желанное, как дни наемника, когда он получит вечный покой в воздаяние за свой труд.

Что же до настоящей жизни, блаженный Иов ещё показывает, сколь презрен человеческий род, исполненный многих бедствий, и говорит, что даже бесчувственные вещи, по-видимому, превосходят его, когда произносит: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33272&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%20%203,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 3, § 2]&lt;/small&gt;

==== § 4 ====

'''1.''' ''СТИХИ 7-10.{{right sidenote| {{библия|Иов|14:7|т=Иов 14:7}}}} — Дерево имеет надежду; если будет срублено, снова зазеленеет, и ветви его пускают ростки. Если состарится корень его в земле, и во прахе умрет ствол его, от запаха воды даст росток и пустит ветви, как будто вновь посаженное. А человек, когда умрет, и обнажен, и истреблен, — где он, скажи?'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33274&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%20%204,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 4, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [5.] ''Именем дерева обозначается многое: крест, муж праведный, воплощенная Премудрость Божия. Поражение праведника возжигает в людях любовь к небесному отечеству.'' — Но так как это ясно по букве, мы должны свести смысл к внутреннему и исследовать, как это должно понимать по духу.

Ибо в священном Писании именем дерева иногда означается крест, иногда муж праведный или даже неправедный, иногда же воплощенная Премудрость Божия. Крест означается деревом, когда говорится: Вложим дерево в хлеб его ({{библия|Иер|11:19|т=Иер. 11:19}}). Вложить дерево в хлеб значит приложить крест к телу Господню.

Опять именем дерева выражается муж праведный или даже неправедный, как через пророка Господь говорит: Я, Господь, унизил высокое дерево и возвысил низкое дерево ({{библия|Иез|17:24|т=Иез. 17:24}}). Ибо по слову той же Истины: Всякий возвышающий себя унижен будет, а унижающий себя возвысится ({{библия|Лк|14:11|т=Лк. 14:11}}). Соломон также говорит: Если упадет дерево на юг или на север, то в каком месте упадет, там и будет ({{библия|Еккл|11:3|т=Еккл. 11:3}}). Ибо в день смерти своей праведник падает к югу, грешник к северу, потому что и праведник через жар духа ведется к радостям, и грешник с ангелом-отступником, который сказал: Сяду на горе завета, на краях севера ({{библия|Ис|14:13|т=Ис. 14:13}}), осуждается в холодном сердце своем.

Опять через дерево означается воплощенная Премудрость Божия, как о ней написано: Она — дерево жизни для тех, которые приобретают ее ({{библия|Притч|3:18|т=Притч. 3:18}});&lt;ref&gt;В некот. рукописях: «и как Сам Он говорит».&lt;/ref&gt; и как Сама она говорит: Если с зеленеющим деревом это делают, то с сухим что будет ({{библия|Лк|23:31|т=Лк. 23:31}})?

Итак, в этом месте, когда дерево предпочитается человеку, что же разуметь под человеком, если не всякого плотского? И что обозначается именем дерева, если не жизнь каждого праведника? Ибо дерево имеет надежду; если будет срублено, снова зазеленеет, потому что когда праведник за истину претерпевает смертное страдание, он восстанавливается в зелени вечной жизни. И кто здесь зеленел верой, там зеленеет видением&lt;ref&gt;лицом к лицу {{библия|1 Кор|13:12|т=1 Кор. 13:12}}&lt;/ref&gt;. И ветви его пускают ростки: часто от страдания праведника верные возрастают в любви к небесному отечеству и обретают свежесть духовной жизни, радуясь, что он здесь мужественно подвизался за Бога.&lt;ref&gt;В некот. рукописях: «его за Бога».&lt;/ref&gt; Далее следует: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33275&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%20%204,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 4, § 2]&lt;/small&gt;

==== § 5 ====

'''1.''' ''СТИХИ 8, 9.{{right sidenote| {{библия|Иов|14:7|т=Иов 14:7}}}} — Если состарится в земле корень его, и во прахе умрет ствол его, от запаха воды даст росток и пустит ветви, как будто вновь посаженное.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33277&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%20%205,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 5, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [6.] ''Своею смертью праведные рождают в нас обильные плоды.'' — Что такое корень праведника, если не святая проповедь, — потому что от нее он рождается и в ней утверждается? И что разуметь под именем земли или праха, если не грешника? Ему голосом Творца говорится: Земля ты, и в землю пойдешь, или, как сказано в нашем переводе: Прах ты, и в прах возвратишься ({{библия|Быт|3:19|т=Быт. 3:19}}).

Итак, корень праведника в земле стареет, и во прахе ствол умирает,&lt;ref&gt;Слова «и во прахе ствол умирает» отсутствуют в некот. рукописях.&lt;/ref&gt; потому что в глазах порочных его проповедь почитается презренной и всецело обессиленной.&lt;ref&gt;В некот. рукописях: «совершенно обессиленная» (effetata).&lt;/ref&gt; И во прахе ствол умирает, потому что от рук гонителей тело его умерщвляется. Ибо по слову Премудрости: В глазах неразумных они казались умершими, и исход их сочтён поражением ({{библия|Прем|3:2|т=Прем. 3:2}}).

Но тот, чей корень в земле состарился и во прахе ствол умер, от запаха воды дает росток, потому что через дуновение Святого Духа в сердцах избранных примером своего дела&lt;ref&gt;В некот. рукописях: «пример своего дела».&lt;/ref&gt; рождает росток добродетели. Ибо наименованием воды иногда обозначается орошение Святого Духа, как написано: Кто жаждет, да приходит ко Мне и пьет. Кто же будет пить воду, которую Я дам ему, не будет жаждать вовек ({{библия|Ин|7:37|т=Ин. 7:37}}; {{библия|Ин|4:13|т=Ин. 4:13}}).

Далее следует: И пустит ветви, как будто вновь посаженное. Когда ствол срублен, выпустить ветви — значит, что праведник, телесно умерщвлённый, самим примером своего страдания пробуждает сердца многих и по правой вере являет зелень истины. Хорошо же говорится: Как будто вновь посаженное. Всё, что здесь делается праведными, — второе насаждение, ибо первое насаждение не в деле праведных, а в предведении Творца. И так как всё, что делают избранные, сначала внутри зреет и слагается, а потом уже совершается вовне, — хорошо говорится: ''Пустит ветви, как будто вновь посаженное''; то есть на являет свою зелень, которую Творец предузнал.&lt;ref&gt;В некот. рукописях: «в присутствии Творца».&lt;/ref&gt; &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33278&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%20%205,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 5, § 2]&lt;/small&gt;

'''3.''' [7.] ''Человек сам по себе изнемогает, но с пришествием Святого Духа обновляется.'' — Можно также под корнем праведника разуметь саму природу человечности, из которой он состоит. Этот корень стареет в земле, когда природа плоти изнемогает, обратившись в прах. Его ствол во прахе умирает, потому что умерщвленное тело  распадается, теряя свой вид. Но от запаха воды дает росток, потому что через пришествие Святого Духа воскресает: И пустит ветви, как будто вновь посаженный, потому что возвращается к тому виду, для восприятия которого был создан, если бы, находясь в раю, не захотел согрешить. &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33279&amp;sectio=3&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%20%205,%20%20%203&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 5, § 3]&lt;/small&gt;

'''4.''' [8.] ''Христос — дерево, в страдании срубленное, в воскресении умноженное.'' — Это можно понимать и о Самом Господе, то есть о главе всех благ; ибо, как мы сказали, Он сказал о Самом Себе: Если с зеленеющим деревом это делают, то с сухим что будет ({{библия|Лк|23:31|т=Лк. 23:31}})? Себя Он назвал зеленеющим деревом, а нас — деревом сухим, потому что Он в Себе имел силу Божества; а мы, простые люди, называемся деревом сухим.

Итак, дерево имеет надежду: если будет срублено, снова зазеленеет. Так и Он, если и был убит через страдание, через славу воскресения снова пришёл к зелени жизни. Ветви Его пускают ростки, потому что, умноженные Его воскресением, далеко и широко возросли верные.

Его корень в земле как бы состарился, потому что Его проповедь была презрена неверием иудеев. И во прахе ствол умер, потому что в сердце гонителей, которое раздувалось ветром своего неверия,&lt;ref&gt;В некот. рукописях: «поднимались ветром своего неверия» (т.е. сами гонители).&lt;/ref&gt; Он был сочтён презренным и уничиженным, потому что плотью мог быть убит.

Но ''от запаха воды дал росток'', потому что силой Божией умерщвленная плоть Его возвратилась к жизни, по написанному: Которого Бог воскресил из мертвых ({{библия|Деян|3:15|т=Деян. 3:15}}). Ибо так как Бог есть Троица, умерщвленную плоть Единородного Сына воскресила Святая Троица, то есть Отец, и Сам Сын, и Святой Дух.

И пустил ветви, как будто вновь посаженное [дерево], потому что та немощь апостолов, которая устрашилась в смерти Его, и отреклась, и отречением иссохла, через славу воскресения Его снова зазеленела верой. В сравнении с этим деревом что же всякий человек, если не прах? Поэтому и прибавляется: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33280&amp;sectio=4&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%20%205,%20%20%204&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 5, § 4]&lt;/small&gt;

==== § 6 ====

'''1.''' ''СТИХ 10.{{right sidenote| {{библия|Иов|14:7|т=Иов 14:7}}}} — А человек, когда умрет, и будет обнажен, и истреблен, — где он, скажи?'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33282&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%20%206,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 6, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [9.] ''Грешник умирает во грехе, обнажается от праведности, истребляется в наказании.'' — Нет человека без греха, кроме Того, Кто пришёл в этот мир не от греха&lt;ref&gt;В некот. рукописях: «не пришел в этот мир».&lt;/ref&gt;. И так как все мы связаны виной, мы умираем самой потерей праведности&lt;ref&gt;потеря праведности и есть наша смерть&lt;/ref&gt;: обнажаемся от прежде данной в раю одежды невинности и последующей гибелью плоти истребляемся.

Итак, грешник умирает во грехе, обнажается от праведности, истребляется в наказании. Эту наготу согрешившего сына благоволил покрыть отец, который по возвращении его сказал: Скорее принесите первую одежду ({{библия|Лк|15:22|т=Лк. 15:22}}). Ибо первая одежда есть одежда невинности, которую хорошо созданный человек получил, но, прельщённый змеем, потерял.

Против этой опять наготы говорится: Блажен бодрствующий и хранящий одежды свои, чтобы не ходить нагим ({{библия|Откр|16:15|т=Откр. 16:15}}). Ибо мы храним одежды, когда соблюдаем заповеди невинности в уме, чтобы, когда виновность обнажит нас пред Судией, мы, возвращаясь к потерянной невинности, облеклись в покаяние.

Хорошо же говорится: ''Где он, скажи?'' потому что грешник не захотел стоять там, где был создан; здесь же, где пал, ему не позволяется быть долго. Он добровольно потерял отечество, а из скитания своего, которое любит, невольно изгоняется. Итак, где он, если его нет в любви к Тому, в Ком истинное бытие? Далее следует: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33283&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%20%206,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 6, § 2]&lt;/small&gt;

==== § 7 ====

'''1.''' ''СТИХИ 11, 12.{{right sidenote| {{библия|Иов|14:11|т=Иов 14:11}}}} — Как если отступят воды из моря, и река, опустев, иссохнет, так человек, когда уснет, не встанет.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33285&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%20%207,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 7, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [10.] ''Ум человеческий подобен волнующемуся морю.'' — Море — это ум человека, а волны моря — как бы помышления ума, которые иногда вздымаются гневом, а по благодати успокаиваются, ненавистью же - с горечью разливаются&lt;ref&gt;В некоторых рукописях: «с горечью и ненавистью разливаются».&lt;/ref&gt;. Но когда человек умирает, воды моря отступают, ибо, по слову Псалмопевца: В тот день исчезнут все помышления их ({{библия|Пс|145:4|т=Пс. 145:4}}). И опять об умирающем написано: И любовь, и ненависть вместе погибнут ({{библия|Еккл|9:6|т=Еккл. 9:6}}).

Итак, иссыхает река, опустев, потому что, по отшествии души, тело остаётся пустым. Ибо тело бездыханное — как бы пустое русло реки.&lt;ref&gt;В некоторых рукописях: «как бы русло реки пустое есть тело бездыханное».&lt;/ref&gt; При этом надлежит внимательно заметить, что настоящая жизнь, то есть пока душа пребывает в теле, уподобляется морю и реке. Ибо вода моря горька, а реки — сладка. И поскольку мы, живущие здесь, то поражаемся некоторыми горечами,&lt;ref&gt;В одном издании прибавляется «возмущённые».&lt;/ref&gt; то оказываемся спокойными и кроткими по сладости, — течение настоящей жизни выражается через сравнение с морем и рекой. &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33286&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%20%207,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 7, § 2]&lt;/small&gt;

'''3.''' [11.] ''Иов не безусловно отрицает воскресение, но только то, что оно будет прежде конца мира.'' — Но в этих словах весьма жестким кажется то, что прибавлено: ''Так человек, когда уснет, не встанет''.&lt;ref&gt;В некот. рукописях: «не встанет».&lt;/ref&gt; Итак, зачем мы трудимся, если не стремимся к воздаянию воскресения? Как же говорится: Не встанет, когда написано: ''Все мы воскреснем, но не все изменимся''&lt;ref&gt;Григорий цитирует здесь латинский текст Вульгаты. В греческом оригинале и в Синодальном переводе это место читается иначе: «не все мы умрём, но все изменимся». Латинское чтение resurgemus («воскреснем») восходит к древнелатинскому переводу.&lt;/ref&gt; ({{библия|1 Кор|15:51|т=1 Кор. 15:51}}). И опять: ''Если мы в этой только жизни надеемся на Христа, то мы несчастнее всех человеков'' ({{библия|1 Кор|15:19|т=1 Кор. 15:19}}). И Сама Истина говорит: ''Все, находящиеся в гробах, услышат глас Его; и изыдут творившие добро в воскресение жизни'' ({{библия|Ин|5:28|т=Ин. 5:28}}). Но прибавленное изречение показывает, какое различие скрывается в прежде сказанном. Ибо прибавляется: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33287&amp;sectio=3&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%20%207,%20%20%203&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 7, § 3]&lt;/small&gt;

==== § 8 ====

'''1.''' ''СТИХ 12.{{right sidenote| {{библия|Иов|14:12|т=Иов 14:12}}}} — Доколе не сотрется небо, не пробудится и не встанет от сна своего.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33289&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%20%208,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 8, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [12.] ''Ясно, что не встанет, — то есть доколе не сотрется небо, — потому что если не наступит конец мира сего, человеческий род не пробудится от сна смерти к жизни.'' — Итак, он внушает не то, что человек вовсе не воскреснет, а что прежде сокрушения неба человеческий род никак не воскреснет.

Должно также заметить, почему после того, как выше он назвал человека умершим, ниже называет его не умершим, а спящим, и говорит, что он отнюдь не встанет от сна своего, доколе не сотрется небо, — не для того ли, чтобы стало ясно: в сравнении с деревом зеленеющим он называет умершим грешника, то есть человека, угасшего для жизни праведности?

А где говорит о смерти плоти, он предпочёл назвать её не смертью, а сном — несомненно, внушая этим надежду на воскресение: ведь как человек быстро пробуждается ото сна, также быстро он, по мановению Творца, воскреснет из смерти плоти.

Ибо немощные умы сильно страшатся имени смерти, а слова «сон» - не боятся. Поэтому и Павел, увещевая учеников,&lt;ref&gt;Слово «учеников» отсутствует в некот. рукописях.&lt;/ref&gt; говорит: ''Не хочу же оставить вас, братия, в неведении об усопших, дабы вы не скорбели, как прочие, не имеющие надежды. Ибо если мы веруем, что Иисус умер и воскрес, то и умерших в Иисусе Бог приведет с Ним'' ({{библия|1 Фес|4:13|т=1 Фес. 4:13}}).

Что значит, что славный проповедник смерть Господа называет смертью, а смерть рабов Господних — не смертью, а сном, если не то, что, взирая на немощные сердца слушающих, он с дивным искусством составляет лекарство своей проповеди, и Того, о Ком они уже знали, что Он воскрес, не колеблется назвать умершим; а тех, кто еще не воскресли, чтобы внушить надежду воскресения, называет не умершими, а спящими?

Ибо он не боялся назвать умершим Того, о Ком слушатели знали, что Он уже воскрес, и боялся назвать умершими тех, о ком едва верили, что они воскреснут.&lt;ref&gt;В некот. рукописях: «кого они должны были увидеть воскресшими».&lt;/ref&gt; Итак, блаженный Иов, поскольку не сомневается, что умершие плотью снова пробудятся к жизни, называет их более спящими, чем умершими. Далее следует: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33290&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%20%208,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 8, § 2]&lt;/small&gt;

==== § 9 ====

'''1.''' ''СТИХ 13.{{right sidenote| {{библия|Иов|14:13|т=Иов 14:13}}}} — О, если бы Ты в преисподней защитил меня?'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33292&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%20%209,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 9, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [13.] ''Двоякая преисподняя: одна нижняя, предназначенная для мучения злых, другая верхняя, предназначенная для принятия праведных до пришествия Христова.'' — Не подлежит сомнению, что до пришествия Посредника между Богом и человеками всякий человек, даже если вёл чистую и испытанную жизнь, нисходил в затворы преисподней: ведь человек, падший по собственной воле, сам собой не мог вернуться к покою рая, если бы не пришёл Тот, Кто таинством Своего воплощения открыл бы нам путь обратно в рай.

Потому и поставлен после греха первого человека ко входу в рай пламенный меч ({{библия|Быт|3:24|т=Быт. 3:24}}), и он называется обращающимся, потому что должно некогда прийти время, когда его можно будет удалить.

Однако мы не утверждаем, что души праведных нисходили в преисподнюю так, чтобы удерживаться в местах наказания. Но до́лжно верить, что одни места преисподней — высшие, а другие — низшие: в высших покоились праведные, в низших мучились неправедные. Потому и Псалмопевец по предварившей его благодати Божией говорит: ''Ты извлек душу мою из ада преисподнего'' ({{библия|Пс|85:13|т=Пс. 85:13}}).

Итак, блаженный Иов, зная, что до пришествия Посредника он сойдет в преисподнюю, просит там защиты Творца своего,&lt;ref&gt;Слово «там» отсутствует в некот. рукописях.&lt;/ref&gt; чтобы остаться чуждым мест наказания, и, будучи веден в покой, укрыться от мучений. Поэтому прибавляет: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33293&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%20%209,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 9, § 2]&lt;/small&gt;

=== Гнев Божий, воскресение и покаяние ===

==== § 10 ====

'''1.''' ''ТАМ ЖЕ.{{right sidenote| {{библия|Иов|14:13|т=Иов 14:13}}}} — И укрывал меня, доколе пройдет гнев Твой.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33295&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2010,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 10, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [14.] ''Гнев Божий, чуждый всякого волнения, достигает завершения в конце мира.'' — В повседневном течении событий гнев всемогущего Бога являет силу Своей строгости: тех, кто живёт недостойно, Он погружает в заслуженные наказания.&lt;ref&gt;В некоторых рукописях: «в этом ежедневном течении».&lt;/ref&gt; Этот гнев уже теперь проходит, но в конце он минует совершенно: ныне он начинается, а в конце мира завершается.

Над душами избранных этот гнев прошёл уже в пришествие нашего Искупителя: их вывел из затворов преисподней к радостям рая Посредник между Богом и человеками, когда Сам благочестиво туда нисшёл. При этом следует помнить, что имя гнева не подобает Божеству, ибо простую природу Божию никакое волнение не смущает. Потому и сказано Ему: Ты, Владыка силы, судишь спокойно и с великим снисхождением управляешь нами ({{библия|Прем|12:18|т=Прем. 12:18}}).

Но поскольку души праведных через пришествие Посредника должны были некогда освободиться из мест преисподней, хотя и не наказательных, это предвидит и праведный муж, и, прося, прибавляет: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33296&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2010,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 10, § 2]&lt;/small&gt;

==== § 11 ====
'''1.''' ''ТАМ ЖЕ.{{right sidenote| {{библия|Иов|14:13|т=Иов 14:13}}}} — И назначил мне время, в которое вспомнил бы обо мне?'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33298&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2011,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 11, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [15.] ''Христос извел из преисподней только тех, о ком предузнал, что они прилепились к Нему.'' — Когда пришла полнота времени, Бог послал Сына Своего, рождённого от жены, подчинённого закону, чтобы искупить подзаконных ({{библия|Гал|4:4|т=Гал. 4:4}}). Это искупление, в котором предстояло освободиться многим и из язычников, муж Господень предвидел и, как сам говорит: Хотя Ты скрываешь это в сердце Твоём, но я знаю, что Ты помнишь обо всём ({{библия|Иов|10:13|т=Иов. 10:13}}), — просит у всемогущего Бога назначить ему время, когда Он вспомнит о нём.

Потому в Евангелии Господь говорит: И Я, когда вознесён буду от земли, всех привлеку к Себе ({{библия|Ин|12:32|т=Ин. 12:32}}), то есть всех избранных. Ибо Господь, возвращаясь из преисподней, не вывел вместе и избранных, и отверженных, но взял оттуда всё то, что, как Он предузнал, прилепилось к Нему.

Потому и через пророка Осию говорит: Я буду смертью твоей, смерть; буду жалом твоим, преисподняя ({{библия|Ос|13:14|т=Ос. 13:14}}). Ведь то, что мы убиваем, мы делаем так, чтобы его совершенно не стало. А тем, что кусаем, мы отторгаем часть и оставляем часть. Итак, поскольку в избранных Своих Господь совершенно умертвил смерть, Он стал смертью смерти. А поскольку из преисподней взял часть и оставил часть, Он не убил её совершенно, но укусил преисподнюю. Итак, говорит: Я буду смертью твоей, смерть — то есть в избранных Моих совершенно погублю тебя.&lt;ref&gt;В некоторых рукописях: «тебя совершенно подавлю».&lt;/ref&gt; Буду жалом твоим, преисподняя — потому что, взяв их, отчасти пронзаю тебя.

Итак, блаженный Иов, зная это пришествие нашего Искупителя к преисподним, просит то, что предвидит как будущее,&lt;ref&gt;В некоторых рукописях: «предусматривает».&lt;/ref&gt; и говорит: И назначил мне время, в которое вспомнил бы обо мне. Далее следует: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33299&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2011,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 11, § 2]&lt;/small&gt;

==== § 12 ====
'''1.''' ''СТИХ 14.{{right sidenote| {{библия|Иов|14:14|т=Иов 14:14}}}} — Неужели умерший человек снова будет жить?'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33301&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2012,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 12, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [16.] ''Иногда сильные должны принимать слова немощи.'' — Праведные мужи имеют обыкновение то, что сами чувствуют как достоверное и твёрдое, произносить как бы с сомнением, чтобы принять на себя слова немощных. Но затем сильным суждением&lt;ref&gt;В некоторых рукописях: «сильным решением».&lt;/ref&gt; они всячески противостоят немощному сомнению: тем, что, по-видимому, произносят с сомнением, они несколько снисходят к немощным, а тем, что произносят твёрдое суждение, сомневающиеся умы немощных влекут к твёрдости.

Поступая так, они, без сомнения, следуют примеру нашей Главы. Господь, приближаясь к страданию, принял в Себя голос изнемогающих, говоря: ''Отче Мой! если возможно, да минует Меня чаша сия'' ({{библия|Мф|26:39|т=Мф. 26:39}}), — и их страх принял, чтобы исторгнуть его; и опять, через послушание показывая силу крепости, сказал: Впрочем, не как Я хочу, но как Ты (Там же, 39). Так и мы: когда угрожает то, чего мы не хотим, по немощи просим, чтобы оно не совершилось, но по крепости готовы, чтобы воля Творца нашего исполнилась даже против нашей воли.

Итак, по этому примеру сильные иногда должны принимать на себя слова немощных, чтобы последующим крепким утверждением сердца немощных укреплялись с большей готовностью. Потому блаженный Иов, произнесши слова как бы сомневающегося: ''Неужели умерший человек снова будет жить?'' — тотчас прибавил своё уверенное суждение и сказал: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33302&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2012,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 12, § 2]&lt;/small&gt;

==== § 13 ====

'''1.''' ''ТАМ ЖЕ.{{right sidenote| {{библия|Иов|14:14|т=Иов 14:14}}}} — Во все дни, в которые я теперь воинствую, ожидаю, доколе придет изменение мое.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33304&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2013,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 13, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [17.] ''Иов, презрев течение сей жизни, ищет состояния неизменяемости.'' — Кто с таким ожиданием терпит [ради] своего изменения, тот показывает, сколь он уверен в воскресении; и обнаруживает, сколь презирает течение настоящей жизни, называя его воинствованием. Ведь и в воинствовании всегда стремятся к концу и ежедневно ждут, когда оно завершится. Итак, презирает течение сей жизни и ищет состояния твёрдости тот, кто в этом изменчивом воинствовании спешит достичь своего преображения.

Праведнику в этой жизни тяжко уже само бремя его тления. Когда тело изнуряется бдениями, ищут сна, чтобы облегчить труд и тревогу бодрствования. Но иногда и сон убивает. Когда тело терпит голод, чтобы отвратить эту нужду, ищут пищи; но часто и пища отягощает — та самая, что была найдена для облегчения тяготы немощи.

Итак, тяжко бремя тления, и если бы оно не было столь тяжким, Павел отнюдь не говорил бы: ''Тварь покорилась суете не добровольно, но по воле покорившего её, в надежде, что и сама тварь освобождена будет от рабства тлению в свободу славы детей Божиих. Ибо знаем, что вся тварь совокупно стенает и мучится доныне'' ({{библия|Рим|8:20|т=Рим. 8:20}}). Итак, святой муж, желая состояния нетления, говорит: Во все дни, в которые я теперь воинствую, ожидаю, доколе придёт изменение моё. Что совершается в этом изменении, он прибавляет: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33305&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2013,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 13, § 2]&lt;/small&gt;

==== § 14 ====
'''1.''' ''СТИХ 15.{{right sidenote| {{библия|Иов|14:15|т=Иов 14:15}}}} — Ты воззовешь, и я отвечу Тебе.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33307&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2014,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 14, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [18.] ''Зовущему Богу мы ответим, когда по Его велению воскреснем нетленными.'' — Мы говорим, что отвечаем кому-либо, когда на его дела воздаём соответствующими делами.&lt;ref&gt;В некоторых рукописях: «взаимно».&lt;/ref&gt; Итак, в том изменении зовёт Господь, и отвечает человек: ибо истлевший человек предстаёт нетленным пред славой Нетленного. Ведь ныне, доколе мы подчинены тлению, мы отнюдь не отвечаем нашему Творцу: пока тление отстоит от нетления, нет достаточного сходства для нашего ответа.

Об этом изменении написано: ''Когда откроется, будем подобны Ему, потому что увидим Его, как Он есть'' ({{библия|1 Ин|3:2|т=1 Ин. 3:2}}). Итак, тогда мы истинно ответим зовущему Богу, когда по велению высшего Нетления воскреснем нетленными. И поскольку тварь не может получить это сама собою, но это совершается единственно даром всемогущего Бога, чтобы она изменилась к столь великой славе нетления, — правильно прибавляется: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33308&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2014,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 14, § 2]&lt;/small&gt;

==== § 15 ====

'''1.''' ''ТАМ ЖЕ.{{right sidenote| {{библия|Иов|14:15|т=Иов 14:15}}}} — Творению рук Твоих прострешь десницу.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33310&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2015,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 15, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [19.] ''Чего человек не может достигнуть сам собою.'' — То есть говоря прямо: потому тварь Твоя тленная может пребыть в нетлении, что воздвигается рукою Твоей власти и благодатью Твоего воззрения удерживается, чтобы пребывать.

Ибо человеческая тварь, самим тем, что она тварь, имеет в себе склонность ниспадать ниже себя, но от Творца своего человек получил, чтобы и выше себя восхищаться созерцанием&lt;ref&gt;В некоторых рукописях: «чтобы и к горнему»; в других: «чтобы и выше себя через созерцание восхищаться».&lt;/ref&gt;, и в себе самом удерживаться нетлением. Итак, тварь, чтобы не ниспадать ниже себя, но пребывать в нетлении, возводится к состоянию неизменяемости&lt;ref&gt;Так в некоторых рукописях; в изд.: «к нетленности».&lt;/ref&gt; десницей Творца своего.

Можно также именем десницы обозначить Сына: Ибо ''всё через Него сотворено'' ({{библия|Ин|1:3|т=Ин. 1:3}}). Итак, творению рук Своих всемогущий Бог простёр десницу Свою, ибо послал воплощённого Единородного, чтобы воздвигнуть отверженный и лежащий в дольнем род человеческий. От Его воплощения нам дано, чтобы некогда мы могли ответить зовущему нас Богу в славе нетления.

В этом кто способен взвесить божественного милосердия щедроту, что человека после вины к столь великой славе приводит? Бог взвешивает зло, которое мы делаем, и однако по благодати Своей доброты, по милосердию отпускает его. Поэтому и прибавляется: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33311&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2015,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 15, § 2]&lt;/small&gt;

==== § 16 ====
'''1.''' ''СТИХ 16.{{right sidenote| {{библия|Иов|14:16|т=Иов 14:16}}}} — Ты исчислил шаги мои, но щадишь грехи мои.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33313&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2016,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 16, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [20.] ''Грехи наши, чтобы Бог не наказал их, подлежат наказанию покаянием.'' — Бог исчисляет шаги, когда каждое наше дело отмечает для воздаяния. Ибо что обозначается в шагах, если не каждое наше действие? Итак, всемогущий Бог и шаги исчисляет, и грехи щадит, потому что и тонко рассматривает наши дела, и однако их кающимся милосердно отпускает. Он ведь видит ожесточение согрешающих, но однако предваряющей благодатью смягчает его для покаяния.

Итак, грехи исчисляет, когда нас самих обращает к оплакиванию всего сделанного нами. Их милосердно отпускает, потому что когда мы сами себя наказываем, Он отнюдь не судит нас на последнем испытании, по свидетельству Павла, который говорит: ''Если бы мы судили сами себя, то не были бы судимы'' ({{библия|1 Кор|11:31|т=1 Кор. 11:31}}). Поэтому ещё прибавляется: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33314&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2016,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 16, § 2]&lt;/small&gt;

==== § 17 ====
'''1.''' ''СТИХ 17.{{right sidenote| {{библия|Иов|14:17|т=Иов 14:17}}}} — Ты запечатал как бы в мешке&lt;ref&gt;«в свитке» в Синодальном. В еврейском тексте стоит צְרוֹר (tsror) — «свёрток, мешок, сумка»&lt;/ref&gt; преступления мои, но исцелил неправду мою.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33316&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2017,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 17, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [21.] ''Грехи, если не омываются покаянием, из мешка тайны выйдут на публичность суда.'' — Запечатываются как бы в мешке преступления наши, потому что то, что мы внешне делаем, если не омываем вмешательством покаяния, сохраняется в тайне судов Божиих под некоторым сокрытием, чтобы некогда из мешка тайны&lt;ref&gt;В некоторых рукописях: «из тайны печати»; в других: «из мешка тайны»; в изд.: «из печати тайны».&lt;/ref&gt; выйти на публичность суда. Потому и через Моисея говорится: ''Не собрано ли это у Меня и не запечатано ли в сокровищницах Моих? В день отмщения воздам им'' ({{библия|Втор|32:34|т=Втор. 32:34-35}}).

Когда же за зло, которое мы сделали, мы поражаемся бичом наказания и оплакиваем его покаянием, Он запечатывает и исцеляет неправду нашу, потому что и не оставляет её здесь без наказания, и не сохраняет для наказания на суде. Итак, запечатывает преступления, потому что здесь тонко следит за ними, чтобы поразить; исцеляет же, потому что через бич совершенно отпускает их.

Потому и неправду гонителя Своего, которого Он, поверженного на землю, воздвиг,&lt;ref&gt;В некоторых рукописях: «доколе его».&lt;/ref&gt; [Бог] запечатав, исцелил, когда о нём сказал Анании: ''Он есть Мой избранный сосуд, чтобы нести имя Моё пред народами, и царями, и сынами Израилевыми. Ибо Я покажу ему, сколько он должен пострадать за имя Моё'' ({{библия|Деян|9:15|т=Деян. 9:15}}). Кто за прошлые грехи ещё ждал будущих мучений, тот, конечно, держал в сердце запечатанным свой грех. Но, без сомнения, запечатав преступления его, [Бог] исцелил того, кого называл избранным сосудом.

Или, конечно, грехи наши запечатываются в мешке, когда мы зло, которое сделали, всегда обдумываем заботливым сердцем. Ибо что такое сердце человека, если не мешок Божий? Где мы, усердно рассматривая, сколь много согрешаем, носим грехи наши как бы запечатанными в мешке Божием. Разве Давид не держал грех свой запечатанным в мешке, говоря: ''Беззаконие моё я знаю,&lt;ref&gt;В некоторых рукописях: «я познаю».&lt;/ref&gt; и грех мой всегда предо мною'' ({{библия|Пс|50:5|т=Пс. 50:5}})? И так как вины, которые мы познаём, взирая и каясь, благочестивый Творец отпускает нам, правильно после запечатанных в мешке преступлений прибавляется: ''Но исцелил неправду мою''. То есть ясно говоря: для того Ты ныне запечатываешь их, чтобы я, каясь, увидел их, — и чтобы они не явились в воздаянии. Далее следует: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33317&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2017,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 17, § 2]&lt;/small&gt;

=== Искушения и участь душ ===

==== § 18 ====
'''1.''' ''СТИХИ 18, 19.{{right sidenote| {{библия|Иов|14:18|т=Иов 14:18}}}} — Гора, падая, разрушается, и скала переносится с места своего. Воды стирают камни, и наводнением мало-помалу земля истребляется; так и людей Ты губишь.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33319&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2018,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 18, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [22.] ''Одни ниспровергаются внезапными, другие медленными и льстивыми искушениями.'' — Часто бывает, что при падении скал&lt;ref&gt;В некоторых рукописях: «гор».&lt;/ref&gt; камень переносится на другое место; что воды стирают камни, и мало-помалу земля истребляется наводнениями.

Но с великим вниманием следует рассмотреть то, что прибавлено: ''И людей Ты так же губишь''. Ибо что значит сравнение человеческой погибели с падающей горой и перенесённой скалой, со стёртым камнем и истреблённой наводнением землёй, — если не то, что ясно даётся понять: есть два рода искушений?

Один род — тот, что совершается в уме даже праведного человека через внезапное событие: он искушается внезапно, так что его поражает и повергает неожиданный случай, и он видит своё падение не прежде, чем падёт.

Другой же — тот, что мало-помалу приходит в ум и сопротивляющуюся душу заражает мягкими внушениями, и все силы правды в ней истощает не чрезмерностью своей, но непрестанностью.

Итак, поскольку одно искушение часто поражает праведных внезапным нашествием, сказано: ''Гора, падая, разрушается, и скала переносится с места своего''; то есть святой ум, чьим местом была праведность, внезапным порывом переносится к вине.

Опять, поскольку другое искушение мягко вливается в сердце человека и всякую твердыню крепости развращает и истощает, сказано: ''Воды стирают камни'', потому что твёрдость ума поглощают непрестанные и мягкие ласкательства похоти, и медленный и тонкий порок развращает твёрдое и крепкое намерение ума.

Поэтому прибавлено: ''И наводнением мало-помалу земля истребляется.'' Ибо как вливающейся водой мало-помалу истребляется земля, так мягко подкрадывающимся пороком поглощается даже крепкий ум.

Поэтому хорошо прибавлено: ''И людей Ты так же губишь.'' То есть, когда Ты праведным судом попускаешь искушению внезапно овладеть умом того, кто видится стоящим на высоте, Ты делаешь, что гора падает и разрушается; и когда воля изменяется к пороку, скала как бы переносится на другое место; когда же попускаешь медленному и тонкому, но однако непрестанному искушению одолевать умы тех, кто считаются крепкими, воды как бы стирают камни, и наводнением мало-помалу земля истребляется, потому что, без сомнения, мягким внушением побеждённая твёрдость ума размягчается. &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33320&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2018,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 18, § 2]&lt;/small&gt;

'''3.''' [23.] ''Давид, высокая гора, пал внезапным падением. Соломон — подкравшимся мало-помалу обольщением греха.'' — Посмотрим, сколь высокой горой был тот Давид, который мог пророческим духом созерцать столь великие тайны Божии; но посмотрим, сколь внезапным падением он разрушился, когда, прогуливаясь по кровле, возжелал чужую жену и взял её, а мужа её погубил с уроном своего войска ({{библия|2 Цар|11:4|т=2 Цар. 11:4 и след.}}).

Внезапным падением гора пала, когда ум тот, привыкший к небесным тайнам, был побеждён неожиданным искушением и подчинён столь чудовищной мерзости. Итак, скала перенесена с места своего, когда душа пророка, отлучённая от тайн пророчества, пришла к помышлению о мерзостях.

Посмотрим также, как воды стирают камни и наводнением мало-помалу земля истребляется. Соломон, конечно, невоздержанностью в общении с женщинами и их неотступностью доведён был до того, что построил капища идолам ({{библия|3 Цар|11:7|т=3 Цар. 11:7}}); и кто прежде построил храм Богу, неотступной похотью дойдя даже до неверия, не убоялся строить капища идолам. И так случилось, что от непрестанного плотского неистовства он дошёл до неверия ума.

Итак, что же это, если не воды стёрли камень, и наводнением мало-помалу земля истреблена? Ибо при подкрадывающемся мало-помалу влитии греха земля сердца его истекла к истреблению.

Итак, блаженный Иов пусть рассмотрит оба искушения — или внезапное и безмерное, или медленное и более продолжительное; да рассмотрит падения людей и из того, что внешне случается,&lt;ref&gt;В некоторых рукописях: «приключается».&lt;/ref&gt; пусть почерпнёт внутреннее созерцание, говоря: ''Гора, падая, разрушается, и скала переносится с места своего. Воды стирают камни, и наводнением мало-помалу земля истребляется; и людей Ты так же губишь''; то есть, как эти бесчувственные вещи то внезапно рушатся, то мало-помалу истребляются влитой мягкостью вод, так и того, кого Ты создал разумным, Ты или низлагаешь внезапным искушением, или попускаешь истребляться долгим и медленным.

И тотчас ту же разумную тварь изъясняет последующими словами, говоря: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33321&amp;sectio=3&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2018,%20%20%203&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 18, § 3]&lt;/small&gt;

==== § 19 ====
'''1.''' ''СТИХ 20.{{right sidenote| {{библия|Иов|14:20|т=Иов 14:20}}}} — Ты укрепил его ненадолго, чтобы он прошел в вечность.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33323&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2019,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 19, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [24.] ''За краткой жизнью следует вечность.'' — Ненадолго укреплён человек, потому что здесь получил силы жить на краткое время, чтобы пройти в вечность, где предел не заключает его жизни.

Но в этой краткости, где он укреплён, он собирает то,&lt;ref&gt;В некоторых рукописях: «собирает».&lt;/ref&gt; от чего в вечности обретёт или вечную радость, или не избежит уготованных мучений.

Так как он ненадолго укреплён, чтобы пройти в вечность, уместно тотчас прибавляется: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33324&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2019,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 19, § 2]&lt;/small&gt;

==== § 20 ====

'''1.''' ''ТАМ ЖЕ.{{right sidenote| {{библия|Иов|14:20|т=Иов 14:20}}}} — Изменишь лицо его и отошлешь его.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33326&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2020,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 20, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [25.] ''Сколь великое изменение человека в смерти.'' — Лицо человека изменяется, когда вид его стирается смертью.

Отсылается же он потому, что от того, что добровольно держал, понуждается невольно перейти к вечному; и когда приводится к тому, не знает, каково будет оставленное — то, о чём он долго прилагал попечение.

Поэтому и прибавляется: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33327&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2020,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 20, § 2]&lt;/small&gt;

==== § 21 ====
'''1.''' ''СТИХ 21.{{right sidenote| {{библия|Иов|14:21|т=Иов 14:21}}}} — Благородны ли будут сыновья его, или неблагородны, он не узнает.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33329&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2021,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 21, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [26.] ''Души святых, видя Бога, не остаются в неведении о том, что вне их; иначе — с другими.'' — Ибо как те, кто ещё живут, не знают, в каком месте находятся души умерших, так умершие не знают, как устрояется жизнь во плоти живущих после них, потому что и жизнь духа далека от жизни плоти; и как телесное и бестелесное различны по роду, так и по познанию.

Впрочем, этого нельзя думать о святых душах, ибо те, которые внутри созерцают славу всемогущего Бога, непременно знают и всё, что вовне.

Но блаженный Иов утверждает о плотских, которые питают к сыновьям особенную любовь, что после они не знают того, что здесь сильно любили: те, кого всегда утомляла забота о них, не знают, благородны ли их сыновья или неблагородны.

Впрочем, если понимать это духовно, не без основания именем сыновей обозначаются дела; как о женщине Павел говорит: ''Спасётся через чадородие'' ({{библия|1 Тим|2:15|т=1 Тим. 2:15}}). Ибо женщина, которая, стремясь к воздержанию, отнюдь не рождает детей, не будет лишена спасения, но через чадородие, говорится, спасается, потому что через совершение добрых дел&lt;ref&gt;В некоторых рукописях: «через преуспеяние»; в других: «через совершение».&lt;/ref&gt; приобщается вечному спасению.

Итак, благородные сыновья — правые дела, а неблагородные — дела порочные. И часто человек старается с добрым намерением делать доброе; но однако из-за многого, что подкрадывается, неизвестно, как его дела оцениваются у всемогущего Бога.

Итак, благородны ли сыновья его, или неблагородны, он не знает, потому что, обсуждённые тонким испытанием, одобряются ли его дела или отвергаются, он не ведает. И здесь человек находится в скорби труда, и туда ведётся в страхе неизвестности.

Поэтому ещё о самом труде настоящей жизни прибавляется: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33330&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2021,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 21, § 2]&lt;/small&gt;

==== § 22 ====
'''1.''' ''СТИХ 22.{{right sidenote| {{библия|Иов|14:22|т=Иов 14:22}}}} — Впрочем, плоть его, доколе живет, будет болеть, и душа его о себе самой будет сетовать.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33332&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2022,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 22, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [27.] ''Услаждающиеся плотскими удовольствиями испытывают большие скорби от плоти.'' — О супругах Павел говорит: ''Впрочем, таковые будут иметь скорби по плоти'' ({{библия|1 Кор|7:28|т=1 Кор. 7:28}}). Но скорби по плоти здесь могут терпеть и те, кто уже живут духовно.

Итак, почему скорбь плоти приписывается супругам как бы особенно, если она недалека и от жизни духовных, — если не потому, что большие скорби от плоти чаще принимают те, кто услаждается плотскими удовольствиями?

Хорошо же говорится: ''И душа его о себе самой будет сетовать'', потому что всякий, кто желает радоваться в себе, самим тем уже находится в плаче, что отступил от истинной радости. Ибо истинная радость ума есть Творец.

Итак, достойно, чтобы в себе всегда находил скорби человек, который, оставив Творца, искал радости в себе.

Далее следует: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33333&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2022,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 22, § 2]&lt;/small&gt;

=== Елифаз и клевета еретиков (Иов 15) ===

==== § 23 ====

'''1.''' ''ГЛАВА XV, СТИХИ 1, 2.{{right sidenote| {{библия|Иов|15:1|т=Иов 15:1}}}} — И отвечал Елифаз Феманитянин, и сказал: неужели мудрый будет отвечать, как бы говоря на ветер, и наполнит жаром утробу свою?'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33335&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2023,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 23, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [28.] ''Злые считают слова добрых не суждениями разума, но стрекалами ярости.'' — Мы уже часто говорили, что блаженный Иов представляет образ святой вселенской Церкви, а друзья его — образ еретиков, которые, как бы защищая Господа, находят повод к глупым речам и обрушивают на добрых оскорбительные слова.

Им всё, что чувствуют верные, не нравится, как бы произнесённое на ветер. Поэтому теперь говорится: ''Неужели мудрый будет отвечать, как бы говоря на ветер?''

Они и слова добрых считают не голосом разума, но стрекалами ярости. Поэтому и прибавляется: ''И наполнит жаром утробу свою.'' Ибо то, что они знают, что говорят оскорбительно, они всегда стараются, как сказано, прикрыть защитой Господа. Поэтому Елифаз прибавляет: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33336&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2023,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 23, § 2]&lt;/small&gt;

==== § 24 ====

'''1.''' ''СТИХ 3.{{right sidenote| {{библия|Иов|15:1|т=Иов 15:1}}}} — Ты обличаешь словами того, кто не равен тебе, и говоришь то, что тебе не полезно.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33338&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2024,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 24, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [29.] ''Когда еретики не находят истинного, что могли бы порицать, они измышляют ложное.'' — Они считают, что никто не имеет страха Господня, кроме того, кого они смогли привлечь к глупости своего исповедания.&lt;ref&gt;В некоторых рукописях: «доверия».&lt;/ref&gt;

Поэтому прибавляет: — СТИХ 4. — ''Сколько от тебя зависит, ты уничтожил страх и отнял молитвы пред Богом.'' «Отнял» говорится вместо «отъял», как если бы он прямо сказал: надеясь на свою праведность, ты презираешь умолять благодать Творца твоего.

Ибо когда еретики не находят истинного зла против добрых, они измышляют то, что могли бы обличать, чтобы казаться праведными, и часто доходит до открытых оскорбительных слов. Поэтому ещё прибавляется: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33339&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2024,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 24, § 2]&lt;/small&gt;

==== § 25 ====
'''1.''' ''СТИХ 5.{{right sidenote| {{библия|Иов|15:5|т=Иов 15:5}}}} — Ибо нечестие твое научило уста твои, и ты подражаешь языку богохульников.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33341&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2025,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 25, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [30.] ''Под видом заботы о чести Божией они умаляют Его благость.'' — Нечестие научает уста, когда из злой жизни зачинается то, что говорится худшего.

А так как блаженный Иов был тем свободнее в устах,&lt;ref&gt;В некоторых рукописях: «тем свободен был от страха».&lt;/ref&gt; чем праведнее в деле, он от друзей своих, носящих образ еретиков, порицается и за нечестивую жизнь, и за дерзкие уста, чтобы говорилось: ''Ибо нечестие твоё научило уста твои.'' Как если бы ему прямо было сказано: то, что ты превратно говоришь, ты вынес из ещё более превратной жизни&lt;ref&gt;В некоторых рукописях: «и от более превратной».&lt;/ref&gt;.

Часто же еретики, как бы почитая Бога, противоречат Его Таинству и думают, что проявят смирение, если станут отрицать истину. Ибо есть некоторые, которые думают, что наносят Богу оскорбление, если исповедуют, что Он принял истинную плоть, или если поверят, что Он истинно мог умереть за нас плотью.

И когда стараются воздать Богу как бы более чести,&lt;ref&gt;Слово «чести» отсутствует в некоторых рукописях.&lt;/ref&gt; вынуждены отрицать то, что по праву восхваляет Его благость. Что же в похвале Его любви сильнее: Он ради нас сделал Себе достойным для восприятия то,&lt;ref&gt;В новейших изданиях вставлено «восприятием»; мы исключили это слово по рукописям.&lt;/ref&gt; что Он видит недостойным.

Святая же Церковь исповедует истинную плоть Его и истинную смерть. Но еретики считают, что, говоря это, она наносит Богу оскорбление. Потому здесь и сказано: ''И ты подражаешь языку богохульников.'' И если в этом мире её постигает беда, они говорят, что это происходит с ней из-за того самого исповедания. Поэтому ещё прибавляется: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33342&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2025,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 25, § 2]&lt;/small&gt;

==== § 26 ====
'''1.''' ''СТИХ 6.{{right sidenote| {{библия|Иов|15:6|т=Иов 15:6}}}} — Осудит тебя рот твой, а не я, и уста твои ответят тебе.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33344&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2026,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 26, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [31.] ''Безумствуют, будто исповедание правой веры наказывается бичами бедствий.'' — Так как они думают, что бедствия проистекают из неверного исповедания,&lt;ref&gt;В некоторых рукописях: «из уст исповедания».&lt;/ref&gt; то утверждают, что его же уста отвечают ему, — так что грех его речи оказывается причиной бича.

Иногда же они хотят как бы рассуждая подавить её. Поэтому Елифаз пытается обличать блаженного Иова как бы от разума, говоря: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33345&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2026,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 26, § 2]&lt;/small&gt;

==== § 27 ====
'''1.''' ''СТИХИ 7, 8.{{right sidenote| {{библия|Иов|15:7|т=Иов 15:7}}}} — Разве ты первым человеком родился и прежде холмов создан? Разве ты слышал совет Божий, и будет ли мудрость Его ниже тебя?'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33347&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2027,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 27, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [32.] ''Делая вид, что защищают славу Божию, заботятся о своей.'' — Как если бы он сказал яснее: ты, рассуждающий о вечном,&lt;ref&gt;В некоторых рукописях: «что о вечном говоришь?»&lt;/ref&gt; подумай, что ты временный; ты, спорящий о Его мудрости, подумай, что ты не знаешь Его совета.

Но так как еретики берутся защищать Господа, чтобы казаться учёными, и, делая вид, что защищают славу Божию, дают людям знать о своём знании, — то это подтверждают и сами слова, прибавленные Елифазом, который начал говорить о премудрости Божией, но тотчас ниспал к своей гордости, говоря: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33348&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2027,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 27, § 2]&lt;/small&gt;

'''3.''' ''СТИХ 9.{{right sidenote| {{библия|Иов|15:7|т=Иов 15:7}}}} — Что ты знаешь, чего мы не знаем? что ты разумеешь, чего мы не разумеем?'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33349&amp;sectio=3&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2027,%20%20%203&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 27, § 3]&lt;/small&gt;

'''4.''' ''Эти слова ясно показывают, из какой надменности ума исходит всё, что звучит как бы в защиту Господа.'' — Далее следует: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33350&amp;sectio=4&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2027,%20%20%204&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 27, § 4]&lt;/small&gt;

==== § 28 ====

'''1.''' ''СТИХ 10.{{right sidenote| {{библия|Иов|15:7|т=Иов 15:7}}}} — И старцы и древние есть между нами, гораздо старше отцов твоих.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33352&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2028,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 28, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [33.] ''Ложно льстят себе учением и согласием древних отцов.'' — Что все еретики вышли из святой вселенской Церкви, свидетельствует Иоанн, который говорит: ''Они вышли от нас, но не были наши'' ({{библия|1 Ин|2:19|т=1 Ин. 2:19}}).

Но чтобы то, что они утверждают, можно было как бы от древности внушить глупым умам людей, они свидетельствуют, что имеют древних отцов, и самих учителей Церкви называют наставниками своего исповедания.

И, презирая нынешних проповедников, они ложной самонадеянностью хвалятся учением древних отцов, чтобы то, что сами говорят, выдавать за учение, которое и древние отцы содержали, — дабы то, чего не могут утвердить правотой, как бы подтвердить их авторитетом.

А так как написано: ''Господь, кого любит, того наказывает; бьёт же всякого сына, которого принимает'' ({{библия|Евр|12:6|т=Евр. 12:6}}), часто святая Церковь в этой жизни бедствует от многих напастей, а жизнь отверженных настолько оставляется без бича, насколько не соблюдается ни для каких наград.

Но, видя скорби святой Церкви, еретики презирают её и подозревают, что она поражается столькими бичами по заслуге порочного исповедания.&lt;ref&gt;В некоторых рукописях просто: «исповедания».&lt;/ref&gt; Поэтому ещё прибавляется: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33353&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2028,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 28, § 2]&lt;/small&gt;

==== § 29 ====
'''1.''' ''СТИХ 11.{{right sidenote| {{библия|Иов|15:11|т=Иов 15:11}}}} — Разве велико для Бога утешить тебя? Но злые слова твои препятствуют этому.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33355&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2029,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 29, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [34.] ''Презирают страждущую Церковь.'' — Как бы прямо говоря ему: если бы ты исправил исповедание веры, ты давно мог бы иметь избавление от бичей. Далее следует: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33356&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2029,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 29, § 2]&lt;/small&gt;

==== § 30 ====
'''1.''' ''СТИХ 12.{{right sidenote| {{библия|Иов|15:12|т=Иов 15:12}}}} — Что возносит тебя сердце твоё, и, как бы помышляя о великом, у тебя ошеломлённый взгляд?'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33358&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2030,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 30, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [35.] ''Насмехаются над созерцанием святых, никогда его не испытав.''

Часто ум праведных так возносится к созерцанию горнего, что внешне лицо их кажется ошеломлённым.

Но так как еретики не знают, что эта сила созерцания совершается втайне, они думают, что это делается праведными и право мудрствующими более по лицемерию, чем по истине, потому что не подозревают, что то, чего сами не могут иметь, истинно присуще другим. Далее следует: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33359&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2030,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 30, § 2]&lt;/small&gt;

==== § 31 ====
'''1.''' ''СТИХ 13.{{right sidenote| {{библия|Иов|15:13|т=Иов 15:13}}}} — Что надмевается против Бога дух твой, что произносишь устами твоими такие речи?'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33361&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2031,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 31, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [36.] ''Слова праведных и неправедных часто сходны, но сердце различно. Еретики к ложному примешивают нечто истинное, что не должно отвергать.'' — Часто праведные, удручённые какими-либо нуждами, понуждаются исповедать свои дела, что сделал блаженный Иов, которого после праведности подавляли бичи; но когда их слова слышат неправедные, они думают, что они произнесены скорее по гордости, чем по истине.

Ибо они судят о словах праведных по своему сердцу и не думают, что добрые слова могут быть сказаны смиренно. Ибо как тяжка вина — человеку присваивать себе то, чего нет, так часто нет никакой вины, если он смиренно говорит доброе, что есть.

Оттого часто бывает, что праведные и неправедные имеют слова сходные, но сердце далеко несходное: и теми словами, которыми Господь оскорбляется от неправедных, теми же Он умилостивляется праведными.

Ибо фарисей, войдя в храм, говорил: ''Пощусь два раза в неделю, даю десятую часть из всего, что приобретаю'' ({{библия|Лк|18:12|т=Лк. 18:12}}); но мытарь вышел более оправданным, чем тот.

Также царь Езекия, удручённый телесной болезнью, когда дошёл до конца жизни, умилённый в молитве сказал: ''Умоляю Тебя, Господи, вспомни, что я ходил пред Тобою в истине и с совершенным сердцем'' ({{библия|Ис|38:3|т=Ис. 38:3}}). И однако Господь не презрел этого исповедания совершенства и не отверг того, кого вскоре услышал в молитвах.

Вот фарисей оправдывал себя в деле, а Езекия утверждал себя праведным даже в помышлении, и чем тот оскорбил Господа, тем этот Его умилостивил. Почему же это, как не потому, что всемогущий Бог взвешивает слова каждого по помышлениям, и в Его ушах не горды те слова, которые произносятся смиренным сердцем?

Поэтому блаженный Иов, когда сказал о своих делах, никоим образом не надмился против Бога, потому что то, что он истинно делал, он сказал смиренно.

Но еретики имеют обыкновение к словам своих заблуждений примешивать нечто истинное, и друзья блаженного Иова, хотя в порицании его во всём заблуждаются, могут однако говорить и нечто истинное, чему научились из постоянного общения с ним.

Если бы все их слова надлежало отвергать, апостол Павел отнюдь не привёл бы изречение Елифаза, говоря: ''Он уловляет мудрых в лукавстве их'' ({{библия|1 Кор|3:19|т=1 Кор. 3:19}}).

Итак, поскольку и то, что они говорят верно по смыслу, они говорят неверно по намерению — против блаженного Иова, — мы в их словах должны и отвергать нерассудительность, и исследовать правоту. Далее следует: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33362&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2031,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 31, § 2]&lt;/small&gt;

=== Нечистота человека и гордость ===

==== § 32 ====

'''1.''' ''СТИХ 14.{{right sidenote| {{библия|Иов|15:14|т=Иов 15:14}}}} — Что такое человек, чтобы быть ему непорочным?'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33364&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2032,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 32, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [37.] ''Человек, происшедший из земли и от жены, как может быть без пятна?''

Ибо самим тем, что он называется человеком, выражается земной и немощный: человек ведь назван от земли. И как может быть без пятна тот, кто по своей воле ниспал в немощь, сделанный из земли?
Где и прибавляется:

ТАМ ЖЕ. — ''И чтобы явился праведным рожденный от жены''. Ибо первую неправду мужу поднесла жена в раю. Итак, как явится праведным тот, кто рожден от той, которая была подательницей неправды? Далее следует: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33365&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2032,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 32, § 2]&lt;/small&gt;

==== § 33 ====

'''1.''' ''СТИХ 15.{{right sidenote| {{библия|Иов|15:15|т=Иов 15:15}}}} — Вот, среди святых Его никто не чужд изменения, и небеса нечисты в очах Его.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33367&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2033,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 33, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [38.] ''Один Бог чужд изменяемости.''

Именем небес он повторил то, что прежде обозначил наименованием святых. Ибо о тех же святых написано: ''Небеса проповедуют славу Божию'' ({{библия|Пс|18:1|т=Пс. 18:1}}). Они по природе все в самих себе имеют собственную изменяемость; но так как всегда усердно желают прилепляться к неизменяемой истине,&lt;ref&gt;В некот. рукописях: «к неизменяемости»; в других: «к неизменяемой истине».&lt;/ref&gt; прилепляясь, достигают того, чтобы стать неизменяемыми. И когда всем чувством держатся ее, некогда получают, возведенные выше самих себя, преодолевать свою изменяемость.

Ибо что такое изменяемость, если не некая смерть? Она, изменяя какую-либо вещь в другую, как бы убивает то, что было, чтобы началось то, чего не было. И о Творце всего написано: ''Который один имеет неизменяемость''&lt;ref&gt;В некот. рукописях: «бессмертие».&lt;/ref&gt; ({{библия|1 Тим|6:16|т=1 Тим. 6:16}}), потому что, конечно, в Самом Себе один неизменяем. О Нем через Иакова говорится: ''У Которого нет изменения и ни тени перемены'' ({{библия|Иак|1:17|т=Иак. 1:17}}). Ибо сама изменяемость есть тень, которая как бы помрачила бы свет, если бы изменяла его какими-либо переменами. Но так как в Боге нет изменяемости, никакая тень перемены не пресекает Его света.

Хорошо же говорится: ''Небеса нечисты в очах Его'', потому что сами по себе пред строгим судом Божиим даже те не могут быть совершенно чисты, которые становятся проповедниками чистоты, по свидетельству Иоанна, который говорит: ''Если говорим, что не имеем греха, — обманываем самих себя'' ({{библия|1 Ин|1:8|т=1 Ин. 1:8}}). Итак, если между святыми Его никто не чужд изменения и небеса нечисты в очах Его, кто сам в себе будет полагаться на дело праведности? Поэтому и прибавляется: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33368&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2033,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 33, § 2]&lt;/small&gt;

==== § 34 ====

'''1.''' ''СТИХ 16.{{right sidenote| {{библия|Иов|15:16|т=Иов 15:16}}}} — Тем более мерзок и нечист человек, пьющий беззаконие, как воду.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33370&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2034,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 34, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [39.] ''Злые дела наши — еще и нечестивые, а добрые — несовершенные и бесполезные.''

Тот, кто прежде отрицал, что человек сам по себе может быть непорочным и праведным, называет его нечистым и неправедным: нечистым — из-за пятна греха, неправедным — из-за несовершенства жизни.

Впрочем, это можно понять и иначе. Иногда порочный человек, по-видимому, делает нечто правое, но тем, что неправедно, разрушается и то, что в нем право. И так как злые дела весьма неугодны Богу, не угодны и те, которые кажутся добрыми. Итак, кто в злых делах своих мерзок Богу, тот в добрых бесполезен: пока он показывает себя Богу отвратительным через порочные дела, не нравится Ему и то, что кажется правым.

Хорошо же говорится: ''Кто пьет беззаконие, как воду''. Ибо то, что едят, глотается с задержкой, потому что жуется, чтобы быть проглоченным. А то, что пьют, не имеет задержки для глотания, насколько не имеет и необходимости для жевания. Итак, грех, поскольку совершается глупым человеком без всякого обдумывания, как бы пьется как вода. Ибо так как он делает недозволенное без страха, он как бы глотает питье неправды без препятствия. Далее следует: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33371&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2034,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 34, § 2]&lt;/small&gt;

==== § 35 ====

'''1.''' ''СТИХ 17.{{right sidenote| {{библия|Иов|15:17|т=Иов 15:17}}}} — Я покажу тебе, слушай меня; что видел, расскажу тебе.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33373&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2035,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 35, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [40.] ''Гордые, чем выше возносятся разумением, тем тяжелее падают гордостью.''

Все надменные имеют то свойство, что, когда заметят в себе хоть малую правоту,&lt;ref&gt;В рукописях: «малое».&lt;/ref&gt; делают из неё повод для гордости. И чем выше они разумом поднимаются над собой, тем глубже от надменности падают в яму гордости: считают себя ученее ученых, требуют почтения от лучших и властно берутся учить более праведных.

Поэтому теперь говорится: ''Я покажу тебе, слушай меня''. И так как с меньшей властью учит тот, кто говорит слышанное, чем тот, кто говорит виденное, Елифаз, чтобы присвоить себе большую власть,&lt;ref&gt;В некот. рукописях: «присваивает».&lt;/ref&gt; говорит: ''Что видел, расскажу тебе''.

А так как иногда еретики ссылаются на своих осуждённых отцов и однако их мнения как бы с властью произносят, за глупость которых справедливо осуждаются, — правильно присоединяется сама дерзость еретиков, когда говорится: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33374&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2035,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 35, § 2]&lt;/small&gt;

==== § 36 ====

'''1.''' ''СТИХ 18.{{right sidenote| {{библия|Иов|15:18|т=Иов 15:18}}}} — Мудрецы исповедуют и не скрывают отцов своих.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33376&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2036,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 36, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [41.] ''Сколь неразумно еретики величают мудрыми тех, кого имели учителями заблуждения.''

Они и восхваляют их, и хвалятся, что они как бы одни предстояли Церкви.&lt;ref&gt;В некот. рукописях прибавляется: «принесли пользу».&lt;/ref&gt; Поэтому еще прибавляется: 

СТИХ 19. — ''Которым одним дана земля, и не проходил чужой чрез них''. Они думают, что одним их отцам дана земля, потому что считают, что одни учители их заблуждений истинно управляли Церковью.

Кто же называется чужим, если не ангел-отступник? Поэтому и через Псалмопевца о всех вместе злых духах говорится: ''Ибо чужие восстали на меня, и сильные ищут души моей'' ({{библия|Пс|53:5|т=Пс. 53:5}}). Итак, еретики, поскольку думают, что сердца их учителей не были подчинены ангелу-отступнику, отрицают, что чрез них проходил чужой. А для этого чужого пройти чрез каждого — значит вложить в сердце его нечестивые помышления.

Поэтому и голосом пророка о злых духах против стоящей души говорится: ''Говорили душе твоей: наклонись, чтобы нам пройти'' ({{библия|Ис|51:23|т=Ис. 51:23}}). Но Елифаз Феманитянин хочет, чтобы его слушали, когда он рассказывает. Он знает многое, что должно быть сказано, но не знает, чего не должно было говорить блаженному Иову.

Послушаем же суждения, которые он произнёс против блаженного Иова. Ибо мы должны взвешивать не кому, а только что он сказал. Далее следует: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33377&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2036,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 36, § 2]&lt;/small&gt;

==== § 37 ====

'''1.''' ''СТИХ 20.{{right sidenote| {{библия|Иов|15:20|т=Иов 15:20}}}} — Во все дни свои нечестивый гордится.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33379&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2037,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 37, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [42.] ''Избранные оканчивают жизнь в смирении, отверженные — в гордости.''

И избранные иногда в некоторых своих помышлениях&lt;ref&gt;В некот. изд.: «искушениях».&lt;/ref&gt; и делах гордятся. Но так как они избранные, они не могут гордиться во все дни свои, потому что прежде, чем окончат жизнь, обращают сердца от гордости к страху смирения. 

Нечестивый же во все дни свои гордится, потому что так оканчивает жизнь, что отнюдь не оставляет гордости. Он видит, что временно цветёт, и не думает о том, куда ведётся в вечность. В жизни плоти полагает уверенность и думает, что долго пребудет то, что ныне держит. 

Укрепляется в гордости ум, всякого ближнего он презирает. О том, как внезапно подкрадывается смерть, никогда не думает; о том, как зыбко его благополучие, никогда не размышляет. Если бы он видел ненадежность бегущей жизни, он отнюдь не принимал бы ненадежное за надежное. Поэтому хорошо прибавляется: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33380&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2037,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 37, § 2]&lt;/small&gt;

=== Нечестивый в страхе и теснотах ===

==== § 38 ====

'''1.''' ''ТАМ ЖЕ.{{right sidenote| {{библия|Иов|15:20|т=Иов 15:20}}}} — И число лет его тиранства неизвестно.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33382&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2038,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 38, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [43.] ''Смерть должно бояться, потому что ее нельзя предвидеть.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33383&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2038,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 38, § 2]&lt;/small&gt;

'''3.''' ''Ибо он отнюдь не должен был бы гордиться, даже если бы мог точно знать число своих лет, чтобы, зная, сколько проживет, заранее понимать, когда ему оставить гордость. Но так как настоящая жизнь всегда ненадежна, подкрадывающаяся смерть тем более должна быть страшна, что никогда нельзя ее предвидеть.'' — Хорошо же гордость нечестивого называет тиранством. Ибо собственно тираном называется тот, кто в сообществе граждан господствует не по праву.

Но должно помнить, что всякий гордый по своей мере проявляет тиранство. Ибо то, что один делает в государстве — через полученную власть сана, — иной делает в провинции, иной в городе, иной в собственном доме, а иной через скрытую злобу — у себя в помышлении. И Господь смотрит не на то, сколько зла кто может сделать, но сколько хочет. И когда нет власти вовне, тот, кем владеет неправда, в самом себе уже тиран, потому что хотя внешне не притесняет ближних, однако внутренне желает иметь власть, чтобы притеснять.

И так как всемогущий Бог взвешивает сердца, уже в Его очах нечестивый сделал то, что замыслил. А Творец наш для того хотел сокрыть от нас конец наш, чтобы, будучи неуверены, когда умрем, всегда оказывались готовыми к смерти.&lt;ref&gt;В некоторых рукописях: «должны приходить готовыми к смерти»; в других: «должны оказываться готовыми».&lt;/ref&gt; Поэтому правильно после того, как сказано: Во все дни свои нечестивый гордится, прибавляется: И число лет его тиранства неизвестно. То есть прямо сказано: зачем превозноситься, словно [его участь] надёжна, тому, чья жизнь обречена на неопределённость?

Но всемогущий Бог не только хранит для худо поступающих будущие наказания. Он и здесь, где они согрешают, опутывает их сердца наказаниями — чтобы они самим тем, чем грешат, поражали самих себя. Потому, всегда трепеща и всегда подозревая, они боятся потерпеть от других то зло, которое, как помнят, сами сделали другим. Далее об этом нечестивом прибавляется: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33384&amp;sectio=3&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2038,%20%20%203&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 38, § 3]&lt;/small&gt;

==== § 39 ====

'''1.''' ''СТИХ 21.{{right sidenote| {{библия|Иов|15:21|т=Иов 15:21}}}} — Звук ужаса всегда в ушах его; и во время мира он подозревает козни.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33386&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2039,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 39, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [44.] ''Простота сердца — самая неприступная крепость.'' — Нет ничего счастливее простого сердца: являя другим невинность, оно не боится ничего претерпеть от них. Ибо оно имеет как бы некую крепость силы — свою простоту. И не подозревает, что потерпит зло, потому что не знает за собой вины.

Поэтому хорошо через Соломона говорится: ''В страхе Господнем — надежда крепости'' ({{библия|Притч|14:26|т=Притч. 14:26}}). Он же опять говорит: ''Спокойное сердце — как непрерывный пир'' ({{библия|Притч|15:15|т=Притч. 15:15}}). Ибо само спокойствие безопасности есть как бы непрерывное подкрепление.

Напротив, порочный ум всегда в трудах, потому что или замышляет зло, которое причинит, или боится, чтобы оно не было причинено ему другими. И что бы он ни замышлял против ближних, того же боится, что замышляется против него ближними. Он становится отовсюду подозрительным, отовсюду трепещущим. Всякий приходящий на память считается ищущим враждебного. Итак, у кого нет безмятежного покоя, у того, без сомнения, звук ужаса всегда в ушах.

И часто случается,&lt;ref&gt;В рукописях здесь значительные разночтения; общий смысл: «часто случается, что ближний говорит с ним просто, не замышляя ничего враждебного».&lt;/ref&gt; что ближний его говорит с ним просто, не замышляя ничего враждебного. Но даже когда мир, он подозревает козни, потому что кто всегда поступает коварно, тот не думает, что с ним поступают просто. И так как написано: ''Нечестивый, когда придет в глубину грехов, пренебрегает'' ({{библия|Притч|18:3|т=Притч. 18:3}}), — окутанный тьмою своей неправды, он уже отчаивается в свете. Поэтому и следует: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33387&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2039,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 39, § 2]&lt;/small&gt;

==== § 40 ====

'''1.''' ''СТИХ 22.{{right sidenote| {{библия|Иов|15:22|т=Иов 15:22}}}} — Не верит, что может возвратиться из тьмы к свету, видя со всех сторон [угрозу] меча.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33389&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2040,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 40, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [45.] ''Нечестивый, отчаявшись в спасении, всегда возрастает в нечестии.'' — Ибо, считая, что его отовсюду поражают козни, отчаявшись в спасении, он всегда возрастает в нечестии. Иногда же этот порочный и на высшие суды взирает и боится, что они придут на него. Но когда ищет прибытка настоящей жизни, те самые суды, которых начал бояться, побежденный безумием корыстолюбия, презирает. И хотя думает, что может умереть в грехе, однако от греха не отстает. Поэтому и прибавляется: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33390&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2040,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 40, § 2]&lt;/small&gt;

==== § 41 ====

'''1.''' ''СТИХ 23.{{right sidenote| {{библия|Иов|15:23|т=Иов 15:23}}}} — Когда пойдет искать хлеба, знает, что близок день тьмы.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33392&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2041,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 41, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [46.] ''Хотя боится быть пораженным, всегда умножает то, чем поражается.'' — Под хлебом принимается прибыток настоящей жизни, а под днем тьмы — время отмщения. 

Итак, в своих делах порочный иногда замечает, что гнев вышнего Судии уже налицо. Но он не оставляет зла, хотя, если бы оставил, и сам избежал бы погибели.

При обвиняющей же его совести он боится быть пораженным, но однако всегда умножает то, чем поражается. Он пренебрегает своим возвращением,&lt;ref&gt;В некоторых рукописях: «ибо презирает».&lt;/ref&gt; отчаивается в прощении и гордится своим грехом. А свидетель его нечестия — внутри: это страх. И хотя внешне он дерзко делает злое, внутри невольно трепещет.

Поэтому написано: ''Так как нечестие боязливо, оно даёт свидетельство осуждения'' ({{библия|Прем|17:10|т=Прем. 17:10}}), — потому что, делая недозволенное, человек боится того, что делает. И сам страх нечестия — явное свидетельство осуждения: он и боится того, что делает, и однако зла, которого боится, не побеждает. О чем еще прибавляется: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33393&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2041,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 41, § 2]&lt;/small&gt;

==== § 42 ====

'''1.''' ''СТИХ 24.{{right sidenote| {{библия|Иов|15:24|т=Иов 15:24}}}} — Устрашит его бедствие, и теснота окружит его, как царя, приготовившегося к битве.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33395&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2042,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 42, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [47.] ''Сколькими теснотами окружен тот, кто оставляет путь истины — спутницу безопасности. Ровен путь истины; тернист путь лжи.'' — Во всем, что делает нечестивый, он окружен бедствием и теснотой, потому что сердце его смущается тревогой&lt;ref&gt;В некоторых рукописях: «и бедствием»; в других: «и подозрением».&lt;/ref&gt; и подозрением.

Один тайно желает силой похитить чужое, и трудится в помышлениях, как бы не быть уличенным. Другой, оставив истину, решает лгать, чтобы обмануть ум слушающих. Но сколь велик труд — заботливо остерегаться, чтобы сам обман его не был обнаружен? Ибо он представляет себе, что ему могут ответить знающие истину, и с великим размышлением обдумывает, как через доводы лжи преодолеть доказательства истины. Он отовсюду себя прикрывает и против того, где может быть уличен, ищет ответ, похожий на истину, — тот, кто, если бы захотел сказать правду, мог бы сделать это без труда. Ибо ровен путь истины, а тяжек путь лжи.

Поэтому и через пророка говорится: ''Приучили язык свой говорить ложь, трудились, чтобы поступать нечестиво'' ({{библия|Иер|9:5|т=Иер. 9:5}}). Итак, хорошо говорится: ''Устрашит его бедствие, и теснота окружит его'', потому что он в самом себе изнемогает от страха,&lt;ref&gt;В некоторых рукописях: «в труде ума»; в других: «в труде страха».&lt;/ref&gt; оставив путь истины — спутник безопасности.

Его справедливо сравнивают с царём, приготовившимся к битве, потому что в самом зле, которое делает, он и боится, и спешит: по совести трепещет, по желанию задыхается; боится и гордится; страшится подозрений и ум возносит дерзостью. Должно также знать, что царь, приготовившийся к битве, так подозрителен к врагу, что боится даже собственного войска, которое ведёт,&lt;ref&gt;Так в рукописях; в издании: «чтобы боялся и самого войска, которое ведёт».&lt;/ref&gt; как бы оно не поколебалось, как бы через предательство воинов не оказаться под стрелами врагов.

Итак, нечестивого обступает теснота, как царя, приготовившегося к битве: делая ложное, говоря ложное, он боится потерять своих воинов, то есть доводы лжи, и оказаться под стрелами истины, если вдруг не хватит того, что он противопоставляет из обмана. Но хотя душа трепещет и совесть обвиняет, нечестивый всё же побеждается своей похотью и, подавив страх, в самих нечестиях находит дерзость. И часто, даже представляя уму отмщение, он восстаёт против Бога и решается терпеть от Него любые бедствия, лишь бы здесь, пока может, делать что хочет. Поэтому и прибавляется: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33396&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2042,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 42, § 2]&lt;/small&gt;

==== § 43 ====

'''1.''' ''СТИХИ 25, 26.{{right sidenote| {{библия|Иов|15:25|т=Иов 15:25}}}} — Ибо он простер против Бога руку свою и против Вседержителя укрепился. Побежал против Него с поднятой шеей, и тучной выей вооружился.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33398&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2043,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 43, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [48.] ''Воле порочных иногда Бог по милосердию противится, а иногда во гневе попускает ей исполниться.'' — Это яснее можно понимать о самой главе нечестивых, то есть об Антихристе, который, поднимая руку против Бога, называется укрепляющимся, потому что на малое время попускается ему возвыситься,&lt;ref&gt;В некоторых рукописях: «чтобы».&lt;/ref&gt; чтобы, насколько ненадолго попускается ему славиться, настолько в вечности он был наказан более жестоко.

Но так как члены его — все нечестивые, то, что в конце мира он тогда будет делать один как единственный, посмотрим, каким образом ныне совершается отдельными злыми. Ибо есть некоторые, которые, если и пытаются иногда делать что-либо против суда всемогущего Бога, сокрушенные самой невозможностью исполнения своей воли, обращают взор на самих себя и возвращаются к Тому, Кого хотели презреть; и те, кто могли бы далеко отойти, если бы могли исполнить, что хотели, иногда тем и спасаются, что не могли исполнить того, чего нечестиво хотели. Поэтому, приведенные к себе, они видят, каково их состояние, и оплакивают, что хотели противного истине.&lt;ref&gt;В некоторых рукописях: «хотели противиться истине»; в других: «хотели противного воле».&lt;/ref&gt;

И есть некоторые, которым то, что они порочно желают против Бога, по праведному суду Божию попускается исполнить еще нечестивее. И когда их воспламеняет злоба, укрепляет могущество, они уже тем менее могут познать самих себя в заблуждении, чем более через могущество всегда увлекаются вне себя в обилии вещей.

О намерении их теперь говорится: Ибо он простер против Бога руку свою и против Вседержителя укрепился. Простирать против Бога руку — значит в порочном делании, презрев суды Божии, упорствовать. И так как тогда Бог более гневается, когда попускает исполниться тому, что не должно было даже зарождаться в помышлении, этот нечестивый укрепляется против Вседержителя, потому что ему попускается преуспевать в его злом деле, так что он и делает порочное, и однако живет счастливо. О нем еще прибавляется: Побежал против Него с поднятой шеей. &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33399&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2043,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 43, § 2]&lt;/small&gt;

'''3.''' [49.] ''Сколь велика дерзость надменных богачей в порочных делах.'' — Бежать против Бога с поднятой шеей — значит дерзостно совершать то, что неугодно Творцу. О нем правильно говорится: Побежал, то есть в злом деле не имел препятствия от бедствия. О нем еще прибавляется: И тучной выей вооружился.

Тучная выя — это богатая гордость, как бы подпертая многими туками,&lt;ref&gt;В некоторых рукописях: «как бы многими плотскими защищенная».&lt;/ref&gt; то есть многими плотскими благами. Итак, могущественный нечестивый тучной выей вооружается против Бога, потому что, надмеваясь временными вещами против заповедей истины, он как бы возносится от величины плоти.

Ибо что такое бедность, как не некая худоба, и что такое обилие вещей, как не тучность настоящей жизни? Итак, тучной выей возносится против Бога тот, кто временное обилие обращает в гордость. Ибо могущественные и нечестивые имеют то свойство, что, занятые обманчивыми богатствами, пренебрегают истинными сокровищами Божиими; и чем меньше ищут истинного, тем более превозносятся ложными богатствами. Ибо многопопечительность о земных вещах, занимая,&lt;ref&gt;В некоторых рукописях: «занимает и ослепляет».&lt;/ref&gt; ослепляет. Поэтому еще справедливо прибавляется: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33400&amp;sectio=3&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2043,%20%20%203&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 43, § 3]&lt;/small&gt;

==== § 44 ====

'''1.''' ''СТИХ 27.{{right sidenote| {{библия|Иов|15:27|т=Иов 15:27}}}} — Покрыло лицо его тучность.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33402&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2044,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 44, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [50.] ''Обилие земных вещей закрывает очи.'' — Зрение находится в лице, и оно есть первая, более почетная часть тела. Итак, не неуместно намерение ума обозначается через лицо: куда мы его обращаем, туда и смотрим. Итак, лицо покрывает тучность, потому что желаемое обилие земных вещей подавляет очи ума и то, что в них должно было быть почетным, обезображивает пред очами Божиими, потому что отягощает многими заботами.

Им же недостаточно только самим гордиться, если и те, кто с ними соединены, не хвалятся также их тучностью. Ибо есть некоторые, которые, поддерживаемые большими покровителями,&lt;ref&gt;В некоторых рукописях: «присоединенные».&lt;/ref&gt; гордятся и их могуществом превозносятся против бедных. Поэтому еще прибавляется: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33403&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2044,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 44, § 2]&lt;/small&gt;

==== § 45 ====

'''1.''' ''ТАМ ЖЕ.{{right sidenote| {{библия|Иов|15:27|т=Иов 15:27}}}} — И с боков его свисает тук.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33405&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2045,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 45, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [51.] ''Прилепляющиеся к нечестивому могущественному надмеваются его могуществом.'' — Так как тук есть тучность плоти, а боками мы обычно называем богатых, которых видим соединенными с ними, тук свисает с боков его, потому что всякий, кто прилепляется к могущественному и нечестивому, и сам надмевается его могуществом, как бы от тучности вещей, так что, следуя нечестию порочного покровителя, не боится Бога, притесняет бедных, кого может и насколько может, возносит сердце временной славой. Итак, когда таков тот, кто прилепляется к нечестивому могущественному, то, конечно, с бока его свисает тук. О них еще прибавляется: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33406&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2045,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 45, § 2]&lt;/small&gt;

==== § 46 ====

'''1.''' ''СТИХ 28.{{right sidenote| {{библия|Иов|15:28|т=Иов 15:28}}}} — Будет жить в городах опустошенных и в домах пустынных, которые обращены в развалины.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33408&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2046,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 46, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [52.] ''Он, в свою очередь, возносимый похвалами соединенных с ним, тем сильнее увлекается к порочным делам.'' — Так как городом называется общение живущих вместе, опустошенные города — это сами толпы послушных порочных, кликами которых этот порочный восхваляется, когда по нечестию увлекается к порочным делам.

Поэтому написано: Хвалим бывает грешник в похотях души своей,&lt;ref&gt;В некоторых рукописях: «в похотях».&lt;/ref&gt; и делающий неправду благословляется ({{библия|Пс|9:24|т=Пс. 9:24}}). Пустынные же дома — это порочные помышления, которые этот нечестивый населяет: ибо во всем, что делает, он стремится угодить помышлениям нечестивых людей.

Эти опустошенные города и пустынные дома правильно называются так, потому что если бы всемогущий Бог, по предшествующим их винам, не оставил общения и помышления таковых, они отнюдь не дошли бы до совершения более тяжкого. Хорошо же говорится: Которые обращены в развалины. Ибо рушащиеся здания домов и городов образуют развалины, так как порочные, соединяясь между собой в беспорядочных действиях для порочных дел, без сомнения, показывают, что они пали из здания жизни. Далее следует: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33409&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2046,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 46, § 2]&lt;/small&gt;

=== Тьма, огонь и бесплодие лицемера ===

==== § 47 ====
'''1.''' ''СТИХ 29.{{right sidenote| {{библия|Иов|15:29|т=Иов 15:29}}}} — Не будет обитаем, и не устоит имение его, и не пустит в землю корня своего.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33411&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2047,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 47, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [53.] ''Добродетелями обогащается только тот, чей ум обитаем Богом. Без корня стоит гордый, который тотчас будет повержен легким дуновением.'' — То, что здесь сказано «не будет обитаем», в некоторых кодексах я нашел «не обогатится»;&lt;ref&gt;В евр. тексте, Вульгате и других переводах читается «не обогатится» или нечто подобное.&lt;/ref&gt; но смысл не различается, хотя слова расходятся. Ибо тот обогащается добродетелями, чей ум обитаем всемогущим Богом. Но так как помышление гордого не обитаемо благодатью Творца своего, то, конечно, через это оно не обогащается добродетелями. Итак, поскольку он внутри пуст, да будет сказано: Не будет обитаем; а поскольку внешне надмевается преходящим, правильно прибавляется: И не устоит имение его. То есть как бы открыто говорилось: то, что он, по-видимому, имеет внешне, проходит, а того, что не могло бы пройти, он внутри не имеет. Поэтому справедливо прибавляется: И не пустит в землю корня своего. Если это принимать о здешней земле, то, без сомнения, ясно, что дерево, которое не имеет в земле корня, падает даже от самого легкого дуновения. И всякий гордый, пока укрепляется против всемогущего Господа, пока бежит с поднятой шеей и тучной выей возносится против Творца, кажется как бы стоящим деревом. Но состояние его без корня, потому что как от легкого дуновения, так от движения сокровенного приговора жизнь его исторгается.&lt;ref&gt;В некот. рукописях: «сохраняется».&lt;/ref&gt; Если же здесь под землей принимать воздаяние вечной жизни, о которой Пророк говорит: Удел мой в земле живых ({{библия|Пс|141:6|т=Пс. 141:6}}), то этот нечестивый не пускает в землю корня своего, потому что никогда не насаждает помышлений сердца своего в желании вечной жизни. Ибо что для дерева корень, то для каждого человека — его помышление, потому что во внешнем он держится тем, что внешне не видится. Поэтому и через пророка говорится: Пустит корень вниз и принесет плод вверх ({{библия|Ис|37:31|т=Ис. 37:31}}). Ибо когда мы простираем помышление наше к состраданию нуждающемуся ближнему, мы как бы пускаем корень вниз, чтобы принести плод воздаяния вверх. Далее следует: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33412&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2047,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 47, § 2]&lt;/small&gt;

==== § 48 ====
'''1.''' ''СТИХ 30.{{right sidenote| {{библия|Иов|15:30|т=Иов 15:30}}}} — Не отступит от тьмы.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33414&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2048,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 48, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [54.] ''Так как не ищет света праведности, не отступает от тьмы.'' — Если бы этот гордый захотел возвратиться от вины к праведности, он отступил бы от тьмы. Но так как он не ищет света праведности, он не отступает от тьмы. По примеру его и те, кто к нему прилепляется, задыхаются в земных преуспеяниях, воспламеняются факелами корыстолюбия, сжигаются огнями плотских желаний. Поэтому и прибавляется: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33415&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2048,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 48, § 2]&lt;/small&gt;

==== § 49 ====

'''1.''' ''ТАМ ЖЕ.{{right sidenote| {{библия|Иов|15:30|т=Иов 15:30}}}} — Ветви его иссушит пламя.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33417&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2049,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 49, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [55.] ''Огнями плотских желаний сжигается вместе с присоединенными к нему.'' — Ибо если бы он присоединял к себе некоторых, ищущих вечного отечества, он имел бы в себе зеленые ветви. Но так как и те, кто с ним соединены, пылают земными желаниями, и пока пламя желаний клиентов его воспламеняет их души, оно иссушает ветви его, так что они не приносят плода доброго дела, потому что по нечестию задыхаются в стремлении к дольнему. Хорошо же прибавляется: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33418&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2049,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 49, § 2]&lt;/small&gt;

==== § 50 ====

'''1.''' ''ТАМ ЖЕ.{{right sidenote| {{библия|Иов|15:30|т=Иов 15:30}}}} — И дуновением уст своих он увлечется.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33420&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2050,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 50, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [56.] ''За распущенные удила языка должен быть жесточайше мучим.'' — Ибо гордый, чем более силен в этой жизни, тем дерзостнее распускает удила языка, чтобы говорить что угодно порочное, никого не бояться за свои слова, тех поражать оскорблениями, в тех метать проклятия. Иногда же он увлекается в богохульство против Творца, как о таковых через Псалмопевца говорится: Подняли на небо уста свои, и язык их прошел по земле ({{библия|Пс|72:9|т=Пс. 72:9}}). Поэтому и богач, находясь в огне, просит, чтобы ему капнули воды с перста Лазарева на язык ({{библия|Лк|16:24|т=Лк. 16:24}}). Из этого видно: где он более согрешил, там более жестоко и горел. Итак, правильно теперь говорится: И дуновением уст своих он увлечется, потому что там он принял приговор поражения, где не сдержал дыхания уст своих под божественным страхом. Далее следует: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33421&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2050,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 50, § 2]&lt;/small&gt;

==== § 51 ====
'''1.''' ''СТИХ 31.{{right sidenote| {{библия|Иов|15:31|т=Иов 15:31}}}} — Пусть не верит напрасно обманутый, что он будет искуплен иною ценою.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33423&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2051,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 51, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [57.] ''Тогда только милостыни приносят нам пользу, когда мы оплакиваем грехи и отвергаем их.'' — Всякий раз, как после вины мы творим милостыни, мы как бы даем цену за порочные дела. Поэтому и через Пророка о том, кто этого не делает, говорится: Не даст Богу выкупа за себя и цены искупления души своей ({{библия|Пс|48:8|т=Пс. 48:8-9}}). Иногда же надменные богачи притесняют низших, похищают чужое и однако как бы нечто раздают другим; и, притесняя многих, иногда некоторым оказывают помощь защиты и за нечестия, которых никогда не оставляют, по-видимому, дают цену. Но цена милостыни тогда освобождает нас от вин, когда мы оплакиваем и отвергаем содеянное. Ибо кто и всегда хочет грешить, и как бы всегда раздавать милостыню, тот напрасно дает цену, потому что не искупает души, которую не удерживает от пороков. Поэтому теперь говорится: Пусть не верит напрасно обманутый, что он будет искуплен иною ценою. Ибо милостыня надменного богача не может искупить его, потому что одновременно совершенное похищение у бедного не позволяет ей взойти пред очи Божии. Впрочем, это, может быть, можно понимать и иначе, потому что часто надменные богачи, когда раздают милостыню, раздают ее не ради желания вечной жизни, но ради продления жизни временной, веря, что дарами могут отсрочить смерть; но пусть не верит напрасно обманутый, что он будет искуплен иною ценою, потому что не может через принесенный дар избежать должного конца тот, чью жизнь пресекает даже его нечестие. Поэтому и прибавляется: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33424&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2051,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 51, § 2]&lt;/small&gt;

==== § 52 ====
'''1.''' ''СТИХ 32.{{right sidenote| {{библия|Иов|15:32|т=Иов 15:32}}}} — Прежде нежели исполнятся дни его, он погибнет, и руки его иссохнут.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33426&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2052,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 52, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [58.] ''Предопределенные дни каждого не могут быть ни увеличены, ни уменьшены. Кто надеется на более долгие, погибает прежде, чем они исполнятся.'' — Предопределенные дни каждого внутренним предведением Божиим не могут быть ни увеличены, ни уменьшены, разве только случится так, что они предузнаются или более долгими при наилучших делах, или более краткими при наихудших, как Езекия заслужил прибавление дней пролитием слез; и как о порочных написано: Нечестивым смерть встречается. Но часто нечестивый, хотя в сокровенном предведении Божием не предопределены долгие времена его жизни, однако сам, поскольку желает жить плотски, предполагает себе долгие дни. И так как он не может достигнуть того времени, которого ожидает, он как бы погибает прежде, чем исполнятся дни его. Впрочем, это можно понимать и иначе: часто мы видим некоторых, которые и поступают порочно, и достигают глубокой старости. Итак, каким образом говорится: Прежде нежели исполнятся дни его, он погибнет, — когда в некоторых часто видим, что от долгого возраста уже члены изнемогают, а желания их однако не перестают исполнять свою порочность? &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33427&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2052,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 52, § 2]&lt;/small&gt;

'''3.''' [59.] ''После обращения возвращающийся к внешнему исторгается из всякого состояния доброго дела.'' — Ибо есть некоторые, которые после погибшей жизни возвращаются к самим себе и, при обвиняющей их совести, оставляют порочные пути, переменяют дела, противоречат прежней своей порочности, избегают земных действий, стремятся к горним желаниям; но прежде чем утвердиться в этих святых желаниях, через оцепенение ума снова возвращаются к тому, что начали осуждать, и снова бегут к злу, которое решили избегать. Ибо так как часто случается, что ради пользы многих и святые мужи служат внешним делам и занимаются управлением народами, это видя немощные и по застарелой еще гордости стремясь подражать, впутываются во внешние дела;&lt;ref&gt;В некот. рукописях: «впутываются».&lt;/ref&gt; но насколько они приходят к ним, не наученные духовным, настолько исполняют их плотски. Ибо если сердце прежде долгим упражнением и долгим обращением не укрепится в небесных желаниях, то, когда оно снова обращается к внешним делам,&lt;ref&gt;В некот. рукописях: «снова ниспадает к внешним делам».&lt;/ref&gt; оно исторгается из всякого состояния доброго дела. Поэтому правильно и об этом нечестивом говорится: Прежде нежели исполнятся дни его, он погибнет. Ибо если он, может быть, и начнет делать нечто доброе, прежде чем укрепится в нем через долгое время, он снова ниспадает к внешнему и порочно оставляет то, что, по-видимому, право начал. Поэтому справедливо прибавляется: И руки его иссохнут. Ибо, безвременно запутываясь во внешних делах, он, без сомнения, иссушается от всякого доброго делания. Поэтому еще хорошо прибавляется: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33428&amp;sectio=3&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2052,%20%20%203&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 52, § 3]&lt;/small&gt;

==== § 53 ====
'''1.''' ''СТИХИ 33, 34.{{right sidenote| {{библия|Иов|15:33|т=Иов 15:33}}}} — Повредится, как виноградная лоза в первом цвете, гроздь его, и как маслина, сбрасывающая цвет свой. Ибо собрание лицемера бесплодно.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33430&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2053,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 53, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [60.] ''Почему иссыхают добрые дела лицемера. Сколь опасно предстоятельствовать немощным в добродетели.'' — Должно заметить, что так говорится об этом нечестивом вообще, а однако божественное слово сводится к особому его нечестию. Ибо тот, кто говорит: Повредится, как виноградная лоза в первом цвете, гроздь его, и как маслина, сбрасывающая цвет свой, тотчас прибавляет: Ибо собрание лицемера бесплодно, ясно показывая, что в этом нечестивом он выносит приговор осуждения против его лицемерия. Но теперь нам следует рассмотреть, каким образом лицемер повреждается, как виноградная лоза в первом цвете, или как маслина, сбрасывающая цвет. Если цветущую виноградную лозу по неровности воздуха коснется неумеренный холод, он тотчас иссушает ее от всякой влаги зелени. И есть некоторые, которые после порочных путей стремятся идти святыми путями, но прежде чем в них, как мы сказали, укрепятся добрые желания, их постигает некое благополучие настоящего века, которое запутывает их во внешних делах и, отвлекая ум их от теплоты внутренней любви, как бы угашает холодом и убивает все, что, по-видимому, появлялось в них от цвета добродетелей. Ибо в земных делах очень охладевает душа, если еще не была укреплена внутренними дарами. Поэтому необходимо, чтобы большие или внешние дела,&lt;ref&gt;Слово «дела» отсутствует в некот. рукописях.&lt;/ref&gt; которые должны принести пользу человеческим нуждам, принимали для исполнения те, кто умеют их различать и подчинять себе внутренней добродетелью. Ибо когда немощный увлекается или к месту правления, или к внешним делам, он, будучи как бы выводим вне себя, исторгается, потому что и дерево, которое прежде не пускает корней вглубь, быстрее повергается порывом ветров, если возносится вершиной ввысь; и тем быстрее падает вниз, чем выше выросло в воздухе без корней. Иногда же цветущую лозу иссушает не холод, а зной. И когда ее касается неумеренный жар, то, сбросив цвет, гроздь увядает. И часто случается, что те, кто приходят к добрым делам не с правым намерением, когда видят, что нравятся людям, еще сильнее воспламеняются к совершению этих самых дел,&lt;ref&gt;В некот. рукописях отсутствуют слова «тревожно стараются делать угодное очам человеческим».&lt;/ref&gt; тревожно стараются делать угодное очам человеческим и как бы горят в святом усердии. Итак, кого из них постиг зной в цвете,&lt;ref&gt;В некот. рукописях: «зной в цвете».&lt;/ref&gt; как не тех, кого стремление к человеческой похвале сделало чуждыми плода? Поэтому хорошо прибавляется: И как маслина, сбрасывающая цвет свой. Ибо маслина, когда она в цвете, если ее коснется неумеренный туман, лишается полноты плодов. И всякий раз, как начинающие добрые дела начинают восхваляться смотрящими и услаждаться своими похвалами, в помышлении возникает мгла разумения, так что они уже не могут различать, с каким намерением что делают, и теряют плод дела, как бы от тумана благосклонности.&lt;ref&gt;В некот. рукописях: «как бы от внешнего тумана благосклонности».&lt;/ref&gt; Поэтому хорошо через Соломона говорится: Встанем рано к виноградникам, посмотрим, расцвела ли виноградная лоза, рождают ли цветы плоды ({{библия|Песн|2:12|т=Песн. 2:12}}). Ибо виноградные лозы цветут, когда умы верных предлагают добрые дела. Но не рождают плодов, если от того, что предложили, ослабевают, побежденные какими-либо заблуждениями. &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33431&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2053,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 53, § 2]&lt;/small&gt;

'''3.''' [61.] ''В добрых делах надлежит смотреть не на начало, но на конец.'' — Итак, смотреть должно не на то, цветут ли виноградные лозы, а на то, укрепляются ли цветы к рождению плодов, потому что не удивительно, если кто начинает доброе, но весьма удивительно, если он с правым намерением пребывает в добром деле. Поэтому часто случается, что если в добром деле не удерживается правое намерение,&lt;ref&gt;В некот. рукописях: «не удерживается».&lt;/ref&gt; теряется и само дело, которое считается добрым. Ибо мы часто видели некоторых, которые оставили земное, которым владели, и уже ничего преходящего не ищут, ни в какие тяжбы ради этой жизни не вступают. Итак, когда верная душа показывает это в себе, она как бы принесла цвет маслины. Но когда некоторые из таковых снова начинают искать славу мира, которую презрели, и к земным вещам, которые, по-видимому, отвергли, ненасытно стремиться, заниматься тяжбами, искать оскорбления ближних, то, без сомнения, маслина сбросила цвет, который предложила, потому что начатки доброго стремления не довела до совершенных дел. Но должно помнить, что это всегда случается с теми, кто следует за Богом не чистым и простым стремлением. Поэтому правильно прибавляется: Ибо собрание лицемера бесплодно. Ибо он не потерял бы начатых добрых дел, если бы не был лицемером. Собирают и лицемеры добрые дела, но само собрание их бесплодно, потому что тем, что они делают, они не стремятся получить плод в вечном воздаянии. Плодоносными и зелеными в своих делах они кажутся очам человеческим, но в очах сокровенного Судии являются бесплодными и сухими. Часто же, воспламененные жаром корыстолюбия, они тем большие дела показывают очам человеческим, чем большие дары желают получить от людей. Поэтому еще прибавляется: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33432&amp;sectio=3&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2053,%20%20%203&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 53, § 3]&lt;/small&gt;

==== § 54 ====
'''1.''' ''СТИХ 34.{{right sidenote| {{библия|Иов|15:34|т=Иов 15:34}}}} — И огонь пожрет шатры тех, кто охотно принимает дары.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33434&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2054,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 54, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [62.] ''Мало не принимать дара рукою, если притом не отвергаем дара устами.'' — Ибо как тело обитает в шатре, так ум обитает в помышлении. И огонь пожирает шатры, когда жар корыстолюбия опустошает помышления. И часто случается, что лицемер презирает принимать от людей золото или какие-либо телесные блага, но, поскольку не принимает их, ищет получить от них большие похвалы; и, может быть, не считает, что принял дар, потому что отказывается принимать телесные блага. Поэтому должно помнить, что иногда дар подается рукою, а иногда устами. Ибо кто дает монету, тот дал дар от руки; а кто приносит слово похвалы, тот произнес дар устами. Итак, лицемер, хотя и отказывается принимать внешние дары, которые, может быть, соответствуют земной нужде, большего желает, чтобы ему воздали, когда, желая быть хвалимым сверх заслуги, ищет дара от уст. И так как в самом стремлении к похвале сердце воспламеняется чрезмерным жаром, правильно говорится: И огонь пожрет шатры тех, кто охотно принимает дары. &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33435&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2054,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 54, § 2]&lt;/small&gt;

'''3.''' [63.] ''Услаждающихся этими дарами пожрет огонь.'' — Если же под шатрами их мы должны принимать тела, в которых обитают их души, то огонь пожирает шатры их, потому что те, кто здесь в уме горят огнем корыстолюбия, там и во плоти сожигаются огнями геенны. А ум лицемера никогда не бывает свободен от помышления злобы: ибо ищет ли он земного или похвалы, он завидует другим в том, чего жаждет, чтобы ему было воздано; и тем больше старается показать других порочными, чем больше желает казаться святее всех, — чтобы от того, что другие становятся презренными, сам всегда казаться более почтенным. Поэтому случается, что он пред человеческими судами расставляет силки языка своего о добром имени ближнего, чтобы один получить уважение тех, кому желает понравиться. Поэтому и следует: &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33436&amp;sectio=3&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2054,%20%20%203&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 54, § 3]&lt;/small&gt;

==== § 55 ====
'''1.''' ''СТИХ 35.{{right sidenote| {{библия|Иов|15:35|т=Иов 15:35}}}} — Зачал скорбь, и родил нечестие, и утроба его приготовляет козни.'' &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33438&amp;sectio=1&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2055,%20%20%201&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 55, § 1]&lt;/small&gt;

'''2.''' [64.] ''Скорбь зачинает тот, кто помышляет порочное, чтобы родить нечестие.'' — Ибо скорбь зачинает, когда помышляет порочное. Нечестие рождает, когда начинает исполнять то, что замыслил. Завидуя, зачинает скорбь; злословя, рождает нечестие. Ибо тяжкое нечестие — когда тот, кто порочен, старается показать других порочными, чтобы самому казаться как бы святым оттого лишь, что показал других несвятыми. Должно же помнить, что в священном изречении именем чрева или утробы обычно означается ум. Поэтому и через Соломона говорится: Светильник Господень — дух человека, испытывающий все тайники чрева ({{библия|Притч|20:27|т=Притч. 20:27}}). Ибо свет благодати, который сходит свыше, доставляет человеку дыхание к жизни. Этот свет, говорится, испытывает все тайники чрева, потому что проникает в сокровенное ума, чтобы то, что скрывалось от души о ней самой, плачем привести пред очи ее.&lt;ref&gt;В некот. рукописях: «пред очи ее плачем привести».&lt;/ref&gt; Поэтому Иеремия говорит: Утробу мою, утробу мою болю ({{библия|Иер|4:19|т=Иер. 4:19}}). Чтобы показать, что он назвал своей утробой, он прибавил: Чувства сердца моего возмущены. Итак, именем утробы правильно принимается ум, потому что как дитя зачинается во чреве, так помышление рождается в уме; и как во чреве пища, так в уме содержатся помышления. Итак, утроба лицемера приготовляет козни, потому что он тем большую злобу против ближних всегда зачинает в уме, чем больше желает один пред всеми казаться невиннее. Это Елифаз произнес потому, что счел блаженного Иова пораженным столь великим ударом за лицемерие. Но его слова, хотя подходят ко многим, чужды тому одному, о ком одном говорились, потому что святой муж не имел в своих делах ничего двойственного, и его засвидетельствованная истина восхвалила за простоту сердца. &lt;small&gt;→ [https://www.monumenta.ch/latein/a.php?tabelle=Gregorius_Magnus&amp;s=33439&amp;sectio=2&amp;id=Gregorius%20Magnus,%20Moralia%20in%20Iob,%2012,%20%20%2055,%20%20%202&amp;string=&amp;apparat=&amp;not_first_frame=&amp;nummer=&amp;domain=&amp;lang=0&amp;target=&amp;inframe=1 Оригинал: ''Moralia in Iob'', liber 12, sect. 55, § 2]&lt;/small&gt;

=== Примечания ===

{{примечания}}

{{АП-ПЕРЕВОД|УЧАСТНИК=LihachevAnthon1971}}

[[Категория:Моралии на Книгу Иова]]
[[Категория:Переводы с латинского языка]]
[[Категория:Патристика]]
[[Категория:Григорий I Великий]]</text>
      <sha1>k4o423dsk2cmingsxxlh0xxaixd8jxz</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Индекс:2026. Газета «Донецкий политехник» № 10, сентябрь 2026, стр. 8-9.pdf</title>
    <ns>106</ns>
    <id>1230432</id>
    <revision>
      <id>5756022</id>
      <parentid>5752280</parentid>
      <timestamp>2026-10-08T19:59:17Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Butko</username>
        <id>139</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>Butko переименовал страницу [[Индекс:2026. Газета «Донецкий политехник» № 10, сентябрь 2025, стр. 8-9.pdf]] в [[Индекс:2026. Газета «Донецкий политехник» № 10, сентябрь 2026, стр. 8-9.pdf]] без оставления перенаправления</comment>
      <origin>5752280</origin>
      <model>proofread-index</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="874" sha1="nq71g30hutyqyq36tqvrcipu4bwhi4w" xml:space="preserve">{{:MediaWiki:Proofreadpage_index_template
|Type=journal
|Название=[[В ДонНТУ вспомнили историю Донбасса и презентовали дилогию «Степняки» (Бутко)|В ДонНТУ вспомнили историю Донбасса и презентовали дилогию «Степняки»]]
|Подзаголовок=
|Автор=[[Автор:Андрей Викторович Бутко|Андрей Викторович Бутко]] ([[Участник:Butko]])
|Переводчик=
|Редактор=
|Иллюстратор=
|Год=2026
|Издатель=
|Место=Донецк
|Том=
|Часть=
|Издание=[[Донецкий политехник]]. — 2026. — № 10 (2462). — С. 8-9.
|Серия=
|school=
|Progress=V
|Transclusion=yes
|Compilation=false
|Изображение=1
|Страницы=&lt;pagelist 1=8/&gt;
|Тома=
|Примечания=[https://donntu.ru/sites/default/files/dp_2026_10.pdf номер полностью]
|Содержание=
|Источник=pdf
|wikidata_item=
|Header=__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;
|Footer=&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;
|Width=
|Css=
|Ключ=
}}
[[Категория:Индексы газеты «Донецкий политехник»]]
[[Категория:Индексы произведений Андрея Викторовича Бутко]]</text>
      <sha1>nq71g30hutyqyq36tqvrcipu4bwhi4w</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:2026. Газета «Донецкий политехник» № 10, сентябрь 2026, стр. 8-9.pdf/1</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1230433</id>
    <revision>
      <id>5756023</id>
      <parentid>5752140</parentid>
      <timestamp>2026-10-08T19:59:28Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Butko</username>
        <id>139</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>Butko переименовал страницу [[Страница:2026. Газета «Донецкий политехник» № 10, сентябрь 2025, стр. 8-9.pdf/1]] в [[Страница:2026. Газета «Донецкий политехник» № 10, сентябрь 2026, стр. 8-9.pdf/1]] без оставления перенаправления</comment>
      <origin>5752140</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="10591" sha1="d4k1xjk96imq94qhoh5k03kzx34sqm6" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;Butko&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;
{{выравнивание по обеим сторонам|Донецкий ПОЛИТЕХНИК|сентябрь 2026 № 10}}&lt;/noinclude&gt;{{h2|В ДонНТУ ВСПОМНИЛИ ИСТОРИЮ ДОНБАССА И ПРЕЗЕНТОВАЛИ ДИЛОГИЮ «СТЕПНЯКИ»}}
{{nop}}
В читальном зале «Перекресток на Садовом» НТБ ДонНТУ 8 сентября состоялась творческая встреча с донецкой писательницей, поэтессой, журналисткой, членом Союза писателей ДНР и России, автором историко-публицистических книг и поэтических сборников, выпускницей Донецкого политехнического института (теперь ДонНТУ) '''Лианой Александровной Мусатовой'''.
{{^}}
[[Файл:2026-09-08. Встреча с Лианой Мусатовой DSC 1097.jpg|600px|центр]]
{{center|&lt;small&gt;Л. А. Мусатова&lt;/small&gt;}}
{{^}}
{{nop}}
Участниками мероприятия стали представители вуза: ректор А. Я. Аноприенко; председатель Союза писателей ДНР, член Союза писателей России, доцент кафедры технологии и техники бурения скважин В. А. Русанов; директор музея истории ДонНТУ Л. Д. Ковалёва; директор НТБ И. Ю. Колюпанова; директор ЦИКТ С. В. Иваница; преподаватели, сотрудники и студенты, а также директор филиала «Южный» Всероссийского научно-исследовательского института «Экология» Р. В. Кишкань и заведующий кафедрой ботаники и экологии ДонГУ А. И. Сафонов.

Встреча проходила в День освобождения Донбасса, поэтому первая её часть была посвящена событиям Великой Отечественной войны.

«Сегодня, в День освобождения Донбасса, особо хотел бы отметить, что целый ряд книг Лианы Мусатовой посвящён событиям Великой Отечественной войны», — подчеркнул А. Я. Аноприенко.

Лиана Мусатова рассказала о работе над книгами «Дулаг-162», «Я, Надя Попова, из Донбасса», «Реабилитирован посмерт­но» и другими.

История создания художественно-документального романа «Дулаг-162» началась в 2005 г. С 2005 по 2010 г. писательница руководила студией юного поэта «Начало» при Дворце культуры металлургов Донецкого металлургического завода. Она узнала, что в годы немецкой оккупации здесь размещался концентрационный лагерь, куда сгоняли тысячи военнопленных красноармейцев и мирных жителей, и начала собирать материал для книги. Роман опирается на широкий круг источников: архивные материалы, фотографии, документы из личных собраний и свидетельства тех, кто пережил оккупацию. Он повествует о преступлениях оккупантов и о примерах милосердия и самопожертвования в годы войны.

Ректор напомнил, что «Дулаг-162» — это тот самый концлагерь, который располагался на месте нынешнего Центра славянской культуры, бывшего ДК имени Ленина. О нём писал Даниил Гранин — его книга «Клавдия Вилор» о женщине-комиссаре, попавшей в плен и содержавшейся в донецком концлагере, была удостоена Государственной премии. Пересыльный лагерь «Дулаг-162» существовал с ноября 1941 по сентябрь 1943 г. После освобождения города было установлено, что на территории лагеря оккупанты замучили, казнили и закопали заживо свыше двадцати пяти тысяч военнопленных и мирных граждан.

Роман-хроника «Я, Надя Попова, из Донбасса» рассказывает о молодых лётчицах женского ночного бомбардировочного авиаполка. В народе их называли «ночными ласточками», а противник — «ночными ведьмами». Главная героиня — дончанка Надежда Попова — прошла всю войну, освобождала родную землю, дошла до Берлина и оставила на стенах Рейхстага надпись: «Я, Надя Попова, из Донбасса».

Во время работы над книгой писательница прожила неделю у своей героини и записала семь плёнок её воспоминаний. За эту книгу Лиана Мусатова была удостоена Диплома Московской городской организации Союза писателей России «За верное служение отечественной литературе» и медали «55 лет Московской городской организации Союза писателей России: 1954—2009».

«Надо всё это пропускать через себя, надо всё осознавать, если вы хотите быть личностями», — сказала Лиана Александровна, говоря о работе с военной темой. Ректор ДонНТУ отметил, что перед творческой встречей состоялись митинг, посвящённый 83-й годовщине Дня освобождения Донбасса, и возложение цветов к мемориальной доске преподавателям и сотрудникам Донецкого политехнического института, а также их детям, заживо сожжённым в ночь с 7 на 8 сентября 1943 года.

Директор музея истории ДонНТУ Л. Д. Ковалёва добавила, что вечером 7 сентября 1943 г. оккупанты согнали около 150 жителей Дома профессуры в сарай площадью 12 на 4 м, облили горючим и подожгли. Когда через несколько часов советские войска вошли в Донецк, сарай ещё полыхал. 11 сентября была создана специальная комиссия, составившая акт, документирующий геноцид советских людей; удалось установить имена и фамилии 41 человека — в основном преподавателей вуза, кафедр физики и математики. Остальных идентифицировать не удалось, в том числе мать Кирилла Борисовича Шульгина, много лет работавшего в университете. Ректор отметил бессмысленную жестокость жуткого злодеяния гитлеровцев, совершённого над мирными гражданами, и добавил, что в борьбе с современным фашизмом все люди доброй воли должны приложить максимум усилий, чтобы победить его и не допустить подобных преступлений в будущем.

Ещё одна книга писательницы — «Реабилитирован посмертно» — посвящена 100-летию со дня рождения Александра Антоновича Шведова, руководителя донецкого подполья. Его оговорил предатель, и по приговору трибунала НКВД он был расстрелян в 1944 г., а в 1975-м реабилитирован посмертно.

После эвакуации в 1944 г. Лиана Мусатова вместе с семьёй вернулась в город, тогда ещё Сталино. Так получилось, что рядом с домом, где они поселились, жил Григорий Тихонов — помощник и правая рука командира городского отряда Александра Шведова. В этой книге отражены трагические и героические события далёкого прошлого, происходившие в дни оккупации города; показана не только борьба подпольщиков-патриотов, но и деятельность немецкой тайной полевой полиции. Это позволяет проследить причину создания мифа о предательстве Шведова.&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
{{выравнивание по обеим сторонам|8|donpol.donntu.ru}}
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>d4k1xjk96imq94qhoh5k03kzx34sqm6</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:2026. Газета «Донецкий политехник» № 10, сентябрь 2026, стр. 8-9.pdf/2</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1230434</id>
    <revision>
      <id>5756024</id>
      <parentid>5752141</parentid>
      <timestamp>2026-10-08T19:59:39Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Butko</username>
        <id>139</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>Butko переименовал страницу [[Страница:2026. Газета «Донецкий политехник» № 10, сентябрь 2025, стр. 8-9.pdf/2]] в [[Страница:2026. Газета «Донецкий политехник» № 10, сентябрь 2026, стр. 8-9.pdf/2]] без оставления перенаправления</comment>
      <origin>5752141</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="11132" sha1="i5m0ap53y5odv33kkbs1o98530kbih0" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;Butko&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;
{{выравнивание по обеим сторонам|№ 10 сентябрь 2026|Донецкий ПОЛИТЕХНИК}}&lt;/noinclude&gt;Использование документального материала обогащает текст и подчёркивает его правдивость.

Л. А. Мусатова также сообщила, что в Центре славянской культуры открылся музей Героев подполья Донецка, и пригласила его посетить. В музее собрано 450 экспонатов, связанных с периодом оккупации города, а также с историей подпольного движения, в том числе с деятельностью группы, организовавшей сеть для побегов пленных.

Л. Д. Ковалёва поблагодарила писательницу за то, что в День освобождения Донбасса она вспомнила о подпольщиках, и предложила продолжить общение в будущем. Она напомнила о студентах и преподавателях Донецкого индустриального института (теперь ДонНТУ), участвовавших в подпольно-партизанском движении в период немецко-фашистской оккупации Донецка в 1941—1943 гг. В их числе первокурсник ДИИ Борис Орлов — один из руководителей Авдотьино-Будённовской подпольной организации; заведующий кафедрой химии ДИИ Николай Андреевич Никольский, в чьей лаборатории проходили конспиративные встречи, и студентка Ольга Чистюхина.

А. Я. Аноприенко также напомнил о презентации 2019 г., где была представлена книга Лианы Мусатовой, включившая главу о событиях 14 августа 2014 г., когда университет впервые подвергся массированному обстрелу украинской артиллерии. По его словам, книга получила название «Самая правдивая книга», потому что к тому времени украинская пропаганда и пропаганда Запада искажали происходящее на Донбассе, и нужно было издавать литературу, говорившую правду.

Второй частью мероприятия стала презентация дилогии «Степняки», в которую вошли книги «Маковка» и «Дети Дикого поля». Представляя дилогию, А. Я. Аноприенко отметил, что в книгах действуют четыре коллективных героя. Первый — ДонНТУ: ректор, студенты и преподаватели. Второй — вымышленная организация студентов «степняки», члены которой интересуются историей родного края, его будущим и активно изучают окружающий мир. Третий — ДонГУ, поскольку там работают биологи, связанные с заповедниками. Четвёртый — два знаменитых заповедника: «Хомутовская степь», которой в этом году исполняется 100 лет, и «Каменные могилы».

«Мне интересно самому про себя прочитать, что-то узнать новенькое, чего я не знал», — сказал ректор. Он также отметил: «В нынешней литературе достаточно редко случается так, чтобы переплеталась реальность с определённым художественным вымыслом, и всё это раскрывало бы суть событий того времени, в котором мы живём».

Лиана Мусатова объяснила, что книга о природе и заповедниках связана с техническим вузом через формирование экологического сознания. Она привела слова Даниила Гранина, вынесенные в эпиграф: «Наука во всей обнажённости открыла мне тему, порождённую нашей эпохой: необходимость перестройки экологического сознания человека. Потребительское и часто варварское отношение к природе — тема, как мне представляется, одна из первостепенных для литературы. Она должна попробовать как-то изменить вековечные представления человека о борьбе с природой, о покорении её. Тут ничто, кроме силы искусства, не подействует так эффективно». Писательница также отметила, что ей помогал в работе над книгой Р. В. Кишкань — присылал описания заповедников, которые трогали душу своей лиричностью. Введением к книге служат тексты А. Я. Аноприенко и Р. В. Кишканя.

История появления этой дилогии началась с республиканского экологического конкурса «Золотой пеликан», который ежегодно проводил Государственный комитет по экологической политике и природным ресурсам при Главе ДНР. Название конкурса символично: на Кривой косе Азовского побережья гнездится крайне редкая птица — кудрявый пеликан. Это единственное место на всём побережье, где можно встретить эту уникальную птицу, что и послужило основанием для того, чтобы считать её символом экологического возрождения Донбасса.

Председатель Союза писателей ДНР Владислав Адольфович Русанов сообщил, что рассказ Лианы Александровны, представленный на конкурс, затем вырос в дилогию «Степняки». К 95-летию природного заповедника «Хомутовская степь» Лиана Мусатова издала первую книгу дилогии — «Маковка», а затем вышла вторая часть — «Дети Дикого поля».

Роман Владимирович Кишкань рассказал о заповедниках и экологическом просвещении. В этом году 14 октября будет отмечаться столетие «Хомутовской степи». Он также напомнил, что профессионально занимался подъёмом экологического сознания в международных проектах. «Очень сложно, вообще говоря, это такая трудная категория, труднопреодолимая для того, чтобы это сознание росло», — сказал он. По его мнению, попытка Лианы Мусатовой объединить в своих романах историю и природу — интересный подход, который позволяет расширить аудиторию.

Владислав Адольфович Русанов напомнил, как в 2014 г. создавался Союз писателей ДНР. Он написал в соцсети призыв к донецким литераторам. Через два дня появилась Лиана Александровна, и с тех пор началась совместная работа. Он отметил, что произведения писательницы регулярно входят в сборники Союза писателей.

Андрей Иванович Сафонов связал появление дилогии о заповедниках с эффектом эмерджентности: «Это когда есть система, состоящая из разных компонентов, которые сами по себе что-то представляют. Но когда они собираются вместе — это уникальное проявление новой системы, не характерное для компонентов, которые в отдельности представлены». По его словам, этот же принцип работает и в природных системах, и в творчестве. Он пожелал каждому найти время и прочитать дилогию целиком: «Художественную литературу никак не получается с середины открыть, нужно обязательно прочитать всё и знать, кто такая там Юлия на 35-й странице и что с ней происходило до этого».

В завершение творческой встречи участники получили новую книгу с автографом автора и сфотографировались на память.

{{right|'''А. БУТКО,'''}}
{{right|ведущий инженер-программист ЦИКТ.}}
{{right|'''Фото автора'''}}
{{^}}
[[Файл:2026-09-08. Встреча с Лианой Мусатовой DSC 1206.jpg|600px|центр]]
{{center|&lt;small&gt;Фото на память&lt;/small&gt;}}&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
{{выравнивание по обеим сторонам|donpol.donntu.ru|9}}
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>i5m0ap53y5odv33kkbs1o98530kbih0</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>В ДонНТУ вспомнили историю Донбасса и презентовали дилогию «Степняки» (Бутко)</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1230436</id>
    <revision>
      <id>5756025</id>
      <parentid>5752138</parentid>
      <timestamp>2026-10-08T20:00:18Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Butko</username>
        <id>139</id>
      </contributor>
      <origin>5756025</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="1353" sha1="lzwecpe6yvt838f3i6uuhgv5nxj0rtv" xml:space="preserve">{{Отексте
|АВТОР=[[Андрей Викторович Бутко]]  (р. 1978)
|НАЗВАНИЕ=В ДонНТУ вспомнили историю Донбасса и презентовали дилогию «Степняки»
|ПОДЗАГОЛОВОК=
|ИЗЦИКЛА=
|ДАТАСОЗДАНИЯ=2026
|ДАТАПУБЛИКАЦИИ= 2026
|ИСТОЧНИК=Андрей Бутко. В ДонНТУ вспомнили историю Донбасса и презентовали дилогию «Степняки» // [https://donntu.ru/sites/default/files/dp_2026_10.pdf Донецкий политехник. — 2026. — № 10 (2462).] — С. 8-9.|ИЗОБРАЖЕНИЕ=
|ОПИСАНИЕИЗОБРАЖЕНИЯ=
|ПРЕДЫДУЩИЙ=
|СЛЕДУЮЩИЙ=
|КАЧЕСТВО=
| СТИЛЬ = text
}}

&lt;pages index=&quot;2026. Газета «Донецкий политехник» № 10, сентябрь 2026, стр. 8-9.pdf&quot; from=1 to=2 /&gt;
&lt;/div&gt;


{{self|CC-BY-SA-4.0||author=[[Андрей Викторович Бутко|Андрей Бутко]] ([[Участник:Butko]])}}

[[Категория:Андрей Викторович Бутко]]
[[Категория:Публикации в газете «Донецкий политехник»]]
[[Категория:Газетные публикации 2026 года]]</text>
      <sha1>lzwecpe6yvt838f3i6uuhgv5nxj0rtv</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Индекс:2026. Газета «Донецкий политехник» № 10, сентябрь 2026, стр. 7.jpg</title>
    <ns>106</ns>
    <id>1230467</id>
    <revision>
      <id>5756019</id>
      <parentid>5752932</parentid>
      <timestamp>2026-10-08T19:56:41Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Butko</username>
        <id>139</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>Butko переименовал страницу [[Индекс:2026. Газета «Донецкий политехник» № 10, сентябрь 2025, стр. 7.jpg]] в [[Индекс:2026. Газета «Донецкий политехник» № 10, сентябрь 2026, стр. 7.jpg]] без оставления перенаправления</comment>
      <origin>5752932</origin>
      <model>proofread-index</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="700" sha1="fx2d9cxcpts60d6w4jya4lhoprglf88" xml:space="preserve">{{:MediaWiki:Proofreadpage_index_template
|Type=journal
|Название=[[Кованая история Донецка (Бутко)|Кованая история Донецка]]
|Подзаголовок=
|Автор=[[Автор:Андрей Викторович Бутко|Андрей Викторович Бутко]] ([[Участник:Butko]])
|Переводчик=
|Редактор=
|Иллюстратор=
|Год=2026
|Издатель=
|Место=Донецк
|Том=
|Часть=
|Издание=[[Донецкий политехник]]. — 2026. — № 10 (2462). — С. 7.
|Серия=
|school=
|Progress=V
|Transclusion=yes
|Compilation=false
|Изображение=1
|Страницы=&lt;pagelist 1=7/&gt;
|Тома=
|Примечания=[https://donntu.ru/sites/default/files/dp_2026_10.pdf номер полностью]
|Содержание=
|Источник=pdf
|wikidata_item=
|Header=__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;
|Footer=&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;
|Width=
|Css=
|Ключ=
}}
[[Категория:Индексы газеты «Донецкий политехник»]]
[[Категория:Индексы произведений Андрея Викторовича Бутко]]</text>
      <sha1>fx2d9cxcpts60d6w4jya4lhoprglf88</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Индекс:2026. Газета «Донецкий политехник» № 10, сентябрь 2026, стр. 2.jpg</title>
    <ns>106</ns>
    <id>1230468</id>
    <revision>
      <id>5756016</id>
      <parentid>5752931</parentid>
      <timestamp>2026-10-08T19:53:39Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Butko</username>
        <id>139</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>Butko переименовал страницу [[Индекс:2026. Газета «Донецкий политехник» № 10, сентябрь 2025, стр. 2.jpg]] в [[Индекс:2026. Газета «Донецкий политехник» № 10, сентябрь 2026, стр. 2.jpg]] без оставления перенаправления</comment>
      <origin>5752931</origin>
      <model>proofread-index</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="746" sha1="hfasb1q2ywfvn8db86pn42veid3o34h" xml:space="preserve">{{:MediaWiki:Proofreadpage_index_template
|Type=journal
|Название=[[Молебен в честь начала учебного года (Бутко)|Молебен в честь начала учебного года]]
|Подзаголовок=
|Автор=[[Автор:Андрей Викторович Бутко|Андрей Викторович Бутко]] ([[Участник:Butko]])
|Переводчик=
|Редактор=
|Иллюстратор=
|Год=2026
|Издатель=
|Место=Донецк
|Том=
|Часть=
|Издание=[[Донецкий политехник]]. — 2026. — № 10 (2462). — С. 2.
|Серия=
|school=
|Progress=V
|Transclusion=yes
|Compilation=false
|Изображение=1
|Страницы=&lt;pagelist 1=2/&gt;
|Тома=
|Примечания=[https://donntu.ru/sites/default/files/dp_2026_10.pdf номер полностью]
|Содержание=
|Источник=pdf
|wikidata_item=
|Header=__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;
|Footer=&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;
|Width=
|Css=
|Ключ=
}}
[[Категория:Индексы газеты «Донецкий политехник»]]
[[Категория:Индексы произведений Андрея Викторовича Бутко]]</text>
      <sha1>hfasb1q2ywfvn8db86pn42veid3o34h</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:2026. Газета «Донецкий политехник» № 10, сентябрь 2026, стр. 2.jpg</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1230469</id>
    <revision>
      <id>5756017</id>
      <parentid>5752930</parentid>
      <timestamp>2026-10-08T19:54:26Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Butko</username>
        <id>139</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>Butko переименовал страницу [[Страница:2026. Газета «Донецкий политехник» № 10, сентябрь 2025, стр. 2.jpg]] в [[Страница:2026. Газета «Донецкий политехник» № 10, сентябрь 2026, стр. 2.jpg]] без оставления перенаправления</comment>
      <origin>5752930</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="3910" sha1="rzfeldwv8a06tyyuqh9by21hge6dpor" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;Butko&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;
{{выравнивание по обеим сторонам|Донецкий ПОЛИТЕХНИК|сентябрь 2026 № 10}}&lt;/noinclude&gt;{{h2|МОЛЕБЕН В ЧЕСТЬ НАЧАЛА УЧЕБНОГО ГОДА}}
{{nop}}
В храме святого апостола Андрея Первозванного при ДонНТУ 2 сентября прошёл благодарственный молебен по случаю начала нового учебного года. Богослужение провёл настоятель храма протоиерей Виктор Шепелев. В молебне приняли участие ректор вуза А. Я. Аноприенко, проректоры А. Б. Бирюков и А. Э. Федоров, декан ФМТ П. А. Гнитиёв, а также другие сотрудники ДонНТУ и прихожане храма.
{{^}}
[[Файл:2026-09-02. Молебен в честь начала учебного года DSC 0856.jpg|600px|центр]]
{{^}}
{{nop}}
Отец Виктор поздравил политехников с началом учебного года и благословил их на созидательные труды во благо науки и образования. В проповеди он подчеркнул важность испрашивания Божьей мудрости и благословения в учебном процессе. «Хочу пожелать вам мудрости Божьей и успехов в вашем трудовом учении, преподавательской деятельности. Чтобы каждый год вы могли возрастать духовно, преодолевая свои немощи. Когда присутствует Божье благословение, и мы чувствуем поддержку, которая нам необходима, особенно сейчас, немощи отступают», — отметил протоиерей. Он также пожелал преподавателям здоровья и радости на рабочем месте, а также благодати Святого Духа, чтобы они могли «зажечь сердца молодого поколения».

По окончании богослужения отец Виктор преподнёс представителям ДонНТУ иконы преподобного Амвросия Оптинского. В свою очередь А. Я. Аноприенко вручил настоятелю книгу донецкой писательницы Лианы Мусатовой — роман «Дети Дикого поля» из дилогии «Степняки». Она — выпускница ДПИ и в своей книге затрагивает тему обучения в вузе.

Свято-Андреевский храм, расположенный у третьего учебного корпуса ДонНТУ, был освящён в 2011 г. В декабре 2026-го он отметит 15-летие. Храм стал первым в Донецке, основанным на территории вуза, и на протяжении многих лет остаётся духовным центром для преподавателей, студентов и жителей города.

{{right|'''А. БУТКО''', ведущий инженер-программист ЦИКТ. '''Фото автора'''}}
{{^}}
[[Файл:2026-09-02. Молебен в честь начала учебного года DSC 0847.jpg|600px|центр]]&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
{{выравнивание по обеим сторонам|2|donpol.donntu.ru}}
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>rzfeldwv8a06tyyuqh9by21hge6dpor</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:2026. Газета «Донецкий политехник» № 10, сентябрь 2026, стр. 7.jpg</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1230470</id>
    <revision>
      <id>5756020</id>
      <parentid>5752294</parentid>
      <timestamp>2026-10-08T19:56:53Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Butko</username>
        <id>139</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>Butko переименовал страницу [[Страница:2026. Газета «Донецкий политехник» № 10, сентябрь 2025, стр. 7.jpg]] в [[Страница:2026. Газета «Донецкий политехник» № 10, сентябрь 2026, стр. 7.jpg]] без оставления перенаправления</comment>
      <origin>5752294</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="6226" sha1="qqtraba5x0byeu2lz7yp0ayk9sw9q93" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;Butko&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;
{{выравнивание по обеим сторонам|№ 10 сентябрь 2026|Донецкий ПОЛИТЕХНИК}}&lt;/noinclude&gt;&lt;section begin=&quot;Кованая_история_Донецка&quot;/&gt;
{{h2|КОВАНАЯ ИСТОРИЯ ДОНЕЦКА}}
{{nop}}
В художественном музее «Арт-Донбасс» 28 августа состоялось торжественное открытие экспозиции '''«Кованая история Донецка»'''. Мероприятие приурочено к знаменательной дате — '''25-летию Парка кованых фигур''', который давно стал одной из визитных карточек столицы Донбасса. Выставка развернулась накануне Дня города и объединила в себе произведения художественной ковки, живописные работы донецких художников и фотовыставки, рассказывающие о парке.

Гостями мероприятия стали донецкие художники, фотографы, представители музейного сообщества и сферы образования, в том числе сотрудники Донецкого национального технического университета. Проректор ДонНТУ Алексей Борисович Бирюков на торжественном мероприятии поздравил с 25-летием основания Парка кованых фигур Гильдию кузнецов Донбасса и художественный музей «Арт-Донбасс», чьим экспозиционным отделом является парк. Он отметил многолетний плодотворный союз между ведущим инженерным вузом региона и сообществом мастеров художественной обработки металла.

В 2021 году к 100-летию ДонНТУ в Парке кованых фигур была установлена композиция, посвящённая юбилею университета. В декабре 2024 года к 100-летию первого выпуска горных инженеров Донбасса в холле первого учебного корпуса вуза открылась кованая композиция «Уголь — пламя — розы Донбасса», обрамляющая полутонный кусок угля. В мае 2026 года, к 105-летию ДонНТУ, там же была торжественно открыта ещё одна кованая композиция «Стальная нить поколений», символизирующая мощь индустриального Донбасса, преемственность в образовании и неразрывную связь науки и производства.
{{^}}
[[Файл:2026-08-28. Открытие экспозиции «Кованая история Донецка» DSC 0507.jpg|600px|центр]]
{{center|&lt;small&gt;Проректор А. Б. Бирюков&lt;/small&gt;}}
{{^}}
{{nop}}
В ноябре 2025 года Донецкий национальный технический университет, художественный музей «Арт-Донбасс» и Гильдия кузнецов Донбасса стали соорганизаторами конференции «Художественный металл — сквозь призму столетий», посвящённой 130-летию легендарной пальмы Мерцалова, а ДонНТУ предоставил свои технические возможности для её проведения. Планируется проведение конференции и в этом году.

В честь юбилея Алексей Борисович Бирюков подарил музею «Арт-Донбасс» декоративный памятный герб ДонНТУ, а председателю Гильдии кузнецов Донбасса Виктору Ивановичу Бурдуку, окончившемуу ДонНТУ, — памятный знак выпускника, чтобы подчеркнуть неразрывную нить между академическим образованием и практическим ремеслом.

Также в мероприятии принял участие ведущий инженер-программист ЦИКТ ДонНТУ Андрей Викторович Бутко, чья фотовыставка «Огонь, металл и сильные люди» со снимками, запечатлевшими яркие моменты фестиваля кузнечного мастерства за несколько лет, вошла в состав экспозиции. За активное участие в творческом проекте «Парк кованых фигур» автор был отмечен благодарностью Гильдии кузнецов Донбасса.

Экспозицию «Кованая история Донецка» в музее «Арт-Донбасс» все желающие смогут увидеть до 10 октября 2026 года.

{{right|'''А. БУТКО''', ведущий инженер-программист ЦИКТ}}
{{right|'''Фото автора'''}}
&lt;section end=&quot;Кованая_история_Донецка&quot;/&gt;

{{h2|В ДонНТУ СОСТОЯЛОСЬ ОТКРЫТИЕ КПП «ЮГО-ЗАПАД»}}

{{right|'''О. ЗИМОГЛЯДОВА'''}}
{{right|'''Фото А. БУТКО,'''}}
{{right|ведущего инженера-программиста ЦИКТ}}&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
{{выравнивание по обеим сторонам|donpol.donntu.ru|7}}
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>qqtraba5x0byeu2lz7yp0ayk9sw9q93</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Кованая история Донецка (Бутко)</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1230471</id>
    <revision>
      <id>5756021</id>
      <parentid>5752293</parentid>
      <timestamp>2026-10-08T19:57:25Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Butko</username>
        <id>139</id>
      </contributor>
      <origin>5756021</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="1506" sha1="0gkgqb25k685owo1wvrkwj4b1h6etbk" xml:space="preserve">{{Отексте
|АВТОР=[[Андрей Викторович Бутко]]  (р. 1978)
|НАЗВАНИЕ=Кованая история Донецка
|ПОДЗАГОЛОВОК=
|ИЗЦИКЛА=
|ДАТАСОЗДАНИЯ=2026
|ДАТАПУБЛИКАЦИИ= 2026
|ИСТОЧНИК=Андрей Бутко. Кованая история Донецка // [https://donntu.ru/sites/default/files/dp_2026_10.pdf Донецкий политехник. — 2026. — № 10 (2462).] — С. 7.
|ИЗОБРАЖЕНИЕ=
|ОПИСАНИЕИЗОБРАЖЕНИЯ=
|ПРЕДЫДУЩИЙ=
|СЛЕДУЮЩИЙ=
|КАЧЕСТВО=
| СТИЛЬ = text
}}

&lt;pages index=&quot;2026. Газета «Донецкий политехник» № 10, сентябрь 2026, стр. 7.jpg&quot; from=&quot;2026. Газета «Донецкий политехник» № 10, сентябрь 2026, стр. 7.jpg&quot; to=&quot;2026. Газета «Донецкий политехник» № 10, сентябрь 2026, стр. 7.jpg&quot; fromsection=&quot;Кованая_история_Донецка&quot; tosection=&quot;Кованая_история_Донецка&quot; /&gt;
&lt;/div&gt;


{{self|CC-BY-SA-4.0||author=[[Андрей Викторович Бутко|Андрей Бутко]] ([[Участник:Butko]])}}

[[Категория:Андрей Викторович Бутко]]
[[Категория:Публикации в газете «Донецкий политехник»]]
[[Категория:Газетные публикации 2026 года]]</text>
      <sha1>0gkgqb25k685owo1wvrkwj4b1h6etbk</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Молебен в честь начала учебного года (Бутко)</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1230472</id>
    <revision>
      <id>5756018</id>
      <parentid>5752296</parentid>
      <timestamp>2026-10-08T19:55:18Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Butko</username>
        <id>139</id>
      </contributor>
      <origin>5756018</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="1436" sha1="pqhza9vkc4xxmratlcfhzm00egtzjua" xml:space="preserve">{{Отексте
|АВТОР=[[Андрей Викторович Бутко]]  (р. 1978)
|НАЗВАНИЕ=Молебен в честь начала учебного года
|ПОДЗАГОЛОВОК=
|ИЗЦИКЛА=
|ДАТАСОЗДАНИЯ=2026
|ДАТАПУБЛИКАЦИИ= 2026
|ИСТОЧНИК=Андрей Бутко. Молебен в честь начала учебного года // [https://donntu.ru/sites/default/files/dp_2026_10.pdf Донецкий политехник. — 2026. — № 10 (2462).] — С. 2.
|ИЗОБРАЖЕНИЕ=
|ОПИСАНИЕИЗОБРАЖЕНИЯ=
|ПРЕДЫДУЩИЙ=
|СЛЕДУЮЩИЙ=
|КАЧЕСТВО=
| СТИЛЬ = text
}}

&lt;pages index=&quot;2026. Газета «Донецкий политехник» № 10, сентябрь 2026, стр. 2.jpg&quot; from=&quot;2026. Газета «Донецкий политехник» № 10, сентябрь 2026, стр. 2.jpg&quot; to=&quot;2026. Газета «Донецкий политехник» № 10, сентябрь 2026, стр. 2.jpg&quot; /&gt;
&lt;/div&gt;


{{self|CC-BY-SA-4.0||author=[[Андрей Викторович Бутко|Андрей Бутко]] ([[Участник:Butko]])}}

[[Категория:Андрей Викторович Бутко]]
[[Категория:Публикации в газете «Донецкий политехник»]]
[[Категория:Газетные публикации 2026 года]]</text>
      <sha1>pqhza9vkc4xxmratlcfhzm00egtzjua</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Женский вестник (1904—1918)/1906</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1230550</id>
    <revision>
      <id>5756034</id>
      <parentid>5755785</parentid>
      <timestamp>2026-10-08T21:22:52Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Baraban-uragan</username>
        <id>121071</id>
      </contributor>
      <origin>5756034</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="10588" sha1="4u7h60qu1f07qjoqbkyx1psjnb3jhit" xml:space="preserve">{{Отексте
|КАЧЕСТВО=нет
|НЕТ_АВТОРА=
|НАЗВАНИЕ=[[Женский вестник (1904—1918)|Женский вестник]]
|ЧАСТЬ=1906&amp;nbsp;год
|ДРУГОЕ=
|ПРЕДЫДУЩИЙ=[[../1905|1905]]
|СЛЕДУЮЩИЙ=[[../1907|1907]]
|ИСТОЧНИК = Женский вестник за 1906 г., [[:File:Женский вестник 1906 №1.pdf|№ 1]], [[:File:Женский вестник 1906 №2.pdf|№ 2]], [[:File:Женский вестник 1906 №3.pdf|№ 3]], [[:File:Женский вестник 1906 №4.pdf|№ 4]], [[:File:Женский вестник 1906 №5.pdf|№ 5]], [[:File:Женский вестник 1906 №6.pdf|№ 6]], [[:File:Женский вестник 1906 №7-8.pdf|№ 7-8]], [[:File:Женский вестник 1906 №9.pdf|№ 9]], [[:File:Женский вестник 1906 №10.pdf|№ 10]], [[:File:Женский вестник 1906 №11.pdf|№ 11]], [[:File:Женский вестник 1906 №12.pdf|№ 12]]
|ЛИЦЕНЗИЯ=PD-RusEmpire
}}__NOTOC__

{{tocline|[[#I|I]]&amp;nbsp;•&amp;nbsp;[[#II|II]]&amp;nbsp;•&amp;nbsp;[[#III|III]]&amp;nbsp;•&amp;nbsp;[[#IV|IV]]&amp;nbsp;•&amp;nbsp;[[#V|V]]&amp;nbsp;•&amp;nbsp;[[#VI|VI]]&amp;nbsp;•&amp;nbsp;[[#VII-VIII|VII-VIII]]&amp;nbsp;•&amp;nbsp;[[#IX|IX]]&amp;nbsp;•&amp;nbsp;[[#X|X]]&amp;nbsp;•&amp;nbsp;[[#XI|XI]]&amp;nbsp;•&amp;nbsp;[[#XII|XII]]}}

=== I ===
{{Источник|Женский вестник 1906 №1.pdf}}
* Женщины не признаются в России населением (стр. 1)
* А. О гражданском браке (стр. 2—5)
* М. И. Покровская. Дети на баррикадах. Декабрьские дни в Москве (стр. 5—12)
* П. О высшем женском образовании в России ''(начало)'' (стр. 12—16)
* П. Дубовская. Библиография (стр. 17—18)
* Е. В. Фукс. Мария Канопницкая (стр. 18—20)
* X. Женские социал-демократические организации в Австрии (стр. 20—21)
* М. И. Покровская. Идеал буржуазной жены. Из польской литературы ''(начало)'' (стр. 21—26)
* Программа женской прогрессивной партии (стр. 26—29)
* Юлия Ленская. Отдел для читательниц. О браке (стр. 30)
* Известия и факты, касающиеся женщин (стр. 30)
* Объявления (стр. 30—31)

=== II ===
{{Источник|Женский вестник 1906 №2.pdf}}
* М. И. Покровская. Свобода и гуманность (стр. 33—37)
* В. З. О союзе матерей (стр. 37—39)
* [[Автор:Оливия Шрейнер|Олив Шрейнер]]. Разрушенная часовня. Пер. с англ. Е. В. Фукс (стр. 40—42)
* М. И. Покровская. Идеал буржуазной жены ''(окончание)'' (стр. 43—48)
* Де-Грефф. О самоубийстве женщин в Бельгии. Пер. с фр. Н. Ш. (стр. 49—50)
* Крестьяне о равноправности женщин (стр. 50—53)
* Н. Д. Потребительные общества и женщины ''(начало)'' (стр. 53—54)
* П. О высшем женском образовании в России (стр. 54—58)
* С. Ковелин. О женщинах Манджурии (стр. 59—60)
* Библиография (стр. 60—61)
* Отдел для читательниц (стр. 61)
* Помощь голодающим (стр. 61—62)
* Фонд высшего женского медицинского образования в России (стр. 62)
* От редакции (стр. 62—63)
* Известия и факты, касающиеся женщин (стр. 63—64)
* Объявления (стр. 64)

=== III ===
{{Источник|Женский вестник 1906 №3.pdf}}
* М. И. Покровская. Задача женской прогрессивной партии (стр. 65—69)
* Юлия Ленская. Без исхода (картинка) (стр. 69—74)
* Е. В. Фукс. Матильда Серао (стр. 75—77)
* М. И. Покровская. Женский тип Максима Горького (стр. 77—79)
* Эванжелина Гертц (член парламента в Колорадо) (стр. 80)
* П. О высшем женском образовании в России ''(окончание)'' (стр. 81—86)
* Е. В. Фукс. Женские учреждения в Лондоне (стр. 86—87)
* Поучительное для женщин письмо (стр. 87—88)
* П. П. Женский труд (стр. 88—90)
* Е. П—ая. Газетный голод в деревне (стр. 90)
* Общее собрание женской прогрессивной партии (стр. 90—91)
* Библиография (стр. 91—92)
* Известия и факты, касающиеся женщин (стр. 92—98)
* Объявления (стр. 98)

=== IV ===
{{Источник|Женский вестник 1906 №4.pdf}}
* М. И. Покровская. Равенство (стр. 99—101)
* П. А. Дложская. Встреча ''(начало)'' (стр. 101—105)
* Иванова. С чего должна начать Государственная Дума (стр. 105—106)
* А. Балицкая. Недостаток национального образования русской женщины (стр. 106—108)
* Е. В. Фукс. Альвильда Придз (стр. 109)
* М. И. Покровская. Отношение русских политических партий к правам женщин ''(начало)'' (стр. 109—111)
* О самоубийстве женщин (стр. 111—114)
* Ф. И. Почему погибла Дьяконова? (стр. 114—116)
* Е. В. Фукс. Женские клубы в Берлине (стр. 116—117)
* Женская прогрессивная партия (стр. 117—118)
* Возвание женской прогрессивной партии к членам Государственной Думы (стр. 118)
* Письма в редакцию (стр. 119—120)
* Библиография (стр. 121)
* Известия и факты, касающиеся женщин (стр. 121—127)
* Объявления (стр. 128)

=== V ===
{{Источник|Женский вестник 1906 №5.pdf}}
* Женщины, объединяйтесь! (стр. 129—130)
* П. А. Длож—ская. Встреча ''(окончание)'' (стр. 130—134)
* М. И. Покровская. Отношение русских политических партий к правам женщин ''(окончание)'' (стр. 134—138)
* Е. В. Фукс. Эллен Кэй (стр. 138—139)
* Альфа. Бабий вопрос (стр. 139—143)
* М. И. Покровская. Охрана женского труда ''(начало)'' (стр. 143—148)
* Иванова. Равноправность женщин в Государственной Думе (стр. 148—151)
* Равноправность женщин в английском парламенте (стр. 151—153)
* Женский митинг (стр. 153—155)
* М. В. По поводу лекции г-жи Коллонтай (стр. 155—156)
* Агитация за равноправность женщин  (стр. 156—157)
* О. Ансимова. Отдел для читательниц (стр. 157)
* Женская прогрессивная партия (стр. 157—158)
* Известия и факты, касающиеся женщин (стр. 158—160)
* Объявления (стр. 160)

=== VI ===
{{Источник|Женский вестник 1906 №6.pdf}}
* Женщины, объединяйтесь! (стр. 161)
* М. И. Покровская. Охрана женскаго труда ''(окончание)'' (стр. 162—164)
* Андрей Немоевский. Лоцман. Пер. с польского Е. Самойлович (стр. 164—169)
* {{comment|Др. Вильям Клефельд|Вильгельм Клеефельд}}. Роль женщины в музыке. Пер. с нем. Лидии Замельсон ''(начало)'' (стр. 169—173)
* Е. В. Фукс. Шведская писательница Зельма Лягерлев (стр. 173—175)
* М. И. Покровская. Задачи воспитания: Социализм (стр. 175—179)
* Иванова. Государственная Дума (стр. 180—184)
* X. Женское движение за границей (стр. 184—187)
* Съезд союза равноправия женщин (стр. 187—188)
* Библиография (стр. 188—189)
* Известия и факты, касающиеся женщин (стр. 189—191)

=== VII-VIII ===
{{Источник|Женский вестник 1906 №7-8.pdf}}
* М. И. Покровская. Роспуск Государственной Думы (стр. 193—194)
* N. N. Равноправие (стр. 194—195)
* М. И. Покровская. День итога. (Очерк) (стр. 196—201)
* Др. Вильям Клефельд. Роль женщины в музыке ''(окончание)''. Пер. с нем. Лидии Замельсон (стр. 202—204)
* Н. Казанцев. Необходимость реформы женского воспитания ''(начало)'' (стр. 204—207)
* Петиции институток (стр. 207—210)
* Е. В. Фукс. Шведская писательница Зельма Лягерлев ''(окончание)'' (стр. 210—212)
* Работницы табачных плантаций (стр. 212—216)
* X. Социализм в Новой Зеландии (стр. 216—218)
* А. Ш. К истории женского вопроса (стр. 218—219)
* Иванова. Женские политические права за границей (стр. 219—221)
* Библиография (стр. 221—222)
* Известия и факты, касающиеся женщин (стр. 222—224)
* Объявления (стр. 224)


=== IX ===


=== X ===


=== XI ===


=== XII ===</text>
      <sha1>4u7h60qu1f07qjoqbkyx1psjnb3jhit</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Осенью (Цеховская)</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1230553</id>
    <revision>
      <id>5755999</id>
      <parentid>5755545</parentid>
      <timestamp>2026-10-08T18:54:56Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <origin>5755999</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="60698" sha1="scbch0g9ggbh5omxd4dnc92m6m4r2fc" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = [[Варвара Николаевна Цеховская]] 
| НАЗВАНИЕ              = Осенью
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1903
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИЦИТАТНИК          = 
| ВИКИНОВОСТИ           = 
| ВИКИСКЛАД             = 
| ИСТОЧНИК              = «[[Образование]]», 1903, № 9.
| ДРУГОЕ                =  
| КАЧЕСТВО              = 4 &lt;!-- оценка по 4-балльной шкале --&gt;
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-Russia-expired
| СТИЛЬ                 = text
}}__NOEDITSECTION__
=== Осенью ===
&lt;center&gt;Повесть&lt;/center&gt;
Агроном Йемен Викторович, управляющий Шишмаревкой, — малороссийским имением светлейшего князя N., ехал в своём фаэтончике в княжеский лес. В лесу за рекою по недосмотру лесника, самовольно отлучившегося на ярмарку, служилась покража вырубленных ещё в прошлом году строевых деревьев. Минувшая зима была гнилая, тёплая; река не замерзала совсем, а лес для построек не удалось доставить в „экономию” на санках. Затем пошли срочные полевые работы, доставку леса пришлось отложить до будущей санной дороги. Урожай в нынешнем году выдался исключительно хороший, и теперь, в конце сентября, молотьба была в самом разгаре. Сегодня молотили пшеницу. В „клуне” и на „току” работало много подёнщиков, а управляющему и приказчику понадобилось отлучиться за реку — расследовать дело о краже.

Семён Викторович ехал лугом, удаляясь от экономии, откуда неслось непрерывное гуденье паровых молотилок. Эти гудящие звуки как бы догоняли Семена Викторовича, вызывая в его мозгу представление о суетливой молотьбе, об особенном запахе обширной клуни, где пахло размятою соломой, свежим зерном и пылью от половы.

На лугу было свежо; воздух отличался большою прозрачностью. Далёкое село на крутой горе казалось близким-близким: даже окна можно было разглядеть в хатах; крошечные оконные стёкла поблёскивали на солнце, как бриллианты, а церковь вырисовывалась так отчётливо, словно висела в воздухе.

Шишмаревский управляющий — преждевременно располневший блондин, лет около сорока, с недурными чертами лица, но значительно опустившийся в деревне и загоревший за лето до черноты — сидел, согнувшись, в фаэтончике и думал:

— „Только бы не Андрей... Лишь бы не он... Да нет, не может быть. Неужели он?&quot;

И всё-таки боялся, что это именно Андрей.

Ранним утром, когда в экономии узнали о краже, приказчик Евгений — человек, вышедший из крестьян, но уже надевший на себя пиджак, серебряные часы с цепочкою и городское пальто — тотчас заподозрил Андрея:

— Это он... его штуки! Без него не обошлось. Подобрал дружков и устроил дело.

Евгений высказывал подозрение злорадным тоном; Семён Викторович ясно понимал причины такого злорадства.

Зимою, когда Андрея поймали на месте преступления и уличили в тайной порубке экономического леса, Евгений был против того, чтобы прощать Андрея. А Семён Викторович простил его своею властью, не доводя дела до суда. Разыгралась тяжёлая сцена. Андрей падал на колени, униженно кланялся и плакал, просил пощады, предлагал управляющему пойти и взглянуть на его — Андреевых — детей, которые сидят в нетопленной хате, кричал, что тюрьма ему не страшна: хоть накормят по крайней мере! — но как останутся дети, когда у него и жены-то нет? Умерла от родов, и никто не хочет за него или, потому что он с детьми и даже хаты своей не имеет, а живёт у чужих людей „в соседях”...

Евгений с скептическою улыбкой слушал Андрея.

Видя, что на управляющего всё это производит впечатление, приказчик косвенным образом посоветовал ему не превышать вверенной власти. Он обратился не к управляющему, а к Андрею, который стоял на коленках:

— Чудной ты, право! Как тебя может простить Семён Викторович? Ведь лес не его, а князя? Ты — крал? Рубил дерево? Тебя поймали? Так или нет? Кто же тут может прощать? За чужое добро...

— Да не пропало же у вас ничего! — взмолился Андрей с укором: — дерево вам осталось., не взял я... не попользовался.

— Всё одно... злая воля у тебя была, — ответил Евгений, отчасти знакомый с юридическими терминами, и после того сказал колеблющемуся управляющему: — Одного простишь... другого. Оно и выходить поблажка. Мужик он вороватый, хитрый... Волосы у тебя на голове снимет, только дозволь. А потом и начнёт заговаривать зубы. Одно слово: хохлы... Князь тоже знает ихнего брата...

Семён Викторович вдруг оборвал приказчика:

— Довольно. Я об этом напишу князю... Встань, чего валяешься? — обернулся он к Андрею и тут же приказал ему: — На первый раз — так и быть... Но — смотри у меня. Если ещё... когда-нибудь... я...

— Барин! — крикнул Андрей, припадая к затоптанному полу экономической конторы. — Как перед Богом...

С тех пор Андрею давали почти постоянную работу в Шишмаревском имении и зимою, и летом. Всё шло исправно, и вот теперь это новая кража в лесу?

— Неужели он? — тревожился управляющий. — То-то будет торжествовать Евгений!

Между Евгением я Семёном Викторовичем существовала глухая не то чтобы борьба, но обоюдная недоброжелательность. Евгений самоуверенно полагал, будто присутствие управляющего — излишняя роскошь для Шиишмаревки, где имеется такой сведущий, как он, приказчик, изучивший сельское хозяйство на деле, а не по книжкам. Теория и практика сталкивались в их лицах друг с другом, при чём до сих пор теория выходила победительницею, а практика озлоблялась всё больше и больше. Однако и теория неуклонно держалась настороже, опасаясь, как бы ненароком не спасовать в чём-нибудь перед практикой.

Семён Викторович миновал песчаные „шелюги”, заросли лозняка на левой, речной стороне; переехав деревянный мост, он очутился в лесу. Деревья уже шумели по-осеннему и понемногу осыпались. Это не был мягкий, приятный шелест весенней или летней листвы, но суховатый шорох, напоминавший о постепенной утрате силы и свежести. Задумчивый сентябрь выглядывал отовсюду. Грустно стояли кругом кусты, подёрнутые кое-где желтизною, как ранней сединой. На земле валялись листья серебристых осин, тёмно-зелёные, матовые, а с обратной стороны плотно-белые, точно положенные на светлую подкладку. Незаметно увеличивался просвет сквозь древесные группы. Какие-то странные грибы вырастали в изобилии после дождя. Подле дороги целое грибное семейство красно-кирпичного цвета облепило широкий пень, теснясь вплотную гриб около гриба; везде под кустами тоже росли причудливые, мало известные грибы, то ярко-красные, то серовато-дымчатые на тонких ножках. Недалеко от хаты лесника управляющего поджидала куша понятых, урядник, лесник и Евгений.

— Здравствуйте, — поздоровался Семён Викторович, подъезжая. — Ну? Как?

— На Богомоловку следы! — заговорили в ответ одновременно разные голоса. — На волах подъехали... Две подводы. Земля не сухая, по следам всё видно. Несколько человек было: вон, как натоптали...

— „Не Андрей... Не он, не он... Конечно, не он... Как я мог думать!” соображал управляющий, и на душе у него становилось светлей и радостней, а лицо принимало искусственно-строгое выражение.

— Ты что же это? — накинулся он на лесника: — какой же ты сторож, если по ночам тебя нет? Зачем нанимался, когда не хочешь работать?

Лесник смущённо топтался на одном месте.

— Простите, Семён Викторович. На ярмарку поехал. Корову продавал, тай забери лея...

— На ярмарку! Забарился! Лесник тоже называется... По ярмаркам разъезжает... Да я тебя!

— Семён Викторович... Будьте милосердные...

Лесник кланялся. Евгений против своего обыкновения молчал, избегая подливать в огонь масла. Лесной сторож доводился ему сродни, и Семён Викторович знал про это.

Урядник изо всех сил старался угодить управляющему.

— Это богомоловцы, — говорил он, — там на хуторах, под Богомоловкой, такие злодеи... Каторжники, а не люди... Их работа, уж я вижу...

Управляющий закурил папиросу и сказал:

— Попрошу вас... как бы произвесть розыск?

— Сейчас, Семён Викторович... Сейчас же на дознание. Вас только ждали; может, осмотрите?

— Надо найти. Это ведь безобразие! Чёрт знает, что такое... чуть не среди белого дня...

— Не беспокойтесь... Мы их по горячим следам накроем. С лесом не спрячешься... не с иголкой...

— Так поскорее, пожалуйста.

Семён Викторович пошёл к тому месту, где лежал строевой лес. Взята была лишь часть деревьев, и следы в самом деле направлялись на Богомоловку.

— Разыщется,—с заискивающей убедительностью утверждал Евгений, следуя за управляющим.

Управляющий молчал, думая о том, какой сегодня хороший день, как славно в лесу и как приятно, что не остаётся ни тени подозрения на Андрея.

Семёну Викторовичу ещё надо было выяснить на месте, каким образом получше проложить новую лесную дорогу. Отойдя от Евгения, он углубился в лес и шёл между густыми деревьями, путаясь в подножной цепкой зелени, мимоходом срывая синеватые ягоды ежевики, крупные в плотные, покрытые налётом сизой пыли.

Издалека к нему донёсся зовущий голос Евгения:

— Семе-о-он Вик-то-ро-вич!

— Здесь!

— Иди-ите!

— Что такое?

— Верхо-овой за вами...

— Что там? — спросил на расстоянии управляющий, возвращаясь к лесниковой хате.

— Гости к вам...

— Кто такой?

Ему ответил уже не Евгений, а верховой, Гаврюшка:

— Барыня какая-то... Со станции. Фаэтоном приехала... Велела послать за вами.

— Барыня?

Вопрос отзывался удивлением.

Семён Викторович спешил домой, и на уме у него вертелось: а что, если жена? Но он отгонял эту мысль, как очень неправдоподобную, и улыбался равнодушной улыбкой. Он пятый год не жил с женою. Брак доставил ему много тяжёлых минут и кончился тем, что Семён Викторович уехал из города Z—управляющим в Шишмаревку, а жена его пошла на сцену в драматические актрисы. Первое время он тосковал, следил за женой, наводя стороною справки, стараясь выяснить, как она проводить время, как себя чувствует. Она кочевала с труппой по уездным театрам, по слухам была весела и оживлённа, чувствовала себя, по–видимому, превосходно, как птица, вырвавшаяся наконец на волю. Мало–помалу его тревога притупилась; махнув на жену рукой, он перестал интересоваться её участью. К тому же в Шишмаревке у него завелась новая привязанность, не такая острая и глубокая, как прежнее чувство, но всё же заполняющая часы досуга. Он свёл дружбу с соломенной вдовой, которую называли в околодке „начальницей станции&quot;. Начальница жила неподалёку от Шишмаревки, в своём хуторке, доставшемся ей от отца-землемера; муж её, служивший начальником станции, сошёл с ума и сидел несколько лет в доме для умалишённых. Семён Викторович не скучал с начальницей станции. Женщина не из молодых, лет под сорок, но прекрасно сохранившаяся брюнетка, с блестящими, немного наглыми глазами, весёлая, развязная, с темпераментом, с неугасаемым огоньком врождённого, хотя и примитивного кокетства, — она пользовалась славой опасной чародейки. В гостиной у неё возле портрета Скобелева висела перевязанная голубой лентой гитара. Начальница станции недурно пела, аккомпанируя себе на этой гитаре. Песни у неё все были любовные и даже чересчур сладострастные: „Ta-ак хо-чу-у я по-a це-лу-у-я...“ или же: „Дай мне упиться, дай насладиться...&quot; и тому подобное. Пела ещё она не без экспрессии о том, как:
{{центр|
Молодая вдова

В хуторочке живёт...
}}
Но Семён Викторович не любил этой песни, потому что она напоминала ему об акцизном надзирателе, который что-то очень охотно и всегда по-пути заезжал к начальнице станции, а кроме того — о соседнем земском враче, который был неженат, и о некоторых других лицах. У начальницы станции составился в окрестности немалый круг знакомых — исключительно из мужчин. Все они частенько навещали её, подолгу засиживались, играли в карты, слушали песни о поцелуях и упоеньях. Люди женатые, посещая её, как-то забывали упомянуть об этом перед своими жёнами; а когда жёны случайно узнавали о подобных визитах, мужьям задавались капитальные нахлобучки. Начальница станции уверяла Семёна Викторовича, будто „те все прочие&quot;—так себе, поклонники и кавалеры; он же лишь один пользуется особыми правами и преимуществами. Однако у него не было никакой гарантии, что это правда. Он и верил, и не верил её словам, а правильнее сказать, не хотел даже задумываться над ними. Живя с женой, Семён Викторович отдал дань периоду обострённых, ревнивых подозрений, когда ему хотелось хоть умереть, но во что бы то ни стало узнать истину и только истину. Теперь уже он был менее любопытен. Иногда шевелилось в нём полупрезрительное отношение к станционной начальнице, которая немножко чрезмерно любила деньги; затем это стушёвывалось, и он по-прежнему находил её общество если не вполне интересным, то забавным и удобным.
{{---|width=5em}}
Управляющий Шишмаревкой жил в правом боковом корпусе княжеского дома. Светлейший почти не живал в Шишмаревском имении, но его собственные апартаменты стояли неприкосновенными. Обстановка в помещении Семена Викторовича была богатая, художественная, и она стесняла управляющего, непривыкшего к роскоши. Действительно, странно было видеть его фигуру, перепачканную пылью от постоянных разъездов по полям, в гостиной стиля рококо или же в белой зале с золочёными стульями. Он и сам улавливал несоответствие своей особы с окружающей обстановкой и — собственно говоря — пользовался лишь тремя комнатами правого корпуса: спальней, столовой и кабинетом, да и здесь расставил ту мебель, которая была попроще и не требовала осторожности в обращении. Для поддержания известного престижа Семёну Викторовичу полагался отдельный штат прислуги, но он посократил этот штат в надежде, что и без того сумеет поддержать на высоте достоинство шишмаревского управляющего.

— Где барыня? — спросил Семён Викторович у лакея Василия, вышедшего ему на встречу.

— В кабинете у вас.

— Не сказала, кто такая?

— Не сказала. Я не спросил.

— Завтрак предлагал?

— Не захотела. Пьёт кофе.

— Насчёт обеда распорядился?

— Добавлено. Через час будет готово.

Управляющий прошёл в прихожую. На вешалке висело осеннее зеленовато-серое дамское пальто, сшитое на декадентский лад, мешковатое, широкое, со шлейфом, с расширенными на подобие священнической рясы рукавами. Тут же на столе лежала покрытая блестящим шёлком шляпа, большая и эксцентричная, с чёрными страусовыми перьями, с пряжками под жемчуг и бриллианты. Едва Семён Викторович взглянул на эти вещи, как в нём возникла твёрдая уверенность, что приехала его жена. На секунду догадка взволновала его, но только на секунду. В кабинет он вошёл спокойно, с вежливой улыбкой, с холодноватой готовностью принят нежданную гостью, насколько он может, радушно.

Предположение подтвердилось.

— Людмила Афанасьевна!?  —изумлённо сказал он, и удивление вышло деланное.

Людмила Афанасьевна поспешно направилась в его сторону — от окна к дверям.

— Се... Семён Викторович! Здравствуй!

— Какими судьбами? Как вас занесло сюда? — спросил он, пожимая руку гостьи и сразу, без поворота устанавливая обращение на „вы“.

Она поняла и тоже приняла вежливый тон, хотя обиделась в душе. Не такою рисовала она себе эту встречу, когда ехала в Шишмаревку, но делать было нечего. Людмила Афанасьевна быстро засыпала словами, спеша мотивировать свой приезд:

— Теперь здесь, в N, наша труппа... На гастролях. Едем в Харьков, так по дороге... Ну, я вспомнила: три станции всего до вас... Дай, думаю, заеду — повидаться. Вот и...

— Спасибо. Очень рад. Чем угощать вас прикажете? Закусить не желаете?;до обеда?

— Ах, нет, не нужно... Благодарю. Ничего не нужно. Я дома ела и сейчас... кофе вот...

На минуту оба замолкли. Но молчать было неудобно, и Людмила Афанасьевна, по–видимому беспечно и слегка ребячась, заговорила:

— Дорога теперь хорошая... От станции... Я с удовольствием прокатилась. Воздух — свежий... И листьями пахнет... сухими. А потом — лесом ехать... Деревья шумят... Так хорошо!.. Давно я не была в деревне... А извозчик вас знает. Говорит: „Шишмаревский? Как же, знаем... Стро-огий!“

Она сделала искусственно-наивную мину. Семён Викторович натянуто улыбнулся и спросил:

— Вы в чьей труппе?

— У Черкасова... Очень солидный антрепренёр. Как нас принимают везде!.. Какие сборы!

Семён Викторович на днях мельком слышал от судебного следователя, Супруненка, что в городе подвизается плохенькая драматическая труппа и сборов в театре совсем нет.

— Меня ангажировали было в Одессу... К Нечаеву. Но после мы не сошлись в условиях. А в Одессе меня очень любят. Жаль, не захватила рецензий: похвалилась бы перед вами... В прошлом году...

Она стала рассказывать подробно о своих широких сценических успехах, о блестящих ангажементах, о бенефисах и подношениях от публики.

Семён Викторович слушал и не верил. Он знал, что актриса из неё не выработалась и в мало-мальски приличные труппы она не попадала.

— „Да и не попадёт”, злобно думал Семён Викторович. „Талантик микроскопический, а претензий бездна... На содержании верно у кого-нибудь? Переходит из рук в руки под флагом сценической деятельности. Содержанка... И даже не содержанка, а содержаночка... По недорогой цене”...

Он как будто разжигал и подзадоривал самого себя сердиться на Людмилу Афанасьевну и, несмотря на то, независимо от своих мыслей, жалел её. Среди актёрского бахвальства, среди самодовольно лживых речей у неё нет-нет да и мелькало на лице приниженное, вопросительно-смущённое, какое-то „жалкое” выражение. Пробежит и скроется, потом опять... Семён Викторович наблюдал, как появлялось и исчезало это мимолётное облачко приниженности, и проснувшуюся было в нём жалость начинало заглушать злорадство, торжество удовлетворённой мести, сознание своей правоты:

— „Ага! Пришла? Не обошлась без меня? Опомнилась? Поздно, матушка, поздно”... произносил он мысленно, глядя на Людмилу Афанасьевну и отмечая перемены в её наружности. „Как постарела. Лицо — жёлтое, обрюзгло… Должно быть, от бессонных ночей и вообще от всякой закулисной гадости. Удушливая атмосфера, там не порозовеешь... Но кто виноват? Сама пожелала. А всё же пришла? Делает попытку вернуться... значит, ей не по вкусу та, новая жизнь? Пожелтела, постарела... верно и ей приходилось не сладко”.

Семён Викторович спешил расхолодить самого себя:

— „Э! сентиментальности... Теперь уже поздно: я равнодушен к ней. Да и вернуться она хочет оттого, что ей не повезло. Прижали к стене неудачи, ну и начинает бить отбой. А то бы её и калачом никто не заманил ко мне“...

Между тем Людмила Афанасьевна, войдя в роль, продолжала рассказывать о своём артистическом величии. Муж молча глядел на неё, почти не слушая. Он игнорировал её — теперешнюю, с модною причёской и потрёпанной физиономией, с расшитым атласными цветами платьем, с фальшивыми камнями на многочисленных кольцах. Ему хотелось разыскать под оболочкой заурядной провинциальной актрисы что-то прежнее, когда-то дорогое для него. Он жадно искал этих белых чёрточек и — увы! — не находил. Прежде на ней отражался отблеск чего-то более идеального, порядочного. Сейчас она казалась вульгарной и даже некрасивой.

— Неужели она всегда была такая? думал Семён Викторович: „и все видели это, а я один не замечал? Её режущая ухо самонадеянность... самохвальство, аппломб... Откуда они?“

Самонадеянность и аппломб были наполовину напускные. Семён Викторович понимал это и всё-таки брезгливо морщился.

Когда Людмила Афанасьевна умолкала, переставая сыпать словами, лицо у неё опять принимало жалкое, растерянное выражение, а в глазах светилась тоскливая утомлённость неудачника; в эти моменты молчания Семён Викторович проникался сострадательною жалостью к ней. Его сострадание походило на сожаление матери, которая видит перед собою непослушного сына, испортившего по собственной вине свою жизнь. Были мгновенья, когда жалость разрасталась, доходя до нежности. Но Людмила Афанасьевна после краткого перерыва принималась говорить снова, и нежность исчезала.

Наконец Людмила Афанасьевна спохватилась и поняла, что молчание её собеседника чересчур продолжительно; неловко было тараторить всё время одной и только о себе. Она, помолчав, спросила очень ласковым голосом:

— А вы? Как вы живете?

— Потихоньку... как всегда. Много ли мне надо?

— Нет... что же... У вас здесь так мило, уютно. Я — пока вас не было — рассматривала эти картины. Очень недурно. И художники известные... — Людмила Афанасьевна не договаривала, что искала на столе и на стенках свой портрет, но не нашла его нигде. — Вы такой же домосед? Всё дома? По-прежнему? — продолжала она.

Семён Викторович не успел ответить, потому что пришёл Василий сказать о поданном обеде. Обед был обильный, на барскую ногу, с хорошим вином разных сортов. Людмила Афанасьевна сейчас же оценила и сервировку, и обед. И не один обед, а весь шишмаревский дом казался ей подавляюще-роскошным — после неряшливых меблированных комнат в уездных городках, по сравнению со всею её скитальческою жизнью за последние годы. Полусмутное намерение, с которым она ехала в Шишмаревку— намерение помириться с мужем и остаться у него, росло и крепло в её душе. Но её сильнее, прежнего смущала холодно-вежливая безразличность Семёна Викторовича. Не было повода придраться к его словам или упрекнуть в недостатке радушия; однако Людмила Афанасьевна обижалась на него:

— „Что это он, право... словно совсем чужой?&quot;

Она сделала переход к более интимному разговору, к вопросу о прошлом:

— А я была в Z. недавно. Проездом...

Семён Викторович равнодушно переспросил:

— В Z.?

— Да. Сколько перемен... Представьте, Разевская умерла... Как жаль! Такая цветущая, здоровая и нестарая ещё... Она моих лет.

— „Помоложе, пожалуй&quot;, предположил Семён Викторович, но не возражал.

— Муж у неё добрый, любил её... хорошо так жили, только радоваться бы, а вот — умерла. Недальсины наследство получили. Большое, от тётки... Заважничали, говорят. Черемухин женился, на Верочке Колобковой... Кто бы мог ожидать! Я думала, на Варе...

Ей было приятно перебирать судьбу этих лиц, возвращаясь к той прежней жизни, когда для неё не существовало ни мелочных долгов, ни забот о насущном хлебе, ни меблированных комнат, ни сценических „щелчков” и неудач. Семён Викторович тоже погружался в сферу минувших знакомств и впечатлений. Чем-то старым, безвозвратно изжитым и тусклым пахнуло на него от нахлынувших воспоминаний: он так много страдал и томился в те времена, и теперь было тягостно вспоминать о прошлых невзгодах. Молчаливо приглядывался он к Людмиле Афанасьевне, которая пила вино, поднося к губам стакан постоянно с одним и тем же, по–видимому вошедшим в привычку, жестом. В её манере пить прорывалось особенное удальство, по-своему может-быть и красивое, но раньше подобного ухарства за нею не водилось. От такого открытия у Семена Викторовича разгоралось недоброжелательное чувство, желание обидеть эту жиломанную женщину, научившуюся пить вино, как воду. Она же без устали передавала последние вести о Z. и, истощив запас новостей, пояснила:

— Я пробыла там целую неделю. Столько воспоминаний нахлынуло... Ужасно стало грустно.

— Странно... Вы, помнится, так не любили Z? Так рвались в даль...

Тон у Семена Викторовича становился саркастическим. Людмила Афанасьевна, как бы не замечая этого, кротко ответила:

— А всё-таки — прошлое... Говорят: что пройдёт, то станет мило...

— Да? Ну, разве это.

Он улыбался с иронией. Его насмешливая интонация окончательно обескуражила Людмилу Афанасьевну, и она — без всякой логической связи с предыдущим разговором — огорчённо опросила:

— Так вы, значит, не перестали сердиться?

— Как, сердиться? Кажется, я и не воображаю сердиться?

— Ну, вот — опять! К чему вы так?

— Да что я сделал?

— Вы всегда — такой...

— Нехороший? Слышал уже много раз от вас...

— Видите... И я плохая... жена была плохая... я знаю. А всё же.. я вас любила. Право...

— В самом деле? Вы прекрасно скрывали это.

— Ей-Богу любила... Но вы были слишком требовательны. Вы...

— Перестаньте пожалуйста, Людмила Афанасьевна.

Она не обратила внимания на просьбу и продолжала:

— Вам непременно нужно было переделывать меня... Перекраивать по-своему. Вы относились ко мне не как муж, а точно педагог... или классная дама. И вы же первый бросили меня.

— Вынужден был.

— Неправда!

— Уж верно солоно пришлось. От хорошей жизни не побежишь...

— Неправда, неправда! Я ничего не сделала, за что бы бежать от меня. А вы ушли...

— Не мог терпеть дальше.

— Вот! вы всегда так... Самолюбие у вас, одно самолюбие... Прежде всего — оно. Я скверная, даже очень скверная, но и вы — эгоист. Это — тоже верно. Вы — сухой, чёрствый, узенький... Филистер вы! Только поучать любите... А сами...

— Весьма возможно. Тем более у меня прав на вашу благодарность: я избавил вас от чёрствого, узенького эгоиста.

Оба волновались. Это уже не были чуждые друг другу лица, старавшиеся до сих пор проявить как можно больше взаимной вежливости. Теперь заговорили супруги, сводя старые счёты. Семён Викторович кричал:

— Чего вы от меня хотите? Я шёл навстречу вашему желанию избавиться от меня! Вы добивались и добились своего. Ну и живите, как вам угодно... Не препятствую.

— Вы бросили меня без всякого повода. Я вам не изменяла. Видит Бог...

— Тем хуже.

— Хуже?

— Понятно. Если бы увлекались серьёзно, хоть оправдание вам можно найти: страстность, пылкость, порыв, увлечение. А вы — существо холодное. У вас все чувства головные. Блистания ваши, победы, флирты… это ведь так, для услады души. Спрашивается, из-за чего вы ставили на карту моё спокойствие?

— Скажите лучше: самолюбие.

— И самолюбие... Я не отказываюсь. Да, самолюбив. И не вижу в том большого греха. А вы, точно нарочно: талант этот объявился... любительские спектакли... какие-то свои, отдельные от меня, знакомства. Никогда вас дома не застанешь... Разве это жена?

— Не могла же я сидеть взаперти в четырёх стенах! Вы были подозрительны, как...

— Имел полные основания...

— Неправда! Вы только о себе помнили. Подумали ли хоть раз, каково мне? С кем вы знакомили меня? Те, ваши... из сельско-хозяйственного общества... землеудобрительные туки. С ними челюсти свихнёшь от тоски!

— Знакомил с теми, с кем знакомился сам. Вы знали, что я — агроном... Служил при сельско-хозяйственном обществе... естественно, что и знакомые у меня из этой среды. Или я должен был специально разыскивать Дон-Жуанов? Собирать для вас обожателей? Этого лишь не доставало!..

— Вы всегда смотрели на меня, как на что-то низшее, обязанное повиноваться. Хотели сделать из меня затворницу, шагу не давали отупить свободно.

— Нисколько. Но я был против канкана, к которому вы имели склонность.

— Всё выдумки! Не имела я склонности к канканам. Хотелось повеселиться, это верно... А крутом землеудобрительные туки. „Зелёный пар, навоз, фосфориты”... Развлечение большое слушать! Я была молодая...

— Кажется, и я был не старик?

— У вас иной характер. Вы не ищете общества, не доверяете людям... Для вас сидеть в одиночестве удовольствие.

— Не скажу.

— Я старалась, как могла, угодить вам, войти в ваше положение...

— Что-то я не видал ваших стараний.

— Вы многого не видели.

— Но замечал одно: вам не сиделось дома. Если принять наш дом за общий для нас центр, то я был центростремительной силой, а вы — центробежной.

— Не знаю, какая вы сила... Знаю только, что вы мне жизнь испортили.

— Тут мы, кажется, квиты. До за до. И я не понимаю, чего вы собственно хотите?

— Не понимаете? У меня был свой угол и нет его... Был покой — и не стало. Что я? Ни вдова, ни замужняя... Я не рождена для сцены... Дрязги эти... всё такое, не по мне они! Я хочу приличной жизни... Мне тяжело там...

— При чём же я тут? Впрочем, могу предложить вам развод. И вину возьму на себя, если хотите — для меня всё равно...

— К чему мне развод? — резко закричала Людмила Афанасьевна.

— Этого уж я не знаю. Но раз мы не можем жить вместе...

— Почему не можем?

— Потому, что отвыкли один от другого... Потому, что у меня есть кой-какие сведения о вашей жизни на сцене. Потому, что я ни в чём не доверял бы вам...

— Вы мне и раньше не верили...

— Теперь не верил бы ещё больше…

— Вы толкнули меня идти на сцену!

— Вольно вам было идти? Никакой необходимости не представлялось. Я предлагал вам средства к жизни. Вы сами не пожелали принять. А я и теперь не отказываюсь...

— От чего? Давать мне средства к жизни? Ха-ха...

Спасибо за ваши средства! Не нужно мне... Ничего от вас не нужно! Скажите, какая милость: он даст мне средства! Я — артистка, а не нищая. И сама себя прокормлю... Не нуждаюсь в вас, не надо!

Людмила Афанасьевна злобно смеялась. И хотя ей было очень „надо” того, от чего она отказывалась, но у неё не хватало выдержки расчётливо думать о своих нуждах. В ней кипело чувство обиды, уязвлённой гордости, и она повторяла:

— Ничего, ничего не нужно!

— Как знаете. Ваше дело... Хотя это последовательно. Карьера ваша, вы говорите, в полном расцвете... Сцена, овации, любовь публики... Мне остаётся порадоваться за вас, что вы так преуспеваете...

Жестокие слова срывались с языка у Семёна Викторовича почти без участия его воли. Он упивался сладким, мстительным торжеством, с затаённым ликованием карал Людмилу Афанасьевну ироническим равнодушием, карал за все те страдания и уколы, какие она причиняла ему, за бессонные ночи, которые проводил он в тоске, думая о ней и негодуя на неё.

Она вспылила и опять с полною нелогичностью заметила:

— Да, да... вы — филистер. Я не знаю человека скучнее вас!

— Лишний повод для вас благодарить судьбу, что вы не со мною. A-а! свет — большой — Каждому из нас найдётся место. Не угодно ли ещё вина?

— Нет, спасибо.

Людмила Афанасьевна посидела в молчаливом недоумении и грустно повторила:

— Так как вы сказали? Свет — большой? Да... разумеется, большой...

Она замолчала снова. У неё на шее, пониже уха, быстро-быстро билась какая-то жилка. Семён Викторович следил за биением этой жилки безучастно и холодно.

Обед давно был кончен, а они сидели за столом и молчали. Семён Викторович пытался завязать беседу о посторонних предметах, начинал говорить о погоде, о политике, о младшей сестре своей, но Людмила Афанасьевна ничего не отвечала ему, и „жалкое&quot; выражение то появлялось, то исчезало у неё на лице. Она спрашивала у себе „сказать разве ему: простите меня, я была виновата? — ни за что! Не стоить он. С какой стати? И без того унижалась довольно. Да и в чём прощать, когда я права?”.

Поддаваясь вспышке самолюбивого гнева, она сожалела, зачем поехала в Шишмаревку, зачем говорила с мужем именно так, а не иначе. И тут же думала о грязных меблированных комнатах, о спектаклях, не дающих оборов, о грубости режиссёров, которые не церемонятся с „второстепенными&quot;, о долге прачке и о других своих долгах.

— „Поговорить бы с ним серьёзно... очень серьёзно, от души” мелькало у неё в мыслях, несмотря на гнев и недовольство. „Нет, не могу&quot;, пришла она к последнему заключению. „И как перед ним заговоришь, когда он такой... замороженный? Расплачусь некстати, вот и всё. А он обрадуется... Проучил, скажет, моё сверху... Нет, нет...”

Она вдруг встала с своего места и озабоченно спросила: — А не опоздаю ли я на станцию?

— Вам разве сегодня надо обратно? Так скоро? — удивился Семён Викторович первоначальным, спокойно-вежливым тоном.

— Сегодня обязательно. Нельзя ли лошадей? Я ведь отпустила извозчика... не соглашался ждать.

— Лошади к вашим услугам.

— Не опоздать бы... Может, пусть запрягают?

— Как прикажете. Если сегодня, то... пока до станции... Я скажу?

— Прошу вас.

Семён Викторович позвонил, распорядился подать лошадей и дальше не знал, о чём говорить. Его настроение постепенно менялось, переходя от озлобленной мстительности к более мягкому, всепрощающему снисхождению. Он ни перед кем не сознался бы в этом, однако ему становилось неприятно, даже больно при мысли, что сейчас Людмилы Афанасьевны опять не будет подле него, всё пойдёт по-старому и он снова не будет знать, где она и что с нею. Наступит осень, поубавится работы, начнутся дожди, туманы... Он засядет в доме светлейшего, по–прежнему станет вести незаметную борьбу с Евгением и маяться от одиночества. Вместе с осеннею непогодой подходить и осень жизни, а он всё один и один... Вспомнил Семён Викторович о своей „начальнице станции&quot;, но ему стало противно от воспоминания.

Лошадей подали скоро.

— Прощайте! — сказала Людмила Афанасьевна в свой черед с некоторой язвительностью: — теперь не скоро увидимся... Может быть никогда...

Он, преодолевая внезапное смущение, приветливо пожал её руку.	

— Всего хорошего! Спасибо, что навестили!

Экипаж, отъехав от крыльца, мягко покатил по дороге. Зеленоватое декадентское пальто мелькнуло за поворотом между поредевшими деревьями, ещё раз в просвете перед клуней, — и скрылось. Семён Викторович без шляпы стоял на крыльце, тревожно повторяя:

— Что я сделал?

В нём не оставалось ни ледяного равнодушия, ни торжества удовлетворённой мести; разрасталась лишь ноющая боль сострадания, раскаяние в ненужной жестокости; всплывали отголоски прежних чувств, прежней близости к Людмиле Афанасьевне, и он всё настойчивей и строже спрашивал у себя:

— „Что я сделал? Зачем оттолкнул её, и так жестоко оттолкнул? Она думала ухватиться за меня, как за якорь спасения, говорила: хочу приличной жизни... Пришла всё-таки... нарочно приехала. Потерпела крушение... искала убежища, и её отвергнули... грубо, резко, с жестокостью... Зачем?”

Что-то уходило, уплывало навсегда из жизни Семёна Викторовича, и ему было жаль до боли неопределённой, неуловимой утраты. На момент явилось желание: воротить её, послать верхового, нарочного, телеграмму... назад, назад...

Но он поборол самого себя:

— К чему? Что за слабость? Всё кончено, и не теперь, а гораздо раньше. Я равнодушен к этой актрисе, а прежней Людмилы Афанасьевны не воротишь ничем. Да и не нужно возврата; всё равно, это не то... не то, что надо. Цепи разорваны, к чему сковывать их наново? Так лучше: без цепей, без огорчений...

Семён Викторович не заметил, как отошёл от дома, как спустился с горы в глубину сада. Он неровной походкой подвигался по узкой тропинке и плакал без рыданий — едкими, сжигающими душу слезами.

Вечерело. В воздухе стало прохладней; вверху кричали вороны, покрывая широкой темной сеткой серое небо. Ветра не было. Осенний шум затих, но листья осыпались с деревьев, падали на землю один за одним, медленно и печально, как сдержанные слёзы.

[[Категория:Варвара Николаевна Цеховская]]
[[Категория:Публикации в журнале «Образование»]]</text>
      <sha1>scbch0g9ggbh5omxd4dnc92m6m4r2fc</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Из репортёрских воспоминаний (Цеховская)</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1230719</id>
    <revision>
      <id>5756000</id>
      <parentid>5754214</parentid>
      <timestamp>2026-10-08T18:58:01Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <origin>5756000</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="310282" sha1="a4sm9whmxpio50u5f7l0e0npeqr3ptd" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Варвара Николаевна Цеховская 
| НАЗВАНИЕ              = Из репортёрских воспоминаний
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1913
| ИСТОЧНИК              = журнал «[[Голос минувшего]]», №№7–8, 1913.
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИЦИТАТНИК          = 
| ВИКИНОВОСТИ           = 
| ВИКИСКЛАД             = 
| ДРУГОЕ                = 
| КАЧЕСТВО              = 4 &lt;!-- оценка по 4-балльной шкале --&gt;
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-Russia-expired
| СТИЛЬ                 = text
}}__NOEDITSECTION__
=== Из репортёрских воспоминаний ===
{{Эпиграф2|&lt;poem&gt;Всё мгновенно, всё пройдёт;
Что пройдёт, то будет мило.&lt;/poem&gt;
|А. С. Пушкин}}

19 сентября 1889 года приехала я на днепровском пароходе из г. Кременчуга, Полтавской губернии, в Киев, — искать какого-нибудь самостоятельного заработка.

Тогда я была очень молода. Многие из моих недавних гимназических товарок ещё продолжали учиться в стенах кременчугской гимназии, а обстоятельства моей жизни уже успели сложиться таким образом, что я устремилась из родного города на поиски чего-то нового, в сущности сама не зная чего. Выбор мой остановился на Киеве, хотя там никого не было у меня. Перед тем я побывала в Киеве всего один раз — несколько лет назад, ещё подростком. Мы с покойной матерью ездили в Киев на богомолье, и город этот остался в моей памяти, как чарующая панорама, как эмблема чего-то безотчётно-радостного. Теперь Киев потянул меня к себе прежде всего своею красотой, какой-то особенной привлекательностью.

«Поеду в Киев, и там что-нибудь найду», неопределённо говорила я себе, подразумевая под словами «что-нибудь» какую-либо работу, заработок. Но как искать, и даже в какой области труда начинать поиски, я положительно не знала. По моим симпатиям и склонностям привлекала меня литературная работа, потому что с детских лет моих литература наиболее увлекала и захватывала меня. Интерес и любовь к ней привила мне моя мать, благоговевшая перед художественными произведениями слова и пред творцами этих произведений. Личная её жизнь сложилась неудачливо. Уроженка г. Боброва, Воронежской губернии, дочь соборного священника этого города — Мария Ильинична Ясеновская — она была по своему времени образованной и развитой девушкой, а по складу характера отличалась мечтательностью, сердечной добротой, всепрощающей кротостью, большой любовью ко всему изящному. Особенно любила она литературу и театр.

В юности и потом — уже замужней женщиной — она писала небольшие лирические стихи, очень прочувствованные, но не представлявшие сколько-нибудь серьёзного литературного интереса. В начале семидесятых годов в г. Боброве стоял Каргопольский драгунский полк, в котором служил отец мой, Николай Константинович Меньшиков, тогда молодой, красивый офицер и полковой адъютант, происходивший из зажиточной в те времена помещичьей семьи Полтавской губернии, Кременчугского уезда. Отец увлёкся Марией Ильиничной Ясеновской и решил на ней жениться. Но брак с «поповной» в глазах его родни представился недоступным мезальянсом. Полетели телеграммы с воспрещениями женитьбы, с проклятиями. В свою очередь и отец невесты — священник Илья Ясеновский — немолодой уже и тогда вдовец, большой оригинал, даже чудак, но человек удивительно кристальной души, пользовавшийся общим уважением и любовью многих среди бобровцев (он умер в весьма преклонном возрасте в конце 1902 года, и похороны его привлекли толпу подгородных крестьян и слобожан, которые называли его: «наш мужицкий батюшка») оскорбился нежеланием каких-то «хохлацких дворянчиков» принять его дочь в свою семью. Он тоже воспротивился браку моей матери. Но молодые люди остались непреклонными и повенчались. Я была первым ребёнком, родившимся от этого брака. Вскоре после моего рождения отец оставил военную службу и уехал на свою родину, в Полтавскую губернию, где служил по дворянским выборам в течение многих трёхлетий. Мать моя не встретила в семье мужа хорошего к себе отношения. Совершенно незаслуженно, но к ней, нежеланной и незванной, относились свысока и несколько иронически, ей всячески давали понять, что она — чужая, «поповна», «попадья», кто-то низший, недостойный занятого им места... Мягкая, привязчивая и кроткая, она постоянно чувствовала себя душевно одинокой. И может быть, потому стала уделять много времени моему, главным образом, литературному развитию. Мне не было семи лет, когда она начала брать меня с собою в театр, и значительно раньше я знала на память лермонтовского Демона, Мцыри и Казначейшу, Полтаву и Братьев-разбойников Пушкина. Демонстрируя остроту моей памяти, мать заставляла меня читать наизусть перед изумляющимися (и, вероятно, проклинающими меня) гостями некрасовский — Мороз-красный-нос, Размышление у парадного подъезда, длиннейшие «гражданские» стихотворения Розенгейма и Курочкина... Она умерла в начале 1886 года, вскоре после родов, ещё совсем молодой женщиной. Мы успели перечитать вместе с нею всего Тургенева, Анну Каренину, Войну и мир, некоторые отдельные произведения Гончарова, Писемского, Щедрина, Шеллера-Михайлова, Атавы-Терпигорева. После смерти матери я продолжала читать всё, что ни попадалось под руку, уже без всякого руководства со стороны взрослых. Моя приверженность к литературе крепла и разрасталась, но, собираясь в Киев в 1889 году, я не отваживалась даже и мечтать о литературной работе...

В Киеве мне повезло.

Совершенно случайно и непредвиденно судьба столкнула меня с влиятельным киевским архитектором, Владимиром Николаевичем Николаевым. (Он скончался в звании академика архитектуры 11 ноября 1911 года и похоронен в Киеве на Аскольдовой могиле.) Видный общественно-городской деятель, местный епархиальный архитектор, киевский домовладелец и постоянный гласный киевской думы, он занимался также частными архитектурными работами. По его проектам и под его наблюдением возведены были в Киеве десятки общественных и частных зданий. Некоторые киевские улицы застроены сплошь В. Н. Николаевым, и он, бывало, шутя говаривал, что по справедливости следовало бы хотя одну из таких улиц назвать в честь его Николаевской. Уроженец Петербургской губернии, В. Н. Николаев попал в Киев в второй половине семидесятых годов. Он был учеником известного специалиста по церковным сооружениям профессора архитектуры Бернгардта. По рекомендации Бернгардта на В. Н. Николаева возложено было наблюдение над работами по укреплению и окончанию Владимирского собора, давшего серьёзные трещины. Собор перед тем стоял много лет недостроенным, а затем к 1884-му году укрепление его было закончено, надстроен главный купол и повешены колокола.

Пока достраивался Владимирский собор, В. Н. Николаев успел акклиматизироваться в Киеве, сжился с этим городом. Когда мне довелось встретиться с ним, он отзывался о себе, как о киевском «почти старожиле», имел собственный дом на Лютеранской улице, пользовался немалым влиянием.

Очень мягкий в обращении с людьми, тогда ещё нестарый (лет сорока с небольшим) местный деятель, шатен, невысокого роста, худощавый, с маленькими руками и ступнями ног, с благообразным лицом и продолговатой каштановой бородою, он говорил негромким голосом, скорее был молчалив, чем разговорчив и обладал манерами деликатного, но слегка застенчивого от природы человека. Однако умел доводить всё начинаемое им до конца, не отступая перед препятствиями или неудачами, и там, где, по его мнению, требовалось проявлял достаточную твёрдость. Он скуповат был на обещания, зато, если обещал что-нибудь, на его слово можно было положиться.

Он принял живое участие в моей судьбе, и сам вызвался помочь мне в деле приискания заработка. Узнав о моем тяготении к литературе, В. Н. Николаев сказал: «Что ж... Испытайте сперва себя в этой области. Всегда надо начинать с того, к чему у нас наибольшее влечение. Хотите я устрою вас писать в газете?» И он рассказал мне, что лишь недавно достроил дом профессору политической экономии Афиногену Яковлевичу Антоновичу, который издаёт и редактирует газету «Киевское Слово», что новым домом своим профессор Антонович, по–видимому, очень доволен... И что если он, В. Н. Николаев, побывает у Антоновича и попросит его обо мне, Антонович, вероятно, не ответит отказом.

Этот проект привёл меня в восхищенье. Хотя «Киевское Слово» мне никогда не доводилось читать и видеть (в те времена железнодорожное сообщение полтавского района с Киевом было кружное и длительное, так что в Кременчуге, например, киевские газеты получались одновременно с московскими, а потому и не пользовались распространением), но одна мысль, что я вдруг стану литератором, что меня, мои строки будут печатать в какой-то «профессорской» газете... — это представлялось мне прельстительным безмерно. Страшно было только, как бы заманчивая мечта не рассеялась бесследно перед действительностью, не оказалась неосуществимой... И я боязливо спросила у Николаева: «А как вы думаете, сумею ли я?» — «Научитесь, — последовал уверенный и подбадривающий ответ. — Сперва ведь с репортажа верно начнёте? Мудрость — небольшая». Дня через два после того В. Н. сообщил мне: «А наше с вами налажено дело. Вчера я был у Антоновича и так расписал вас, что он даже заинтересовался вами. Ему, оказывается, нужны репортёры. Идите завтра к нему. И вот отдайте это письмо: я тут ещё раз напоминаю о моей просьбе. Его новый дом на Большой Владимирской улице. Как раз против Золотых ворот. Найдёте?» — «Найду!» Я не знала, как благодарить Николаева.
{{---|width=5em}}
На утро я очутилась у Золотых ворот с письмом В. Н. Николаева, адресованным «профессору Афиногену Яковлевичу Антоновичу». Против Золотых ворот стоял новенький многоэтажный дом из жёлтого киевского кирпича с темно-красной аркой над воротами в средине переднего фасада. Слева от ворот, над входной с улицы дверью, была вывеска: «Контора и редакция газеты «Киевское Слово». В. Н. Николаев объяснял мне, что войти нужно в левый подъезд под аркой, подняться по лестнице во второй этаж, и там направо будет дверь в квартиру А. Я. Антоновича, а налево — в его кабинет, где он работает. В эту левую дверь надо постучать три раза... и затем моя судьба будет решена так или иначе. Если же стукнуть один раз или застучать более трех — дверь не отворят... Я выполнила всё, как было предписано. На мой осторожный троекратный стук щёлкнул ключ в замке, и передо мной предстал «Афиноген Яковлевич», о котором так много передумала я за последние дни и ночи. Увидев меня, он поспешно запахнул на себе серовато-тёмное пальто, надетое без жилета, на мягкую рубашку. Он был далеко нестарый, довольно рослый, крепко сложенный, уже начавший полнеть, с негустой, растущей лишь на подбородке тёмной бородой, с волнистыми, длинными и немного всклокоченными волосами. Лицо приятное, несколько заплывшее; превосходные зубы, чисто-малорусская, лукаво-насмешливая улыбка и лукаво-проницательный взгляд наблюдательных глаз, которые глядели на всё кругом, будто никому не доверяя.

— Вы — профессор Антонович? — робея, но преодолевая геройским усилием воли робость, спросила я у Афиногена Яковлевича.

— Я, — ответил он, всматриваясь в меня своими недоверяющими глазами.

— С вами говорил обо мне Николаев... Архитектор... Владимир Николаевич.

— Ах, это вы? Войдите, — произнёс он, протягивая мне руку, и отступил в глубину узко вытянутого кабинета, из которого выходил большой балкон на улицу. — Присядьте.

Мы сели.

— А я подумал про вас, не гимназистка ли? — признался Афиноген Яковлевич.

Я объяснила ему, что уже не гимназистка, и отдала письмо Николаева.

— Я помню, — памятливо кивнул головой мой собеседник, беря у меня письмо, но не читая его. — Ваша фамилия, кажется, Меньшикова? А зовут вас Варвара Николаевна?

И он принялся расспрашивать у меня, кто я, откуда, как очутилась в Киеве, какое отношение имею к В. Н. Николаеву?

Ответить на эти вопросы было очень нетрудно. Но тут пришлось бы коснуться моих семейных и домашних дел, говорить о которых, да ещё с незнакомым человеком, мне было неприятно. И я отвечала уклончиво, отрывисто, неопределённо. Будто удовлетворяясь моими ответами, А. Я. несколько раз повторил: «Ага!» и наклонял при этом голову, как учитель на экзамене.

Он, кажется, отчасти не поверил мне, но прекратил расспросы. Потом, словно примиряясь с чем-то, в сущности неособенно важном для него лично, заметил после паузы:

— Итак, вы желаете работать в газете? Я — рад. Вы, кажется, энергичная. Из вас репортёр может выйти. Мне нужны репортёры. Но репортёру необходимы знакомства. А у вас нет знакомых в Киеве? Ну, да не беда. Познакомитесь. Вон вы как храбро познакомились со мною. Да и Владимир Николаевич может дать вам много сведений для хроники. Вы его попросите, пусть даёт обо всём, что только ему известно на первых порах. Он человек осведомлённый.

— Так вы позволите мне надеяться?.. — начала было я, но А. Я. не дал мне докончить.

— Чего там: надеяться? — протянул он. — Самое пустое занятие — надежды. Никогда не следует терять на них время. Надо действовать, а не надеяться. Тогда всё преодолеете и во всём успех будет. И теперь — идите прямо, без проволочек и начинайте работать. Начните хоть с мирового суда покуда. Что у нас за день сегодня? Ага... Это в третьем участке. Вы Киев знаете?

— Немного.

— На Подол попадёте?

— Попаду.

— А там выйдете на Александровскую площадь и спросите у городового, где камера мирового судьи 3-го участка. Он в собственном доме: Коробка, Пётр Федорович. Войдите в камеру и слушайте дела. А после напишите о том, что найдёте интересным, и принесёте мне. На завтра и напечатаем, если пригодится.
— На завтра? — радостно всколыхнулась я.

— На завтра, разумеется. Газетный материал нельзя мариновать долго. Чем быстрей, тем похвальнее.

— Так я пойду, — сказала я, вставая.

Антонович остановил меня.

— Ааа... вашего адреса у меня нет. Куда же прислать вам завтра газету? Мы всем сотрудникам посылаем.

Меня даже в жар кинуло от удовольствия: уже я — сотрудник? И как легко, как скоро.

— Мало-Васильевская, 28, дом профессора Сидоренко, — назвала я свой адрес.

— Вы всё к профессорам попадаете, — пошутил Антонович. — Но, может, я у покойного Сидоренка встречался с вами? Что-то мне ваше лицо знакомо очень?

— Нет, я не бывала никогда у Сидоренка.

— Гмм... Удивительно. Но я вас как будто где-то видел.

А. Я. достал из кармана пальто табакерку, похлопал пальцами по её крышке, открыл, собираясь понюхать, и шутливо протянул табакерку.

— Не хотите ли? — предложил он мне.

— Нет. Благодарю.

— Не нюхаете? Напрасно. Это голову весьма освежает. И для глаз весьма полезно. А репортёру зоркость глаз и свежесть головы — прежде всего. Репортёр с плохими глазами — репортёр скверный. Не на своём месте. Нюхайте табак, чтобы лучше всё видеть.

— Но я и без того всё вижу.

— В самом деле? У вас хорошее зрение?

— Отличное.

— Это хорошо. Да! А мы ещё не условились насчёт гонорара. Ну, гонорар у меня всем одинаковый: три копейки. Только одному «Игле», Павлику Андреевскому, — плачу больше. Остальным всем три копейки. Три копейки получите и вы.

— Как три копейки! — испугалась и не поняла я.

— Три копейки за печатную строчку в тридцать букв. Петита или корпуса — одинаково, — пояснил он.

Для меня это всё же оставалось мало понятным, и я попыталась предложить А. Я. мои условия.

— А может, вы лучше назначите мне определенное жалованье? Хотя бы самое небольшое? Мне много не надо.

— А сколько же вам, примерно, надо?

— Ну... рублей сорок. Не больше.

Он пристально-пристально глядел на меня, будто определяя, притворяюсь ли я, или действительно не понимаю своих выгод?

После засмеялся и сказал:

— Да вы что же обсчитываете себя? Вы не обсчитывайте. При построчном гонораре получите не сорок рублей, а гораздо больше.

— Из трех копеек? — удивилась я.

— Из трех копеек, — подтвердил Антонович. — Вам один Николаев сообщит сведений больше, чем на сорок рублей в месяц.

Я не возражала, и мы простились.

А на другой день, рано утром, двадцать шестого сентября, когда я ещё лежала в постели, квартирная хозяйка постучалась ко мне со словами: «Тут вам газета»...

— Газета!?

Я бросилась к двери, схватила газету и долго не могла развернуть сложенный вчетверо газетный лист, до того дрожали от волнения руки. А потом долго искала и никак не могла найти свою заметку. Наконец увидела в хвосте местной хроники знакомый заголовок: «Нарушение санитарных правил». И стала читать, перечитывая снова и снова лапидарные строки: «Нарушение санитарных правил: 25 сентября в камере мирового судьи 3-го участка разбиралось дело домовладельца поручика Песоцкого, обвиняемого по 102 статье»... Здесь я допустила крупную ошибку, написавши вместо: «Устава о наказаниях» — «Уложения о наказаниях», но, читая, не улавливала своей оплошности, и заметка показалась мне великолепной.

Строки были мои, и они были напечатаны, и меня это радовало безмерно. В это ощущение авторского ликования врывалась лишь одна обидная и горькая боль. Сознание, что вот напечатаны мои первые строки, а мать, которая так беспредельно была бы обрадована этим, не видит и никогда не сможет увидеть моего выступления на поприще «литературы». О том же, что репортёрская заметка в провинциальной газете вовсе не та литература, пред которой преклонялись мы с матерью, я не думала нисколько, как не останавливалась мыслью и на том, что же представляет собою газета, где состоялось моё «выступление»? «Пресса», «напечатано». И ещё будут печатать ... всё, что я напишу... И меня будут читать в разных углах, самые разнообразные люди. Я же начну с хроники, а потом напишу что-нибудь «своё», настоящее... Это ли не писательство и не литература?

В. Н. Николаев согласился снабдить меня материалами для местной хроники и терпеливо стал диктовать мне разнородные заметки. И о городских делах, и о постройках церквей в киевской епархии, и о Владимирском соборе. Опытный деятель городского самоуправления, человек добросовестно-вдумчивый и обстоятельный, он знал киевскую жизнь и разбирался в местных вопросах, как редкий из коренных киевлян.

После отправились мы с ним в летний сад Купеческого клуба — тоже за сведениями для «Киевского Слова». Сад этот теперь принадлежит к числу красивейших достопримечательностей Киева. Там в лунные весенние вечера струнные оркестры состязаются с соловьями, а вид с площадки сада на Днепр, на Подол и Заднепровье один из лучших в живописном Киеве. Тогда же Купеческий сад был в периоде созидания.

В. Н. Николаев заведовал в нём всеми работами. Ажурно-воздушное летнее помещение Купеческого клуба было уже готово вчерне; но здание летнего театра и эстрады для музыки ещё пребывали в проектах. Планировались и приводились в порядок площадки сада и откосы, прокладывались дорожки, намечались места для цветников. Побывали мы в тот же день и во Владимирском соборе.

В соборе шла внутренняя отделка храма. Стены внутри церкви окружены были массою лесов и подставок, дающих возможность подниматься на какую угодно высоту. Иконостас ещё не был возведён и нельзя было приступить к его установке, пока стояли леса и подмостки. На полу собора, затрудняя свободный проход, лежало множество громоздких ящиков с мраморными частями иконостасов. Живопись почти вся была закончена, оставалось лишь немногое, и то не в главной части церкви, а на хорах. Из мраморных же работ пока удалось укрепить лишь наличники вокруг трех входных дверей.

Н. Николаев знал собор наизусть. Он повёл меня за собою, объясняя всё на пути.

— Как видите, — говорил он серьёзной, но быстрой скороговоркой, — храм состоит из трёх частей, или кораблей, говоря иначе. Средний — значительно выше двух боковых. Он поднимается в два яруса и имеет в средней части своей большой купол с шестнадцатью окнами. За этим куполом — главный алтарь.

Правду сказать, я плохо разбирала эти поясненья. А Николаев продолжал, увлекаясь архитектурными красотами собора.

— Каждый из двух боковых кораблей разделён хорами, так что представляет собою как бы два этажа. С отдельными окнами... Над хорами четыре купола. И в них...

Тут я чуть не со слезами призналась, что не в силах уследить за всем, о чём говорит Владимир Николаевич.

Он рассмеялся и, прекратив архитектурные сообщения, обратился к живописи.

— Живопись вся произведена на византийский образец. Здесь, в главном алтаре, вся работа выполнена Васнецовым.

Это я понимала и записала карандашом на бумажке (чтобы не забыть): «Васнецов».

— «В. М.», — подсказал мне инициалы Васнецова мой спутник. Я отметила: «В. М.».

— Тут, — продолжал Николаев, — в верхней полукруглой части главного алтаря — идущая по облакам Богородица с Младенцем Иисусом на руках. Высота фигуры 12 аршин. По бокам размещены летящие херувимы...

Потом смотрели мы изображение таинства евхаристии в нижней части алтаря. В середине — Христа с чашею и поочерёдно подходящих к нему с обеих сторон апостолов.

Николаев без запинки перечислял святых и отцов Церкви работы Васнецова.

— Василий Великий, Афанасий александрийский, Григорий Богослов, Иоанн Златоуст, Климент, папа римский, Николай Мирликийский, Антоний печерский...

У меня рябило в глазах, я не различала святителей и поражалась, как хорошо знает и помнит их Владимир Николаевич. Ведь их было так много — мне казалось, бесконечно много! — на церковных стенах...

— Глядите вверх, — говорил В. Н., останавливаясь среди собора под главным куполом. — Это Спаситель на тёмно-синем звёздном небе. Величина лика три аршина.

Я записала: «Спаситель на звёздном небе. Лик — 3 аршина».

Мы стояли перед работой Сведомского, изображающей над левой входной дверью собора Христа перед Пилатом. В. Н. объяснял мне:

— Здесь Сведомский удачно воспользовался мраморным наличником двери. Поместил поверх наличника окружённую перилами площадку. А по бокам, с обеих сторон церковной двери, у художника спускаются лестницы, на которых...

В это время к нам подошёл кто-то. Я оглянулась. С В. Н. здоровался господин с преждевременно поседевшими волосами и с молодым, породистым лицом. На красивом, свежем лице его особенно выделялись сверкающие глаза. Огромные, ясно-голубые, внимательно ко всему и ко всем приглядывающиеся, глаза эти словно взвешивали всё или производили какие-то иные вычисления относительно предметов, которые приходилось им разглядывать. Это оказался известный художник В. А. Котарбинский. Поляк по происхождению, он плохо говорил по-русски. Русское произношение его наиболее приближалось к русскому говору немцев, и понимать В. А. Котарбинского было довольно затруднительно.

В. Н. Николаев познакомил нас.

Дальше мы пошли осматривать собор втроём. Здесь же, в соборе, в помещении справа от главного входа (потом там крестили новорождённых детей) у Котарбинского устроена была его мастерская. В ней он писал не только на религиозные сюжеты, но и остальные свои произведения. Впоследствии мне приходилось видеть в этой «крестилке»: смерть Мессалины, Оргию времён упадка Рима, Поцелуй волны и иные известные полотна Котарбинского.

На хорах с левой стороны Котарбинский показал нам начатую с месяц назад и ещё незаконченную работу Сведомского: вознесение Христа на небо. Смотрели мы и предварительную разработку Васнецовского «Шествия праведников в рай». Рисунок был сделан на полотне в размере, уменьшенном против настоящего в два раза. На своём ломанном русском языке Котарбинский говорил нам:

— То вот... ангелы несут великомученицу Варвару и Екатерину. Это — Вера, Надежда, Любовь и София. То — праведный разбойник... А тут — Мария Магдалина. Этого же нового святого я не знаю, как зовут. Он только что написан, и Васнецов мне его ещё не представил.

После заговорили о том, что многие из киевлян позировали для изображения святых и ангелов собора.

— И многие далеко не святые, — лукаво усмехаясь, закончил Котарбинский. — Тут в ангелы всякие попадали дамы. И когда под старость киевляне придут сюда замаливать грехи свои... то встретят много знакомых... даже слишком знакомых женских лиц. Тогда вспомнят, может быть, о таких грехах своих... которые давным-давно были позабыты. Это имеет значение для покаяния. А для святого Петра Васнецов взял одного вашего коллегу, — обратился он ко мне. Но говорил он так плохо, что я едва понимала его.

В. Н. Николаев пояснил его слова.

— Для святого Петра позировал сотрудник здешних газет, Гошкевич, Виктор Иванович. Рыжеватый, с большой бородой, и лысый. Как раз подошёл в пору.

На следующий день я принесла Антоновичу ворох сведений для газетных заметок. Он расхвалил меня и мои материалы, а большой набросок: «Прошедшее и настоящее Владимирского собора» отложил в сторону и сказал:

— Это мы фельетоном пустим. Обстоятельный фельетон. Все перепечатают наверно. Владимирским собором интересуются. Потом повёл меня в нижний этаж дома, в редакцию, знакомить с сотрудниками. Миновали контору, большую комнату с входом прямо с улицы, без прихожей, и очутились в редакции, темноватой и длинной, заставленной столами, этажерками с газетами, шкафами. Здесь было многолюдно, но для меня все лица сливались в один общий облик, почему-то волнующий моё сердце неприятной и необъяснимой боязнью.

Антонович говорил обо мне:

— Вот у нас новый сотрудник. И кажется, будет хороший, хоть и барышня. Энергичный... В роде Я — на.

И он принялся рассказывать, обращаясь ко мне:

— Был у нас сотрудник Я. Репортёр — замечательный. Мы не сошлись с ним характерами. По некоторым причинам пришлось расстаться. Но, у-ух! хороший был репортёр. Не знаю, скоро ли появится другой такой. Очень хороший. Из-под земли выкопает, а достанет сведение, какого ни у кого нет. Раз на одном торжестве у князя N бумажку с речью из цилиндра вытащил. Князь приготовился держать речь, положил цилиндр перед глазами, глядь... а бумажки нету. Он туда, сюда, — нету. Ну, кое–что сказал по памяти, не то, не сё вышло. Не оратор он... Каждую речь напишет раньше, и то заикается, читая. Еле свёл концы с концами. А на утро речь целиком, во всей полноте своей в «Киевском Слове!» Чудесный был репортёр... И никогда с сотрудниками «Киевлянина» ничем не делился. Никаких репортёрских синдикатов не признавал. Ни одной строчки не передаст им, бывало. Не то, что другие... теперешние. А. Я. сокрушённо вздохнул и добавил иным, уже эпически-торжественным тоном:

— Да что: Я—н? У меня сам Сергей Юльевич Витте в «Киевском Слове» работал! Передовицы писал. И превосходные. Вы, барышня, Сергея Юльевича Витте знаете? — внезапно спросил он у меня.

— Нет, — ответила я с лёгким сердцем.

— Разве нет? — удивился А. Я. — Ну... когда-нибудь узнаете. О нём нельзя не узнать. Все узнают. Да ещё как!

Он достал из кармана табакерку с нюхательным табаком, пощёлкал по ней пальцами, открыл крышку, взял щепотку табаку и втянул её носом с видимым удовольствием.

— Ну... а куда же вы думаете направиться теперь? — обратился он ко мне снова.

— А разве ещё надо идти?

Я притащила так много хроники, что мне казалось, на сегодня этого более, чем достаточно. Но А. Я. сказал:

— Репортёру всегда куда-нибудь да надо идти. Не в одно, так в другое место. Ему никогда нельзя почить на лаврах.

— А куда же я теперь пойду?

— Желаете к вице - губернатору?

— За сведениями?

— Да.

— Хорошо. Пойду к вице-губернатору.

— У нас нет регулярных сведений из губернского правления. Надо, чтобы барышня организовала это дело. Иван Александрович, — сказал Антонович тёмно-русому господину в очках, сидевшему за отдельным столиком у входа в редакцию. Напишите на редакционном бланке удостоверение, что Варвара Николаевна — наша сотрудница.

Иван Александрович быстро настрочил удостоверение, приложил к нему редакционную печать и вручил мне. А Антонович рассказал подробно, как попасть к вице-губернатору. После он добавил:

— Вы, значит, наладите это... чтобы постоянно получать «Киевскому Слову» оттуда сведения?

— Попробую.

— Ну... час добрый.

Вице-губернатором был тогда в Киеве Александр Павлович Баумгартен; человек уже немолодой, любитель живописи и театра, покровитель художников, артистов и литераторов, называвший себя «другом прессы». Простой, вполне доступный, рыцарски-добрый, утончённо-вежливый и деликатный, он понравился мне с первых слов нашего знакомства. Он охотно вступил со мной в продолжительный разговор. А к просьбе моей организовать в губернском правлении систематическую выдачу сведений для «Киевского Слова» отнёсся сочувственно, но с оговоркой.

— Видите ли, — начал говорить он, потирая, как бы в затруднении, свой тщательно выбритый подбородок выхоленной рукой. — Собственно говоря, разрешить вам это официально я не могу. Мы — учреждение правительственное, у нас сообщать обо всём в газеты...ммм... как бы это сказать?. ну, не принято. Другое дело, например, в канцеляриях городского самоуправления. Там дела подлежат предварительному обсуждению в печати. У нас же... хотя у нас и нет никаких секретов, но... это не так удобно. Словом, если поставить вопрос на формальную почву, я с большим сожаленьем, но должен буду отказать вам. Это я вам говорю, как вице-губернатор, но лично я... я всегда был другом гласности, прессы и литераторов также. И всегда сердечно рад оказать им всяческое, доступное мне, содействие. А потому, если вы станете время от времени обращаться ко мне за сведениями... Понимаете? Лично ко мне, но отнюдь не в канцелярию губернского правления... я готов сообщать вам кое-что интересное для печати. Повторяю: я неизменный и давнишний почитатель и друг прессы.

Он тут же выразил желание продиктовать мне несколько заметок.

— Раскройте вашу записную книжку, — предложил он, — и пишите: «К вопросу о»...

— У меня нет книжки, — испуганно заявила я. — Попрошу у вас, если можно, кусочек бумаги. Самой простой.

— Нет книжки? — изумился он. — А где же вы отмечаете ваши материалы и записи?

— Да я пока так… по памяти. Или на бумажке. Ещё не успела купить книжку. Я ведь только позавчера сделалась репортёром.

Он весело засмеялся. Потом вынул из бокового кармана довольно толстую, изящную записную книгу в мягком и тонком кожаном переплёте. Раскрыл её, быстро вырвал несколько первых исписанных листков, бросил их на свой стол, а книгу с карандашом протянул мне, говоря:

— Позвольте сделать вам это маленькое подношение. Извиняюсь, что с изъяном, но вы не брезгуйте. У меня лёгкая рука. Я приношу людям удачу.

Я была смущена, но книгу, конечно, приняла. После он начал диктовать газетную хронику. Но едва я написала несколько строк, как он, заглянув в мою книжку, расхохотался от души и громко.

— Это вы всегда так крупно пишете? — удивился он. — Да вам не подойдёт никакая записная книга при таком размахе.

— А что же мне делать? — возразила я. — Это мой почерк.

— Очень твёрдый почерк, — шутливо заметил он. — Решительный и своеобразный, словно у Бисмарка или у Льва Толстого.

— У Льва Толстого? — обрадовалась я. — Славу Богу, что хоть почерк похож.

Он опять засмеялся и продолжал диктовать уже без перерывов. А расставаясь со мной, сказал на прощанье:

— Отныне, следовательно, вы у нас — в роли «Общественного мненья?» Вам известно, что это за «Общественное мнение»? Видели, как оно бродит всюду, пощёлкивая бичом?

Я не поняла его. Оказалось, он говорил об «Общественном мнении» из Орфея в аду, оффенбаховской оперетки, которой я тогда не знала.

Он продолжил:

— Я так и буду называть вас: «Общественное мненье». Вы позволяете? Отлично. До свиданья. Помните же, что я — друг прессы. Если встретится какое недоразумение, затрудненье, препятствие... обращайтесь ко мне. Что могу, всегда сделаю. Представителям прессы я сердечно рад оказаться полезным.

Торжествующая и радостная, прибежала я в редакцию.

— Ну, что? — вежливо спросил у меня редакционный секретарь, Иван Александрович. — Добыли что-нибудь у Баумгартена?

— Есть! — крикнула я, потрясая записной книжкой. — Шесть заметок. Сам продиктовал. И книжку подарил. Свою, записную.

— Кто?

— Вице-губернатор.

— О! недурно для начала.

Пришёл А. Я. Антонович и, точно испытывая дальнейшую мою пригодность на амплуа репортёра, сказал мне:

— А вечером в субботу вы пойдите в университет. Там заседание юридического общества. Доклад Змирлова о торговой несостоятельности. В VI аудитории. Надо прослушать и написать отчёт. Напишете?

— Попробую, — ответила я на этот раз совсем робко. Слова: университет, аудитория, доклад и торговая несостоятельность не на шутку устрашили меня.

— Вот хороший ответ, — подбадривал меня Антонович. — Никогда не говорите: нет, не могу, не умею. И тогда всё сможете, всё осилите, всё сумеете.

Он ушёл.

Я продолжала переписывать вице-губернаторские сообщенья. За длинным столом в редакции сидели ещё несколько сотрудников, имён которых я пока не знала. Один из них — сравнительно пожилой — с густой и большою рыжей бородой, с прямыми, длинными, темно-рыжими волосами дописал мелким почерком узкую полоску бумаги, поднял голову и уставился на меня зелёно-голубыми, насмешливыми глазами. Холодновато-поучительным тоном и очень свысока он сказал мне:

— Только вы смотрите, пишите толковее и поосторожней. А то наврали, напутали в заметке: «нарушение санитарных правил»... а из-за вас и мне, как корректору, нахлобучка.

— Как наврала? Как напутала? — едва выговорили я в волнении.

— А так, что вместо: «по 102-й статье Устава о наказаниях» вы написали: «Уложения о наказаниях». А я читал ночную корректуру и не заметил. Мне и влетело из-за вас от «Афиногена». Сам ведь редактировал в рукописи и пропустил тоже... а на меня окрысился.

Я огорчилась чуть не до слёз. Видя мою обескураженность, всегдашний редакционный миротворец, секретарь Иван Александрович, примирительно вступился за меня.

— Есть о чём толковать, — кротко сказал он мне в утешенье. — Это — пустяк. Все так и поймут, что тут описка. Или корректорский недосмотр, опечатка. Варвара Николаевна — новичок в газетной работе. И не юрист притом.

— А заседание юридического общества вести будет? — раздражённо заметил пожилой сотрудник.

— Ну так что же? — возразил секретарь — Если что не так, мы исправим. Юрист зато я. И Афиноген Яковлевич также.

— Тогда не взваливайте впредь на мою голову чужих ошибок.

— На вашу голову можно взвалить. Вы — газетчик опытный. Вон — и в «Заре» и в «Киевском Телеграфе» ещё работали. К вам иные требованья.

— Э! — махнул рукой опытный газетчик. — Не бабье это дело репортёрством заниматься. Хоть Афиноген там и толкует про американок и прочее... а в газете — бабе не место.

— И очень даже место, — не сдался и на этот раз мой заступник. — Американки - репортёры работают не хуже мужчин.

Моё приподнято-радостное настроение погасло. Но я старалась сделать безразличное лицо, чтобы не проявить, до какой степени обескуражили меня тон и слова опытного сотрудника.

Впоследствии я узнала, что фамилия его С—ский. С. (ныне он давно уже покойный) вёл отчёты о заседаниях городской думы и служил корректором при типографии Антоновича. Он владел небольшим домиком где-то на окраине города; в местных газетах работал издавна и считал себя несравненным знатоком вопросов, касающихся городского самоуправления. О себе, как о литераторе, был преувеличенно-высокого мнения. Кажется, он искренно полагал, что писать думские отчёты и о «городских» делах — это дано не каждому. Теперь его шокировал самый факт моего появления в редакции. Ему представлялось, что я одним уже участием своим в составлении местной хроники как бы роняю престиж опытности, независимости и осведомлённости самого С., работавшего и в «Заре» и в древнем «Киевском Телеграфе»... А тут ещё в числе известий, сообщённых мне накануне В. Н. Николаевым, многие заметки касались именно городских дел. Освещены были они с полным знанием трактуемого предмета, и Антонович, любивший поддразнивать своих сотрудников и «сбивать с ним спесь», преувеличенно расхваливал мою хронику в редакции... Это уже была форменная конкуренция. Сама того не понимая, я вторгалась в область, которую С. считал неотъемлемо своею и только своею. Подзадорило его не в мою пользу и заступничество секретаря редакции.

— Да уж Иван Александрович, известный дамский угодник, — иронически заметил С. и принялся рассказывать анекдот «об одном еврейском мальчике».

— Пришёл еврейский мальчик на приёмный экзамен в училище. Вид у него смышлёный, но самоуверенный, и это раздражает учителя. Учитель спрашивает у него: «Ты задачи решать умеешь?» — «Могу, я всё могу гиспадин учитель». — «А басни знаешь? — «И басни могу». — «А таблицу умножения?» — «И таблицу». — «А диктовку напишешь?» — «И диктовку напишу. Я всё могу, гиспадин учитель!» Учитель, рассердившись, нарочно выбирает диктовку потруднее. — «Ну, пиши: «напрасно пленник безнадёжно к аула жизни привыкал»... Ученик шустро прислушивается к незнакомым для него словам и пишет наугад, но не колеблясь: «Напрасно ленник безнадёжник к уломше жизни привыкало»... Учитель, проверяя тут же диктовку, говорит ему: — «Эх, ты! Сам ты «уломша!». Бестолочь написал какую! А ещё хвалился: «Я всё могу, господин учитель». Тогда ученик с глазами, полными слёз, «шмаргая» носом, отвечает: — «Я - я - я... всё - о... мо - огу - уу... гиспадин учитель... то - оль - ки - и... всё - о... пло - о - охо - о!»

В редакции смеялись.

С. кончил и, будто ненароком, глянул на меня. Но я и без его красноречивого взгляда понимала, почему вспомнил он о своём еврейском мальчике.

Надолго потом сохранилось у меня к С. остро-неприязненное чувство.

Среди сотрудников «Киевского Слова» оказался ещё один, которого возмутило моё появление. Это был старый киевский поэт Аристов — чудак и нелюдим, ненавидевший и старательно избегавший женщин. Он издал когда-то в Киеве книжку своих стихотворений, с которыми мне так и не случилось ознакомиться, а при мне писал в «Киевском Слове» судебные заметки из камер мировых судей. В редакции от всех сторонился и хронику свою строчил обыкновенно в конторе за одним из столов, который освобождался к четырём часам дня. Он тоже был обижен моим вторжением в его область, да и не угоняться было ему за мною по мировым судьям. Хотя нас познакомили, но при встречах он не кланялся, а делал вид, будто не примечает или не узнает меня. Вскоре он перешёл в число сотрудников «Киевлянина», но и там проработал не долго и поступил корректором в городскую думу, а потом спустя непродолжительное время скончался. Позже, когда я начала ходить в городскую управу за газетными сведениями, он, завидев меня, поспешно и неприязненно отворачивался, будто боясь, как бы я не подошла к нему, не заговорила. И за глаза называл меня презрительным местоимением: «эта»... Одинокий и бездомный, он умер, как и жил, уединённо, незаметно и тихо. Как-то, не видя его долгое время, я спросила у управского секретаря: «А где Аристов? что его не видно? Не болен ли?» — «Эге. Его и похоронили уже. Больше недели, как помер».

Мне пришлось писать его некролог, и тут только поняла я, что моё появление выжило его из «Киевского Слова».
{{---|width=5em}}
Субботнее заседание юридического общества было для меня тяжёлым испытанием. Особенно вначале. Я жестоко боялась спасовать и заранее порешила, выслушать всё с таким вниманием, на какое только способна голова моя. А дальше, если ничего не пойму в заседании, — решила откровенно заявить в редакции, что реферат Змирлова оказался мне не по силам.

Гулко раздались мои неуверенные шаги по широким, неясно освещённым коридорам, ведущим от «профессорского» входа к VI-й аудитории. Университетские служители указывали мне путь, у входа в VI аудиторию стояли вешалки для верхнего платья. Я разделась и, войдя в аудиторию, заняла место на второй скамейке обширного амфитеатра. Было ещё рано, потом стали собираться юристы, члены общества и кое-кто из публики. Престарелый Демченко открыл заседание, и начал читать доклад К. П. Змирлов (ныне сенатор гражданского департамента, а тогда член киевской судебной палаты), известный своими печатными трудами в юридической литературе. Кто читает, я не имела понятия, имя К. П. Змирлов — ничего мне не говорило. Я видела лишь высокого, представительного господина, корректно одетого в штатское платье с чуть начинающейся проседью, с приятным голосом и приятно-медлительной манерой чтения. Он излагал свои замечания на «Проект устава о несостоятельности». Я вслушивалась в его слова так напряженно, что в голове у меня начало разрастаться ощущение физической боли. Опасения, что я ничего не пойму, постепенно исчезали. Референт говорил о сущности системы, принятой проектом устава о несостоятельности, освещал слабые места и недочёты каждой главы проекта. Я это понимала и сделала кой-какие записи в великолепной вице-губернаторской книжке. О том, что докладчик находил непригодными правила проекта, определяющие торговую и неторговую несостоятельность, что некоторые из статей проекта неприменимы к существующим условиям русской жизни, что они требуют значительных изменений и поправок... Особенно строго критиковал референт правила о подсудности конкурсных дел, распределяемых по проекту между окружным судом и мировыми судьями. Помимо того, проект стоял за учреждение должности особого судьи по конкурсным делам — комиссара, а докладчик находил деятельность комиссаров неприменимой к русской жизни, но высказывался и против мировых судей в конкурсных делах...

Когда он кончил, ему стал возражать небольшой, толстенький человек с некрасивым лицом и крупной не по росту головой. Оппонент заговорил горячо, легко, уверенно, с яркой образностью речи, с красивыми повышеньями и понижениями голоса. И едва он заговорил, в аудитории точно посветлело». — «Кто это?!» поспешно спросила я у сидевшего рядом со мною студента: — «Лев Куперник», ответил студент. — «Тот известный?» — «Он самый». Куперник отстаивал поручение конкурсных дел мировым судьям и спрашивал: если мировым судьям поручаются гражданские дела, то почему не могут быть поручены и конкурсные? Прения затянулись, их пришлось отложить до следующего заседания. У меня же созрел такой вывод: чтобы писать газетные отчёты о неведомых доселе предметах, надо быть очень внимательной и так вслушиваться в рефераты и прения, чтобы заболело в голове...

В. Н. Николаев строил церковь в Рубежовской колонии для малолетних преступников, кроме того, он был членом комитета, ведающего дела колонии, и предложил мне осмотреть колонию, чтобы написать потом о ней в «Киевском Слове». В тёплый осенний день мы с ним поехали в Рубежовку, находящуюся по Житомирскому шоссе, довольно далеко за городом. И там встретились с вице-губернатором, А. П. Баумгартеном, который был председателем Рубежовского комитета. А. П. Баумгартен смотрел на Рубежовку, как на своё излюбленное детище, и много сделал для этого учреждения. Он чаще всех навещал колонию, заботился о ней везде и всюду. Встреча в Рубежовке укрепила моё с ним знакомство. Он показывал нам с В. Н. Николаевым колониальные мастерские и классные помещения. А попутно сообщал детальные сведения о текущих делах колонии, о её материальном положении, об административном устройстве. Мы осматривали молочные фермы и сепараторы, две скирды ржи на гумне, стоги овса и сена, — результаты ученических полевых работ того года. Смотрели пожарные инструменты и фис-гармонию, недавно приобретённую для уроков пения. В мастерских и на ферме мальчики встречали Баумгартена улыбками. Видно было, что его хорошо знают и не боятся. На дворе у сапожной мастерской он показал нам самого интересного из воспитанников колонии. Это был мальчуган с громкой королевской фамилией, которою он чванился. Живя на свободе, он постоянно убегал от отца, любил приключения и путешествия; в критические минуты прибегал к искусной и хитро-сплетённой лжи и, наконец, попался в краже, после чего очутился в колонии. Он жил в колонии около года.

— Ты каким же ремеслом занимаешься? — спросил у него В. Н. Николаев.

— Я — сапожник, — не без гордости ответил мальчик.

— Что же сапоги умеешь чинить?

— Это латки-то класть! Нет... ещё не умею. Я больше дратвою занимаюсь.

— А читать умеешь?

— Читать тоже умею.

И он прочитал из поданного кем-то учебника фразу: «Племена собирались в шайки»...

— Ты знаешь, что значит: племена?

— Никак нет.

— А что такое шайка? знаешь?

Мальчик словно обрадовался.

— Шайку — знаю. Это... когда... мно-ого!

И он сделал рукой образный, но неопределяемый словами жест, а глаза его сверкнули, как от приятного воспоминанья о чём-то дорогом и хорошо-знакомом.

Окружающие воспитанники сочувственно улыбались.

Один из воспитателей заметил, что питомец с королевской фамилией любит драться и пристаёт с кулаками чуть не ко всем товарищам.

— Ты что же со всеми дерёшься? — обратился к нему А. П. Баумгартен. — Разве у тебя нет такого товарища, которого бы ты не бил?

Мальчик на минуту задумался, отрицательно покачал головой и сказал:

— Такого нету.

Потом дал слово, что больше не будет драться, а вместо того усерднее позаймётся дратвою.

— Смотри, — сказал ему Баумгартен. — Сдержи слово. Не то, — он указал на меня, — вот эта молодая особа напишет в газетах, что ты драчун. Она вот здесь всё рассмотрит. И потом про всё, про всё расскажет в газетах.

Мы довольно далеко отошли от мальчугана, когда он нагнал нас и, поравнявшись со мною, попросил негромко:

— Не печатайте вы мою фамилию!

— Что такое? — переспросила я.

Оказалось, он просит не называть в печати его фамилии, потому что родные у него «все — хорошие люди», и им будет обидно, если «все» прочтут в газете об их родиче, сидящем в «Рубежовке».

Стояла особенно тёплая осень, какой давно не помнили киевляне. На цветниках колонии ещё пестрело много цветов. Их щедро нарезали для нас в таком огромном количестве, что мы не знали, куда девать цветочные вязанки.

Обратно в город поехали мы втроём в вице-губернаторской коляске, а свой фаэтончик В. Н. Николаев отправил с кучером. Меня подвезли до моей квартиры и, прощаясь, А. П. Баумгартен снова напомнил, что он «друг прессы», чтобы в трудные минуты жизни я без церемонии прибегала к его содействию или влиянию. Его слова не были пустой, любезной фразой. При дальнейшем нашем знакомстве он с полным бескорыстием и с удивительной охотливостью оказывал мне множество услуг, выручал из всяких бед и напастей. Какими только просьбами не доводилось тревожить мне этого доброго человека. Он часто строчил рекомендательные письма, открывавшие мне двери, наглухо закрытые для других репортёров. В театре, в концертах, на разных торжественных собраниях он умышленно афишировал своё дружелюбное ко мне отношение, бывал со мною демонстративно внимателен и любезен. И это не раз помогало мне в таких делах и начинаньях, которые многим казались на первых порах совсем безнадёжными... В городе он считался тонким знатоком в области искусств. В сфере музыки, живописи, театра и даже литературы к его мнениям прислушивались, их повторяли. Должно быть, потому-то по-меценатски настроенный Баумгартен и называл себя другом артистов, литераторов, художников. Мне известны случаи, когда он со всею готовностью, иногда по собственной инициативе, приходил на помощь представителям этих профессий, — мужчинам или женщинам безразлично. Если же к нему кто бы то ни было обращался с просьбой, он не любил отказывать, и сам приходил в дурное настроение духа, когда отказ вызывался неизбежностью. А. П. Баумгартен очень был привязан к Киеву. Впоследствии он уехал на пост волынского губернатора в Житомир, кажется, не совсем охотно. Там А. П. прожил не долго. Он скончался почти внезапно, от случайного заражения крови, и завещал похоронить его в любимом им Киеве, на Аскольдовой могиле.

Тогда же — на первых порах моих репортёрских выступлений — познакомилась я и с Иваном Степановичем Искрой, киевским мировым судьёй 5-го участка. Кто не знал в те времена в Киеве Ивана Степановича Искры? Весёлый эпикуреец, большой сердцеед и, в свою очередь, большой почитатель женщин (кажется, решительно всех без исключения), занимательный собеседник и неподражаемый анекдотист, он имел прочные связи во всех слоях киевского общества. Уголовно-полицейские дела слушались у него по четвергам. В один из четвергов попала и я в его камеру, которая помещалась на демократической Мало-Владимирской улице, в недорогой квартирке. Было уже около 12 часов дня, публика плотно наполняла тесную камеру, злилась на бесплодную потерю времени, скучливо и досадливо ворчала, а мировой судья ещё не показывался. Мне объяснили, что он живёт не здесь, а в аристократической части города, в Липках, и что запаздыванья к разбору дел — это его «всегдашняя повадка».

— Потому что, — пояснил мне говоривший, — Искра днём спит, а ночью «гуляет» (в смысле, веселится, развлекается).

Ждать было неприятно. В камере злословили судью, его хронические запаздыванья, манкированья делами. Наконец, кто-то подъехал к подъезду, промелькнув перед окнами.

Раздались голоса:

— Явился. Слава тебе, Господи!

В камеру торопливо вошёл из прихожей высокий худощавый человек с лёгкой проседью, с небольшой, закруглённой бородкой и пышными, нависающими над полным ртом, усами. У него было довольно красивое, но уже значительно помятое лицо, большие, слегка выпуклые глаза его часто посмеивались, озаряемые отсветом какого-то своеобразного лукавства и юмора. Он был изящно одет и немного прихрамывал на ходу, хотя двигался легко и быстро. Эта хромота была у него благоприобретённая. Не знаю, при каких обстоятельствах, но как-то однажды в него стреляли. Пуля попала в ногу, и последствием выстрела осталась лёгкая хромота. Когда спрашивали у И. С. Искры: «Кто стрелял?» Он отвечал полуюмористически: «Женщина, конечно. Это мне за мои доблести». И больше никогда не распространялся по этому поводу, хотя вообще отличался неудержимой болтливостью.

В камере публика окружила его беспорядочной толпой. Началась бестолковая, шумная и суетливая подача прошений.

Судья принимал прошения стоя. Время от времени он вопросительно поглядывал на меня через головы своих просителей. Потом, собрав принятые бумаги в груду, передал их секретарю. А сам, не садясь за стол, выступил несколько вперёд и предупредительно обратился ко мне:

— А вы по какому изволили пожаловать делу?

Я не ждала этого и растерялась.

— Я?. по своему.

Он, улыбнувшись, повторил:

— Не сомневаюсь. Но по какому?

— Да я не по делу. Я — сотрудница «Киевского Слова», и пришла...

— Ах! Так это вы и есть «Общественное мненье?» бурно обрадовался он. — Слыхал, слыхал, как же. Очень рад встретиться. И видеть вас, наконец, у себя. Позвольте представиться: Искра, Иван Степанович.

Мы познакомились.

Публика ждала разбора дел, а И. С. рассказывал, где и от кого довелось ему слышать обо мне. И что он уже обижаться начал: как же это так, «Общественное мнение» всюду бывает в городе, а к нему не заглянуло ни разу?

После он вышел в соседнюю канцелярию, о чём-то пошептался с секретарём и, лишь вернувшись, приступил к разбору дел.

Дела слушались у него оригинально, как ни у кого другого. Эмблему судейской власти — цепь судьи, он на себя не возлагал, а оставлял её лежать на столе, рядом с бюваром. Свидетелей в отдельную комнату не удалял, но вызывал к допросу всех одновременно. Они толпились у судейского стола, горячо и шумно излагая свои показания, вступая в препирательства друг с другом и с обвиняемыми. Перебивали один другого, захлёбывались, возмущались, спорили, укоряли, воздевали кверху руки, потрясали кулаками... Иван Степанович сообразительно вслушивался несколько минут в их препирательства и говорил, помахивая рукой:

— Довольно, довольно... Уже я вижу, в чём дело...

И уходил в свой кабинет для написания приговора.

Он, видимо, тяготился необходимостью просиживать по несколько часов в душной камере, а потому, как школьник, пользовался каждой удобной возможностью побывать в канцелярии или у себя в кабинете.

Разобравши с непостижимой быстротой больше десяти дел, он вдруг поднялся с места и заявил:

— Суд удаляется завтракать. И просит прессу (тут последовал поклон в мою сторону) и адвокатуру разделить с судом его трапезу, перекусить чем Бог послал.

Адвокатура, в лице двух-трех частных поверенных, направилась за судом... Суд оглянулся через плечо и, видя, что я растерянно гляжу, не зная, как быть, повторил слегка укоризненно:

— А пресса?

И застыл на пороге камеры в позе, указывающей мне путь — впереди «суда» — к завтраку.

Завтракали долго в обширном кабинете «суда» (кабинет был больше камеры), убранном уютно и не без изящества. «Суд» весело болтал за завтраком, почти не умолкая. А меня угощал — помимо припасённых в большом количестве конфет — гиперболическими восхваленьями, которые имел привычку расточать перед всеми, встречающимися с ним женщинами в возрасте от 10 до 60 лет...

Кажется, И. С. пользовался немалым успехом у киевлянок. Но и к неудачам своим в этой области относился весьма философически и сам же первый трезвонил о них повсюду, объективно добавляя:

— Э! Что делать? Я — философ.

По этому поводу один из приятелей его, типичный помещик малоросс, сложил на полурусском, полуукраинском языке забавную песенку с рефреном:
{{центр|
Бо всяк Искру знае,

Що вин хвылозоп.
}}

А местный поэт и представитель киевской золотой молодёжи. Василий Т. (впоследствии печально закончивший свою карьеру ссылкой в Сибирь за подделку векселей от имени известного врача и профессора Н. А. Хржонщевского), упоминая в своих шуточных произведениях И. С. Искру, постоянно прилагал к его имени эпитет: «пламенный».

«И Искра - пламенный... хоть в пепеле друзья». И. С. был интересен, как собеседник. Он любил рассказывать разные занимательные истории. Рассказы его часто носили весьма фантастический характер, хотя и выдавались за подлинные события реальной жизни. Но интересны и ярки были они всегда неизменно. И. С. Искра по доброте своей оказывал мне неисчислимо много услуг по части добывания хроники. Не надеясь на свою, как он называл, «дырявую» голову, он завёл особую крошечную книжечку, чтобы отмечать в ней всё интересное для газеты, о чём (при многочисленности и разнообразии знакомств его) ему часто доводилось узнавать из первых рук. Когда назревало что-нибудь «новенькое» в городе, он, бывало, говаривал:

— Погодите. Я по этому поводу губернатора Льва Павловича Тамару проинтервьювирую. Так, будто для себя... Будто интересуюсь по побуждению собственных мыслей. Он — замороженный. Для газеты ничего не даст. А мне по дружбе скажет.

К «замороженному» губернатору у меня не было никаких ходов, и тут услуги Ивана Степановича являлись как нельзя более кстати.

Типично для И. С. было и то, что он не раз предлагал мне:

— И охота вам писать о разных нудных делах из камер мировых судей? 

Ну, что это: «Наши извозчики», «Наши булочники», «Наша прислуга»? Или: «Буйство и оскорбление городового»? Ведь скука! И не скука — скучища.

— А что же поделаешь, если нет дел более интересных? — А вы сочиняйте.

— То - есть как?

— Да очень просто. Напишите: вот де в камере мирового судьи 5-го участка тогда-то и тогда слушалось дело... И дальше сочиняйте. Хоть роман целый. Со всеми аксессуарами. Чем интересней, тем лучше.

— А если узнают, что не правда?

— Я не выдам. Отстою, покрою. Не забывайте только помянуть, что дело слушалось в порядке частного обвинения. И что кончилось примирением сторон. Тогда кому до него какое дело? И кто смеет контролировать «суд» в таком разе? Тут один лишь судья мог бы возразить и заявить: ничего подобного у меня не происходило. А как бы я стал возражать, если это моя же собственная идея?

Эпикуреец до мозга костей, Иван Степанович и умер, сделавшись жертвой своего эпикурейства. Как-то в холодную ночь отправился он кататься, разгорячённый продолжительным и весёлым ужином. Это не прошло бесследно, он простудился и захворал. Вскоре врачи определили скоротечную чахотку. Ивана Степановича спешно отправили в Меран, и там он скончался 49 лет от роду в начале 1893-го года. Тело его было привезено в Киев, а оттуда отправлено для погребения в Радомысльский уезд, в имение Ивана Степановича. В день прибытия тела стояла жестокая стужа, разыгралась метель, какую редко доводится увидеть в Киеве. И всё же к панихиде съехалось на вокзал немало киевлян, пожелавших отдать последний долг «милому» Искре...

Было тогда и ещё несколько оригиналов среди киевских мировых судей. Из них выделялся один, прозванный «сумасшедшим бароном». В районе его участка находились городские скотобойни и окраинные улицы с домами терпимости. В камере у «барона» собиралась публика попроще и побезответней. Быть может, по этой или по иной причине, но «барон» держал себя при разборе дел неистовым самодуром. Он безудержно кричал на обвиняемых и свидетелей, на истцов и ответчиков, на судебных ходатаев и полицейских, кричал так громко, насколько хватало мощи в голосе. А голос у него от природы был зычный и мощный. Он выгонял третьесортных адвокатов из камеры, крича: «Защита, подите прочь! Убирайтесь вон! Я кому сказал?» Или говорил им: «Защита! помолчите. Не учите меня! Я закон не хуже вас знаю!» А то начинал дико вращать глазами, стучать кулаками по столу и громко повторять, набрасываясь на какую-нибудь жертву из свидетелей или обвиняемых: «Что-с?! Что?! Что!!! Вы хотите ввести суд в заблуждение? Я всё вижу! Всё знаю! Знаю всё, что делается у меня в участке! У кого что готовится на обед, и то мне известно! Мне сорока всё на хвосте приносит! Или моя кухарка с базара... Откуда знаю — моё дело. Но мне всё, всё известно!» Относительно выступающих на суд лиц он не стеснялся делать во всеуслышанье самые откровенные замечания. Острил, подсмеивался, иронизировал, высказывал горькие истины или назидательные сентенции... Ни один разбор дел не проходил у него без подобных выпадов, и находились любители зрелищ, которые шли в камеру «сумасшедшего барона» как на занимательное представление. Зато те, чьи интересы поступали на усмотрение «барона», нередко приходили в ужас от этой перспективы. Бывали случаи, когда люди покидали годами насиженные квартиры, лишь бы жить не в «баронском» участке. И говорили: «От сумы и от суда не отказывайся. Неровен час, угодишь к «барону»... Но тот же «барон» вне своей камеры был благовоспитанно-приятным, лишь немного чудаковатым, немолодым холостяком. Он вращался в высшем киевском обществе, бывал у всех до генерал-губернаторского дома включительно. В театральных ложах появлялся вместе с начальствующими лицами того или иного ведомства. И когда его высокопоставленным знакомым рассказывали о «представлениях», какие даёт «барон» у себя в камере, рассказы встречали почти недоверие, а уж во всяком случае подозрение в преувеличениях...

Внезапно налетевшая на «барона» ревизия столкнула его с устойчивого судейского места. При ревизии обнаружены были существенные неправильности в ведении дел, и «барон» исчез с киевских горизонтов. Но память о нём и о его неистовых выходках долго жила, да может быть, живёт и теперь на киевской территории.

Другой мировой судья, Владимир Иванович Н—х, человек бессемейный и одиноко живущий, заболел умопомешательством. Уже будучи совсем ненормальным, он, однако, по инерции продолжал разбирать в камере дела, ничем при этом не обнаруживая помрачения умственных способностей. Правда, судопроизводство велось у него несколько бестолковее, чем раньше, но приговоры и решения логически вытекали из обстоятельств каждого отдельного дела и не поражали никакой несуразностью. А едва разбор дел кончался, судья вступал в круг бредовых и навязчивых идей. После долговременной хронической бессонницы у него развился бред преследованья. Главным образом, боязнь полиции и сыщиков. Он боялся выйти из дому, боялся подойти к окну и часами неподвижно просиживал у себя на диване, устремив глаза в один пункт, не двигаясь с места. Так продолжалось долго. Наконец, однажды собравшаяся к нему в камеру публика прождала появления судьи до часа дня, да так и не дождалась. Секретарь вошёл в квартиру к Н. и застал судью на диване без признаков жизни. Он отравился раствором стрихнина. Поблизости лежат лист бумаги, на котором рукою Н. было написано, «Я отравился»... Дальше шло что-то бессвязное, о каких-то преследованиях...
{{---|width=5em}}
Когда я освоилась в Киеве и среди киевлян, в редакции стали поручать мне новые и новые отделы репортажа, относившиеся к самым разновидным отраслям жизни. Приходилось ехать в заседание то физико-математического общества, то технического, то в общество врачей или сельских хозяев, то к садоводам или фармацевтам, на собрания синдиката сахарозаводчиков или на собрания уполномоченных общества взаимного кредита, на собеседование миссионеров со штундистами и старообрядцами, на торжественные юбилеи и похороны, на диссертации и публичные лекции в университете... Сама судьба точно хранила меня от крупных промахов и ошибок там, где я была наиболее беззащитна. Как-то не доводилось переврать и напутать относительно вопросов и вещей, о которых писала я, не будучи вовсе с ними знакомой. Зато я скандально попала впросак и грандиозно подвела «Киевское Слово» именно тогда, когда речь шла о предмете, мне известном хотя бы по учебнику Иловайского.

Это произошло из-за заметки о новых картинах В. А. Котарбинского. Он писал тогда по заказу Б. И. Ханенко (нынешнего члена Государственного Совета) для нового дома г. Ханенко (на Алексеевской улице) серии картин из египетской, греческой и римской жизни. Усталая и изнеможённая, зашла я как-то перед вечером во Владимирский собор осмотреть законченные работы Котарбинского, чтобы написать о них. Лучше остальных картин была сцена из греческой жизни, и Котарбинский прежде всего обратил на неё моё внимание. Плохо говоря по-русски, он очень радушно, но не совсем толково сообщал мне:

— Это портик... Ионические колонны. Византийский император... У него — пир... Со своими придворными... Поёт слепой старец... Гомера... Похождения Одиссея... Это — золотой диск восходящего солнца. А тут — Итака.

От большой усталости я слушала его далеко не вдумчиво и также не вдумчиво написала потом свою заметку. А в результате на другой день в «Киевском Слове» появились следующие, хорошо памятные мне строки: «На портике с Ионическими колоннами пирует греческий император со своими придворными, среди которых сидит Гомер, играющий на золотой лире и воспевающий похождения Одиссея. Вдали виднеется золотой диск восходящего солнца и Итака».

Недоброжелательно враждующий с «Киевским Словом» «Киевлянин», конечно, подхватил моментально эту капитальнейшую из газетных оплошностей. Благодаря «Киевлянину», обратила на неё внимание «Стрекоза», где сам Буква (И. Ф. Василевский) в обычном фельетоне своём увековечил с соответствующими случаю комментариями мою злополучную заметку... Смущена и огорчена была я беспредельно.

В редакции не говорили об этом прямо. Но злоязычный С—ий опять стал рассказывать о еврейском мальчике, который «всё» может, «тольки всё плохо»... И кругом сдержанно и сочувственно посмеивались при его рассказе....

Поджидали, что скажет по этому поводу А. Я. Антонович, который, в пику остальным сотрудникам, постоянно расхваливал мою репортёрскую энергию и работу. Этими чрезмерными похвалами он как бы ударял мною по прочим редакционным работникам, сбивая с них спесь, наклонность к «зазнаванью», к самообольщеньям и перецениваньям собственных достоинств... Теперь ждали, что «Гомера пред византийским императором» он не простит мне вовеки, что моё вдруг укрепившееся в «Киевском Слове» положение пошатнётся...

Однако Антонович поддержал меня в моей беде, и я не получила никакого реприманда. Он даже утешал меня, уверяя, что это сущие пустяки. А если «Киевское Слово» лишний раз «ругнули», то тем лучше. Если ругают, это ещё ничего; хорошо даже. Худо, когда молчат, если ничего не говорят о газете. Ошибка же или обмолвка может случиться со всяким. От неё гарантирован только тот, кто ничего не пишет... По его распоряжению выступил на мою защиту фельетонист Кин, писавший воскресные фельетоны вместо похварывающего редакционного премьера, иглы. В фельетоне появилось несколько колких слов по адресу «Киевлянина», а о моей погрешности было упомянуто, как о досадной опечатке, вкравшейся по недосмотру корректора...

С сотрудниками «Киевского Слова» я постепенно перезнакомилась, постепенно всё более и более выяснились для меня их роли, индивидуальные черты и качества. Характерно, что у Антоновича почти не было сотрудников из профессиональных газетных работников. Он предпочитал новичков, которые внушали ему больше доверия, а к «профессионалам-газетчикам» относился недружелюбно, с обострённой подозрительностью. Если ему говорили о каком-нибудь странствующем литераторе, предлагавшем своё перо «Киевскому Слову», он отвечал скептически:

— Да Бог с ним. Прохвост или шантажист, должно быть. Чего нам с ним связываться.

Бывали случаи, когда он без жалости и снисхожденья мгновенно расставался с сотрудником, которого считал весьма полезной для газеты находкой, но который попадался в чём-нибудь неблаговидном. И я застала у него в редакции по преимуществу случайных в газетном мире людей, привлечённых к сотрудничеству стараниями самого Антоновича. Правой рукой его в деле ведения газеты был секретарь редакции Иван Александрович Б., — человек основательно образованный, кандидат прав, питомец Московского университета, прошедший два факультета, естественный и юридический, недурно знавший чуть ли не все европейские языки, вообще, как называли его в редакции, «ходячая энциклопедия». В своё время он подавал в Москве надежды, как видный будущий адвокат, работая там под руководством знаменитого Плевако. Мне доводилось видеть у И. А. фотографический портрет ещё далеко не старого Плевако с собственноручным его заветом, преподанным своему помощнику: «Со словом надо обращаться честно». Дальнейшая жизнь И. А. сложилась так, что он оставил Москву, а потом и адвокатскую практику и после сотрудничества в «Заре» очутился у Антоновича в «Киевском Слове». Иван Александрович держался националистически-правых воззрений на вещи&lt;ref&gt;Л. 3. Слонимский называет «Киевское Слово» «газетою умеренно-консервативною с промышленно-патриотическим оттенком. (С. А. Венгеров «Критико-биограф. словарь русских писателей и учёных», I, 650). Из статьи г. Слонимского видно, каким плохим экономистом был А. Я. Антонович. Ред.&lt;/ref&gt;, был ревностный сторонник славянофильских идей, Россию считал естественной покровительницей и опекуншей остальных славянских народностей, и сам вечно возился в роли защитника, покровителя и опекуна, со всякими «братушками», которые подчас эксплуатировали и обирали его весьма беззастенчиво. При всяких обстоятельствах он оказывался существом добрейшей души, неспособным обидеть или огорчить кого бы то ни было. Никто из сотрудников никогда не встречал от него интриги или умышленной неприятности, никакого подвоха или укола. Безмерно-терпеливый, не помнящий зла, всегда и всякому охотно шёл он на помощь, иногда сам предлагая своё содействие, не дожидаясь, чтобы его о том попросили. Он получал за свой труд приличное для провинции вознаграждение, но постоянно сидел без гроша, потому что раздавал всё направо и налево. Если он отказывал кому-нибудь в деньгах, это означало, что у него самого нет ни копейки. Его щедростью, как и его неразборчивым благоволеньем, злоупотребляли разные тёмные лица. Б. жил тут же, при редакции, в смежной с редакцией, тоже полутёмной, комнате. И если он долго с утра не появлялся в редакции, А. Я. Антонович предполагал шутливо:

— Наверное, пришли какие-нибудь братушки и забрали у Ивана Александровича все принадлежности костюма. И он теперь сидит без... виноват! — извинялся Антонович передо мною и менял намеченное окончание фразы: — сидит совсем раздетый и не может выйти.

Работником был Б. образцово-неутомимым. Работал он точно шутя, удивительно легко и быстро. Страшно было взглянуть на гору иностранных газет, прочитываемых им ежедневно и как-то всегда между делом. Он писал передовицы по вопросам внешней, а часто и внутренней политики, писал во всякое время дня и ночи прямо начисто, отправляя исписанные листки по мере написания в типографию, то и дело отвлекаясь от своей работы и приступая потом к продолжению статьи иногда на новом листке с полуслова. Эрудицией и памятью обладал он необыкновенной. Сотрудники обращались к нему за самыми разнороднейшими справками, как в энциклопедический словарь. Тогда он оставлял свою текущую работу, вскидывал глаза к потолку, собираясь с мыслями, и давал полные и точные ответы на предлагаемые ему вопросы. А если чего не знал, то говорил скромно:

— Не могу вам сказать. Но об этом вы, вероятно, найдёте сведения вот где...

И всегда указывал верные и ценные источники. Он принимал приходящих по делам и от безделья редакционных посетителей и отпускал их умиротворёнными иной раз после заявления самых острых претензий. Его мягкая манера обращения с людьми действовала успокоительно на наиболее разгорячённых противников гласности. Он же вёл дипломатические переговоры с авторами из обывателей, авторская обидчивость которых чувствительней и обострённей, чем у авторов-литераторов. Почти ежедневно — а несколько раз в неделю обязательно — Б. облачался в сюртук и ехал объясняться с цензором, которым был тогда небезызвестный, недавно скончавшийся, Борис Юзефович. К обязанностям своим Юзефович относился с обычным для провинции цензорским самовластьем, нередко доходившем до самодурства. Мягкими речами Б. иногда добивался у цензора желанных резолюций, но чаще они оставались безрезультатными, несмотря на свою юридическую и логическую убедительность. Когда бывал занят лекциями в университете или научными работами А. Я. Антонович, Б. редактировал за него всю газету. В роли редактора он отличался той же, присущей ему мягкостью и признавался, что ему «больно» вычёркивать чужие строки, уничтожать чужой труд и гонорарные надежды... Он исправлял в рукописях промахи и ошибки сотрудников, правил редакторскую корректуру и при всех остальных своих амплуа находил ещё свободное время подбирать и разыскивать нужные в данный момент источники и материалы для учёных работ Антоновича.

В «Киевском Слове» Б. работал с первого номера газеты. Относился он к этому изданию с заботливой, почти родительской нежностью. Трудно воспроизвесть, каким захлёбывающимся голосом, с каким торжеством и сознанием одоления над вражеским станом восклицал он подчас по поводу того или иного сообщения:

— Ага! У нас есть... А в «Киевлянине» прозевали!

В редакции у него не было не только врагов, но даже недоброжелателей. Его кротость и незлобивость обезоруживали всех, не исключая желчного С.

Кроме Б., работал в «Киевском Слове» на постоянном жалованье Василий Терентьевич М — в, кандидат филологических наук, кончивший филологический факультет в Киевском университете. Он заведовал «Дневником печати», т. е. вырезками и перепечатками из русских газет, а также отделом провинциальных корреспонденций. Помимо того, М. составлял «Внутреннюю хронику» — отдел, заключавший в себе небольшие, но интересные сообщения из разных газет и журналов. М. был проницательный, но очень инертный человек, изрядный остряк, любивший поострить исподтишка, лениво-медлительным, будто скучающим тоном. В «Киевское Слово» он попал, идя по линии наименьшего сопротивления, потому что эта работа сама подвернулась ему под руку, а о другой пришлось бы ещё хлопотать и беспокоиться... А. Я. Антонович, шутя, называл его: «Дон Базилио» и «гишпанец», вероятно, за его смуглый цвет лица и очень чёрные волосы. К работе своей М. относился (как и ко всему «Киевскому Слову») с сдержанной иронией, а себя самого именовал: «газетный вырезайло». Так и рекомендовался: «Василий Терентьевич М., вырезайло из «Киевского Слова». О «собственных» корреспондентах газеты он повторял с досадой:

— И чёрт бы их побрал... что они только о молебнах с водосвятием пишут?

А для «Внутренней хроники» выбирал исключительно сенсационные и архи-кровавые происшествия: убийства, самоубийства, зверские грабежи, гнусные насилия, нанесения тяжких увечий... И говорил иногда в редакции с ироническим глубокомыслием:

— Завтра прочтёте интереснейшее происшествие. Я и озаглавил его хорошо: «Убийство и самоубийство убийцы убитого». Провинциальным подписчикам должно страшно понравиться.

Антонович, недовольный этой неутомимой жаждой крови «Дона Базилио», осторожно замечал ему:

— Вашу хронику почитать, так выйдет, будто во всей России никого больше нет, кроме уголовных преступников? Одни душегубы, грабители да гнусные насильники...

Дон Базилио ухмылялся и помалкивал, а кровавую хронику опять составлял по-своему.

Застала я также в «Киевском Слове» местного поэта, он же беллетрист, фельетонист и хроникёр, Юрия Владимировича Р. И его, как иных сотрудников, привлёк к редакционной работе Антонович, а до того Р. служил в государственном банке и лишь время от времени печатал в «Киевском Слове» свои стихи и рассказы. Р. известен на юге России и поныне, как автор многих мелодичных стихотворений и многих рассказов, главным образом, бытовых, из жизни полесского крестьянства. Р. был хорошим редакционным товарищем, и добрые отношения с ним сохранились у сотрудников «Киевского Слова» на долгие годы, хотя из «Киевского Слова» он вскоре перекочевал в «Киевлянин», потом в «Жизнь и Искусство» и после в «Киевлянин» снова.

Сотрудничал при мне, но не долго (кажется, Иван Петрович) Новицкий, небезызвестный в Киеве историк, вскоре скончавшийся. Работало, кроме того, много студентов и среди них — болгарин, Ангел Ангелович Тодоров, ныне рущукский адвокат и заметный деятель. Недавно мне пришлось прочесть в одной из корреспонденций о балканской войне, что в Рущуке русских корреспондентов встречал и устраивал с необычайным радушием адвокат Ангел Тодоров. А когда, изумлённый его нежной заботливостью корреспондент, наконец, сказал ему: «Да что вы с нами так возитесь?» Т. заметил в ответ: «А русские разве мало возились со мною, когда я учился в Киеве?» Эту неугасимую в течение двадцати слишком лет благодарность целиком следовало бы отнесть к Ивану Александровичу Б., который никогда не уставал заботиться о всех представителях славянских народностей, появлявшихся в «Киевском Слове», и о Тодорове в частности. Ангел Тодоров делал переводы из болгарских газет, писал самостоятельные статьи о положении дел на Балканском полуострове. Остальные студенты работали в качестве репортёров.

Главным же редакционным премьером, украшением и звездой «Киевского Слова», любимцем и баловнем А. Я. Антоновича и любимцем киевских читателей был Павел Аркадьевич Андреевский, присяжный поверенный, писавший воскресные фельетоны: «Мысли вслух» под псевдонимом: Игла. Независимо от воскресенья печатались два-три раза в неделю его небольшие фельетоны под рубрикой: «Маленький дневник», где Игла беседовал с киевлянами о театрах, о скачках, концертах, маскарадах, об интересных киевских дамах, о местных ресторанах и кафе-шантанах, обо всём, что приходило ему на мысль. Писал он хлёстко, бойко, занимательно и успехом пользовался несомненным. П. А. Андреевский достался «Киевскому Слову», возникшему в 1886 году на развалинах передовой «Зари», как наследие «Зари», угасшей не по свой воле. Он был издателем «Зари» с 1-го ноября 1880 года, а последнее время, перед закрытием «Зари», числился номинальным её редактором, между тем как фактически «Зарю» редактировал М. И. Кулишер, негласно купивший у Андреевского издательские права на эту газету. После долгих перипетий издание «Зари» было запрещено в виду перехода газеты в «еврейские руки». Сама я эпохи этой в Киеве не застала, но те, тогда ещё свежие, рассказы очевидцев, которые доводилось мне слышать, рисовали П. А. Андреевского в более, чем неприглядном свете. Кажется, история эта достаточно уже выяснена, освещена и известна. Я же не берусь лишний раз повторять её с чужих слов и по прошествии многих лет, после того, как мне её рассказывали&lt;ref&gt;По словам С. А. Венгерова в его «Критико-биографическом словаре русских писателей и учёных» (т. I, 544) «об Андреевском очень много говорилось в периодической печати конца 1886 г. по поводу того, что он, воспользовавшись своим юридическим положением официального издателя, оттеснил от газеты действительного собственника её — М. И. Кулишера. Всего подробнее история этого захвата рассказана Е. Г. «в Новостях» 1886 г. за декабрь». Через месяц после того, как совершился этот захват, газета была прекращена. Ред.&lt;/ref&gt;... Знаю только с уверенностью, что при возникновении «Киевского Слова» П. А. Андреевский передал А. Я. Антоновичу адреса подписчиков «Зари» и что Антонович принял на себя дальнейшее удовлетворение этих подписчиков «Киевским Словом». А сам Игла перешёл в «Киевское Слово» на амплуа фельетониста. Мне пришлось узнать его часто похварывающим и утомлённым, за несколько месяцев до его смерти. Судебной практики у него уже почти не было, а несколько лет тому назад он ещё получал крупные адвокатские гонорары, пользуясь репутацией незаурядного криминалиста. Киевляне продолжали считать популярного «Павлика» Андреевского хорошим судебным оратором. Но ставили ему в вину его адвокатскую небрежность, нерадивую рассеянность и беспечную халатность, благодаря которым он то пропускал установленные судебные сроки, то забывал подготовиться к выступлению в суде. Времена, когда Павлик зарабатывал по нескольку десятков тысяч в год (суммы в те времена для провинциального адвоката, да ещё криминалиста, громадные) миновали невозвратимо. Теперь, обременённый долгами, Андреевский жил скромно в третьем этаже отеля «Метрополь» на углу Большой Владимирской и Фундуклеевской улиц, вблизи редакции «Киевского Слова». Интересно, что владелец этого отеля, «коммерсант» Д., был ярым и вполне искренним почитателем Иглы и всюду гордился своим прославленным в Киеве жильцом. На закате застала я и фельетонные выступления Иглы. Он всё похварывал, частенько присылал сказать по субботам, что от него фельетона на завтра не будет, чтобы поручили написать второму фельетонисту, Кину. На ногах «Павлик» держался слабо и ходил с затрудненьем, сильно налегая на изящную палку из черного дерева. Его появленья с палкой в руках в театрах и иных увеселительных собраниях вызывали подражание среди начинающих киевских литераторов. Киевской литературной молодёжи того времени, очевидно, импонировали и успех, и популярность, и внешность, и привычки общего любимца, Павлика... Мало-помалу появляться в театре, крепко опираясь на палку и расслабленно волоча ноги, стало признаком как бы хорошего тона для молодых литераторов последующих поколений. И через много лет, уже совсем недавно, увидев в одном из киевских театров цветущего и свежего юношу, картинно и грузно опирающегося на чёрную палку, я не могла воздержаться от вопроса, обращённого к моим спутникам:

— Это не начинающий ли фельетонист идёт с палкой? — А вы почему угадали? — не без изумления ответили мне. Оказалось, я не ошиблась. Традиции времён Павлика Андреевского, быть может, утратили свою историю, но сохранились ненарушимыми почти доныне.

Худощавый и тонкий в талии, с моложавым лицом (он умер на 41-м году, но выглядел гораздо моложе), с недлинными, темными усиками и стриженой бобриком головой, всегда хорошо одетый, служивший даже образцом мужского изящества для киевских франтов, изящный по манерам, с острой речью и с острым, быстро всё схватывающим умом, весь какой-то. как говорил он сам о себе, «иглообразный», Павел Аркадьевич Андреевский считался в Киеве обаятельно-привлекательной натурой. В редакции «Киевского Слова» он был самой крупной в литературном отношении величиной. Но А. Я. Антонович ценил его не только, как сотрудника, а ещё и лично к нему питал сердечную слабость, называя его за глаза просто: Павлик. Павлику в «Киевском Слове» платили наивысший гонорар, пять копеек за печатную строку. Павлик работал на особых условиях, ему, как фельетонисту, предоставлялась полная свобода действий. Несмотря на свою усиленную осторожность, Антонович не цензуровал фельетонов Иглы, и тот писал вполне автономно, относились к Павлику и цензора снисходительней, чем к кому-либо. Ему благополучно сходило с рук многое, чего не простили бы никому другому.

Некоторые из фельетонных острот и признаний Павлика отличались скабрезным до нецензурности характером, и тем не менее они попадали в печать. А иные из его острот (и не только фривольные) живут в Киеве и до сегодня. Мне кажется, его популярности немало содействовало то обстоятельство, что в фельетонах своих он часто говорил о себе самом, говорил иногда не щадя себя и не без остроумия. Он, например, признавался печатно, что стоит ему взять в руки перо, как оно само собою по привычке выводит: «По сему моему векселю повинен я заплатить» и так далее. Игла откровенно и очень игриво рассказывал читателям, как он проводит время, за кем ухаживает, чьи лучезарные глазки грезятся ему во сне, какое он пил на этих днях вино и в каком ресторане получены свежие устрицы. Сетовал в фельетонах на обременяющие его долги и тут же пояснял, что слово долг происходит от слова: долго, т. е. иначе говоря, на то и долг, чтобы не отдавать его долго. Он писал: «Если я у кого взял в долг, то это мало заботит и волнует меня. Пусть заботится и волнуется тот, кто дал мне деньги». Но зато и сам Андреевский всегда готов был поделиться с неимущим последней десятирублёвкой. И если ему предстоял выбор между уплатой долга или оказанием помощи, хотя бы незнакомому человеку, он охотнее избирал второе... Не церемонился он в фельетонах ни с самим собой ни с другими. Он всячески прославлял одну из опереточных певиц (труппы Ларионова-Ларина) и писал о ней: «Известная своими победами в мире петербургских театров»... Но тут же искусно и тонко подчёркивал между строк, что победоносность певицы неизмеримо выше её сценических дарований. А затем, недовольный цирковыми увлечениями этой певицы, писал о ней же по поводу вспыхнувшей тогда эпидемии инфлуэнцы: «Г-жа N. (он называл её полным именем), хотя и не больна инфлуэнцой, но находится «sous 1’influence» и вместо пения усердно посещает цирк Никитина». Самые интимные личные счёты свои с ближними сводил он не раз на фельетонных столбцах. В Киеве прекрасно понимали, о чём он говорит или на что намекает, и дивились его своеобразному мужеству, его самобичеваньям, еле прикрытым тончайшей вуалью аллегории или фельетонного юмора... Типичный горожанин, П. А. терпеть не мог деревни, и повторял о ней: «Деревня только тем и хороша, что её заложить можно». Он выступал неизменным оратором во всех торжественных случаях городской жизни. А как оратор судебный славился находчивостью, остроумием, умел улавливать жизненную сторону дела, поворачивать и освещать её так, чтобы потом можно было сказать: «Кто не грешен? Кто не виноват? Все мы люди, все человеки!» и сыграть на этой струнке в сердцах присяжных. На суде стеснялся он так же мало, как и на столбцах фельетонов. О нём рассказывали, что, обвиняясь (ещё в качестве редактора «Зари») по нескольким литературным делам, которые рассматривались одно вслед за другим, он по первому делу на допросы суда отвечал обстоятельно. Столько-то лет. Женат... И прочее. А при втором деле приподнялся и заметил: «Всё ещё столько же лет. И всё ещё... женат!» Эта вторая фраза вызвала в зале суда гомерический хохот. Как раз тогда у Андреевского шёл бракоразводный процесс с женой его, Натальей Иосифовной, дочерью известного оперного артиста и антрепренёра Сетова. Для Иглы ничего не значило начать рассказывать в фельетоне о том, как он «продавал жену свою»... И киевляне нарасхват раскупали газетные номера с фельетонами на эту тему, при чём одни находили, будто речь идёт в самом деле о жене Павла Аркадьевича, другие же усматривали здесь аллегорию и под «женой» подразумевали безвременно скончавшуюся газету «Зарю», которую П. А. то продавал, то прибирал к своим рукам снова...

Был он ещё записным любителем (как и закадычный друг его, Лев Абрамович Куперник) драматического искусства. Андреевский переиграл перед киевлянами многие ответственные роли: Чацкого, Хлестакова, Жоржа Градищева («Злоба дня» Потехина), Ашметьева («Дикарка»), Пиратова («Бесприданница»), Телятева «Бешеные деньги»). Отзывы об игре его были разноречивы. Одни восторгались, другие говорили с улыбкой, дающей понять, что игра П. А. на сцене — ниже всякой критики.

Выступления на театральных подмостках тоже способствовали популярности Павлика в Киеве. Публика охотно шла смотреть его, и сам он, с иронической усмешкой своей, признавал, что «делает полные сборы». Но при этом добавлял, что если бы выступил в цирке вместо Анатолия Дурова, успех был бы ещё грандиозней...

Занимательно и весело рассказывал он как-то в редакции о своих гимназических и студенческих годах в Харькове. О том, каким он был всегда сорви-головой и повесой и как «к удивлению всех товарищей» получил степень кандидата прав за диссертацию на тему о налоге на соль. Потом занял место сперва при прокуроре казанского, а затем самарского окружного суда. Как служил судебным следователем в Самаре и внезапно бросил службу, рассердившись, зачем ему предлагают место товарища прокурора в Симбирске, а не в Петербурге, куда он просился. Оставив службу, она задумал сделаться адвокатом. И вскоре поселился в Киеве, где надеется быть и похороненным «на казённый счёт и на Аскольдовой могиле».

Его надежды сбылись очень скоро.

После тёплой осени и бесснежной зимы наступила ранняя весна 1890 года. В начале марта вскрылся Днепр, потеплело, начала развиваться зелень.

Павел Аркадьевич хворал. Друг его Л. А. Куперник, уезжая на время из Киева, просил «Павлика» принять одну защиту. Андреевский отказался, сказав, что собирается сделать себе операцию. И прибавил в своём грубовато-шутливом тоне:

— Может быть, к тому времени я околею.

После того стало известно и в редакции, что Павлик готовится к операции. Накануне операции днём он был в редакции и говорил Антоновичу своим носовым, хрипловатым и капризно-скрипучим голосом:

— Купил я, кажется, всё, что надо для операции. Бинты... гигроскопическую вату... Хлороформ, марлю, карболку. Как будто всё? А, да, — гроб ещё остаётся. Но это и без меня сделают. Это уж вы, Афиноген Яковлевич, мне купите.

Вечером он повторил ту же остроту в ресторане CrandeНotel’я, где, прощаясь с друзьями, сказал:

— Иду делать себе операцию. Кажется, всё имею, что надо. Вату, марлю... Да, ещё гроб нужно. Ну, это уж пусть будет на казённый счёт.

Павла Аркадьевича оперировали в том же отеле, где он жил. Антонович предложил владельцу отеля не стесняться затратами и расходовать всё, чтобы ни потребовалось, за счёт «Киевского Слова».

— Больного Павлика надо обставить как следует, — повторял Антонович и не жалел денег.

Операция сошла удачно. Андреевский стоял на пути к выздоровлению. Но его погубила собственная невоздержанность и чрезмерное усердие почитателей. Оправившись после операции, он стал просить чего-нибудь «вкусненького»: устриц, например, свежей икры, шампанского, омаров. Почитатели на радостях обкормили его и потом оправдывались, приводя его фаталистические слова: «Всё равно я умру. Так побалуйте меня хоть на прощанье».

Ему стало хуже, и через день от него отказались врачи. Болезнь закончилась смертью, подкравшейся в то время, когда её перестали ждать. Двадцатого марта П. А. Андреевского не стало.

Велико было огорченье Антоновича, искренно опечаленного этой утратой. Он открыл неограниченный кредит на похороны «Павлика», в «Киевском Слове» появились о покойном прочувствованные статьи и некрологи, растрогавшие киевлян. Писали о том, что Киев готовится хоронить своего любимца. И выходило, будто любимец этот потому оставался совершенно одиноким, что хотел принадлежать только Киеву, и никому другому... Попробовал было «Киевлянин» напечатать вместо некролога расхолаживающе-иронические строки с упоминанием, что какие-то пьесы, написанные Андреевским, не имели успеха... Но это не достигло цели. Киев уже всколыхнулся. И, всегда приверженный ко всему своему киевскому, устремился толпами на похороны «Павлика». Похороны вышли торжественные. Случилось, что никто из родственников П. А. не смог приехать ко дню погребенья и проводить его до могилы. Во время отпеванья казалось, будто в самом деле хоронит Киев одинокого, любимого в городе человека. Красивую речь произнёс Л. А. Куперник «над ранней урной» своего друга и товарища. Речь заканчивалась так: «Умер человек, бесспорно самый популярный в Киеве, пятнадцать лет заставлявший говорить о себе. В нём находили массу недостатков, но такова была сила его симпатичности, что ему всё прощалось, всё забывалось. Прощай же, дорогой друг и товарищ! Ты уносишь с собой в могилу наши лучшие симпатии, наше горькое сожаление о твоей неудавшейся жизни, о твоей безвременной смерти, и долго-долго будет жить среди нас память о тебе, — добром, милом, столь рано погибшем»... После этих слов двинулась печальная процессия от Георгиевской церкви к Аскольдовой могиле. Толпа всё прибывала. Дамы плакали. Стоял яркий, влажно-тёплый весенний день, продавали фиалки, и все нарасхват покупали лиловые букетики — для могилы «Павлика». С Аскольдовой могилы виден был сверкающий, широко-разлившийся Днепр. Зеленело Заднепровье, блестели озера разлива, синели далёкие леса почти на горизонте, а за ними лёгкая дымка голубого весеннего тумана прикрывала бесконечную даль.

В одной из нагробных речей опять упомянуто было, что семьёй покойного на его похоронах является «весь Киев», который с глубокой печалью хоронит своего дорогого Павлика... И это растрогало многих, вызвало новые слезы. А после, когда могила была засыпана, у ворот кладбища не оказалось достаточного количества извозчиков. Трамвая тогда ещё не было, большой толпе пришлось возвращаться с кладбища пешком, и в толпе то тут, то там раздавалось:

— Бедный Павлик!

Кроме главных и постоянных сотрудников, работала в «Киевском Слове» плеяда сотрудников случайных, пишущих время от времени за плату или же в качестве бесплатных (как мы, постоянные, называли их) «добровольцев». Звали мы их ещё: «графоманами», и отношение к ним было у нас недоброжелательное, потому что они занимали газетные столбцы, хотя и нужным, но бесплатным материалом и тем сокращали наши заработки...

Возникшее на обломках «Зари» «Киевское Слово» заняло после «Зари» ещё тёплое место. Благодаря этому во многих кругах киевского общества оно считалось, сравнительно с «Киевлянином», органом прогрессивным. Но в действительности «Киевское Слово» было газетой националистической, предусмотрительно избегавшей национальной травли. А состав сотрудников был у него удивительно пёстрый, неподдающийся занесениям за общие скобки. К этому составу применимо было бы более позднее суворинское выражение: парламент мнений. Сотрудники «Киевского Слова» представляли собою поистине «смесь одежд и лиц, племён, наречий, состояний». На столбцах этой газеты печатался (и весьма часто) Л. А. Куперник, которого называли передовым, даже «левым». И тут же выступал миссионер В. М. Скворцов, приобрётший со временем столь определенную известность; или же И. А. Баткенов — впоследствии редактор Финляндской Газеты и Комаровского «Света».

Л. А. Куперник сотрудничал деятельно и часто заходил в редакцию. Очаровательный собеседник, блестящий оратор и софист, он, однако, не имел публистической жилки. Статьи и фельетоны его были не яркие, хотя всегда умные и последовательные. Непредставительный и некрасивый, маленького роста, полный, с круглой головой и короткой шеей, с узенькими глазками, утолщённым носом и утолщёнными губами, он сам высмеивал свою внешность, находил себя похожим «на куль с мукою». И всё же приводил в восторг всех, кому доводилось с ним встречаться.

Пока он молчал, дефекты его наружности на первых порах, конечно, подмечались. Но стоило Л. А. заговорить, и его признавали очаровательным. А затем вопрос о его внешности как-то исчезал, оставались лишь впечатления от его бесед, острот, шуток, каламбуров, художественно-интересных рассказов, метких характеристик и эпитетов... Он умел беспощадно анализировать даже и то, что лично ему было дорого. Так, он бесспорно был огорчён смертью друга своего, П. А. Андреевского. Куперник сам принимал деятельное участие в организации похорон Павлика. Но когда в редакции через несколько дней после погребенья заговорили о помпезности похорон и когда кто-то из зелёной редакционной молодёжи восторженно заметил: «Вот, если бы Киев похоронил когда-нибудь так же и меня!» Лев Абрамович иронически глянул на говорившего и с неописуемым оттенком в голосе саркастически произнёс: «Ох, что вы? Нет, нет! Я бы вам не пожелал подобных похорон. Желаю иных. Очень нескорых... Таких же или ещё более многолюдных. Но иных... получше».

Был он ещё не стар, но адвокатский престиж его уже клонился к закату. То есть, у него ещё оставалась в Киеве громкая репутация и хорошая практика, однако, это было уже не то, что раньше. И Лев Абрамович, обременённый детьми всех возрастов (от нескольких браков), уже был недоволен своими не возраставшими, а падавшими доходами. Спустя несколько лет он покинул Киев и переехал в Одессу, затем снова вернулся в Киев и скончался здесь в «дни свобод», при чём и его провожала на Аскольдову могилу громадная толпа киевлян. Ещё при жизни П. А. Андреевского разыгралась у Куперника не лишённая комизма история с исключением его из состава киевского драматического общества. Куперник был учредителем и рьяным деятелем этого общества. Долгое время он состоял председателем общества, и, наконец, в председатели его не выбрали. Как-то он напечатал в «Киевском Слове» фельетон под названием: «Правила театра»; в фельетоне критиковал новые порядки в театре драматического общества и больше всего не совсем грамотные правила, вывешенные в театре для сведения артистов. Правила, между прочим, гласили: «Незнание роли влечёт виновного к штрафу». «Артисты обязаны соблюдать строгую тишину в разговорах». «Никто из артистов исключительного права на какую-нибудь роль не имеет». «Артисты подчиняются безусловно всем замечаниям режиссёра сцены («что это за режиссёр сцены?» спрашивал в фельетоне Л. А. Куперник) относительно постановки пьес, тона, которым необходимо вести роль» и т. д.

Куперник, подчеркнув безграмотность составителей правил, назвал самые правила результатом «законодательного зуда», объявившегося у театральных заправил. Он забавно сгруппировал перечисления в правилах тех случаев, когда артист подвергается штрафу за ту или иную провинность. Так, например: 1) за утраченную или испорченную чернилами роль; 2) за прибавку или убавку слов в пьесе; 3) за опоздание; 4) за курение табаку; 5) за присутствие на репетации в пальто и калошах; 6) за громкие разговоры, за ненужные фарсы ради возбуждения смеха у публики, и, наконец, 7) за несвоевременное ухаживанье за артистками... Возмущённые члены драматического общества назначили общее собрание и на нём пришли к выводу, будто Куперник оттого ополчился на общество, что не попал больше ни в председатели, ни в члены правления. Ораторы требовали признания поведения К. явно предосудительным, настаивали на необходимости самого строгого за это возмездия. И в конце концов, постановлением общего собрания, К. исключён был из членов драматического общества большинством 18 против 9 голосов. Куперника, впрочем, всё это нимало не уязвило. В своём письме в редакцию «Киевского Слова» он невозмутимо писал: «Исключение меня не сделает правила театра лучшими или более грамотными»...

Вообще он охотнее всего писал о театре под рубрикой: «Театральные фельетоны». Но его перу принадлежали также статьи на всякие иные темы, например, ряд фельетонов: «Из путевых заметок», в которых Л. А. описывал своё заграничное путешествие. Он проводил параллель между порядками заграничными и русскими, рассказывал про горечь сопоставления тех и других порядков. И признавался, что хотя там лучше, но его неудержимо тянуло домой, в Россию. «Тянет тебя тоска по своим, по-своему», замечал он в фельетоне, и повторял это в редакции почти с досадой на себя.

О Купернике, как и об Андреевском, ходили по Киеву многочисленные анекдоты. Некоторые из них получили потом широкое распространение в повседневной прессе. Например, рассказ о судебной защите с часами в руках, когда Куперник попросил председательствующего на суде сообщить с точностью, какое время показывают его часы; дальше обратился с тем же вопросом к членам суда, к товарищу прокурора, к старшине присяжных заседателей; потом сказал, глядя на свои часы: «а у меня столько-то»... Оказалось, все эти сообщения разнились одно от другого. И на этом Куперник с успехом построил свою защиту, доказывая несовершенность и приблизительность свидетельских определений времени, что для защиты было весьма важно.

В другой раз, защищая какого-то явного «жулика» по назначению суда, Куперник, вместо защитительной, произнёс обвинительную речь, которую закончил словами: «да совершится правосудие!» И из-за этого возникла история, довольно-таки неприятная для Куперника.

Циркулировал в Киеве, не знаю, справедливый ли, но подробный рассказ о том, как, торопясь по отвратительной дороге с уездной сессии суда к поезду и боясь опоздать, Куперник производил непрерывные выстрелы из револьвера, целясь мимо уха своего ямщика.

— Если не поспеешь, убью! — кричал будто бы при этом Куперник. И перепуганный до полусмерти ямщик домчал его к поезду с сверхъестественной быстротой.

Припоминается о Купернике целый ряд и других анекдотических повествований, но я не уверена в их правдивости и потому боюсь их повторять.

В «Киевском Слове» печатался также известный русский философ А. А. Козлов. Помню его остроумный фельетон: «Мэонизм г. Минского». Фельетон был написан по поводу книги Н. М. Минского: «При свете совести» и имел подзаголовок: «Мысли и мечты о цели жизни». «Книга г. Минского распадается на две части: совсем мрачную и несколько освещённую», писал А. А. Козлов. Он с тонкой иронией нападал на скептическое отношение г. М. к нравственному учению о бескорыстии и самоотверженности любви и справедливости к ближнему и к деятельности, вытекающей из этой любви.

Присылали в «Киевское Слово» свои статьи многие из профессоров местного университета: психиатр И. А. Сикорский, известный профессор судебной медицины Ф. Ф. Эргардт, О. О. Эйхельман, С. М. Богданов и другие. Много писал часто приезжавший в Киев корреспондент «Нового Времени» А. Н. Молчанов. Сотрудничали: прославленный народный певец Агренев-Славянский, романист В. А. Радич, небезызвестные поэты: Сергей Бердяев и Пётр Гольденов, А. Д. Эртель (не беллетрист, а киевлянин, оказавшийся в недавние дни свобод одним из деятелей союза русского народа).

Артист и антрепренёр, Николай Николаевич Соловцов, основавший в Киеве постоянный драматический театр, печатал в «Киевском Слове» свою драму «Евлалия Рамина» и ещё какую-то пьесу. Он нередко заходил в редакцию и подолгу там просиживал. Тогда он выглядел цветущим, рослым блондином, говорил авторитетным и громовым голосом. Прекрасный организатор и администратор, поставивший киевскую труппу на небывалую для провинции высоту (достаточно сказать, что у него постоянно выступали такие крупные сценические величины, как И. П. Киселевский, М. М. Глебова, Н. Н. Рощин-Инсаров, Чужбинов, Глама-Мщерская и другие), — Соловцов у себя в театре и вне театра проявлял обострённую самоуверенность и властность, а временами держал себя безапелляционным самодержцем и даже более того, — театральным деспотом. Впрочем, это не мешало ему хорошо ладить с своенравными и тоже властными артистами, — каким был, например, изящнейший Киселевский. Да и в сношениях с лицами иного — не театрального мира — обычно грубоватый и «надутый» Соловцов становился, если этого требовали обстоятельства, сговорчивым, выдержанным и тактичным человеком.

Музыкально-критические рецензии одно время писал в «Киевском Слове» талантливый гениколог и хирург Александр Иванович Юскевич-Красковский, умерший совсем молодым. Он был недюжинным музыкантом и музыкальные рецензии его имели успех, хотя врачи-конкуренты не без злобной иронии говорили о нём: «лучший оператор среди музыкантов и лучший музыкант среди гинекологов»...

Работал также в качестве сотрудника и члена редакции на определенном жаловании известный теперь криминалист Моисей Леонтьевич Гольдштейн, киевлянин по происхождению. Он вёл «Дневник печати», сопровождая вырезки из газет остроумными, но очень краткими замечаниями. Его коротенькие афоризмы сразу обратили на себя внимание, их стали перепечатывать в разных газетах. А кроме того писал он фельетоны, которые подписывал псевдонимом: Принц Гамлет. Фельетоны эти были, главным образом, литературно-критического содержания и назывались: «Впечатления профана». Писал М. Л. Гольдштейн и вещицы пародийного или юмористического характера. Вообще он искусно пародировал и придумывал для своих фельетонов заглавия, которые запечатлевались в памяти.

Критические фельетоны М. Л. были изданы в Киеве отдельной книгой. Киевляне уже начинали привыкать к остроумному «Принцу Гамлету», начинали интересоваться его личностью. По крайней мере, ко мне всё чаще и чаще обращались с вопросом: «Кто такой Принц Гамлет?» Но в это время Принц Гамлет был похищен у киевлян. Приехал в Киев на бесконечно затянувшийся процесс миллионеров (старообрядцев Черниговской губернии) Шведовых петербургский адвокат Утин. И после того М. Л. Гольдштейн покинул Киев, приписавшись к Утину в помощники.

Из литераторов, приобретших потом более или менее крупную известность, выступал на столбцах «Киевского Слова» популярный ныне беллетрист Александр Иванович Куприн, тогда молодой человек, незадолго перед тем расставшийся с офицерской службой. Он печатал в «Киевском Слове» много небольших рассказов.

Рассказы эти носили на себе отблеск мопассановских настроений. И самого г. Куприна (с лёгкой руки одной бойкой киевлянки) многие звали: «Маленький Мопассан». Небольшие новелки А. И. Куприна, появлявшиеся в киевских газетах, изданы былы в Киеве отдельным сборником под общим названием: «Миниатюры». Кроме г. Куприна, сотрудничали в «Киевском Слове» поэты: Д. Ратгауз и Л. Мундштейн (Lolo). Lolo, тогда юный студент, подписывался Л. Мун. Весёлый, всегда оживлённый и жизнерадостный, он почти ежедневно бывал в редакции, где поражал всех тою лёгкостью, с какою овладевал рифмой. Он свободно, без камней преткновения и помарок, писал стихами в любой момент, на любую тему, не спотыкаясь даже на сонетах. И стихи у него выходили звучные, гладкие, безупречные по форме, неглубокие по содержанию, но остающиеся в памяти у читателя. Перечисление остальных случайных сотрудников «Киевского Слова» заняло бы слишком много места. Это были интеллигенты всех толков и профессий, а преобладали среди них местные адвокаты, врачи и педагоги. Наезжали время от времени и появлялись у нас в редакции и петербургские писатели-беллетристы и иные, которых мы называли «гастролёрами». Бывал Василий Ив. Немирович-Данченко, Иероним Ясинский и другие. У В. И. Немировича-Данченко было в Киеве немало почитателей. Почитатели чествовали его лукулловскими пиршествами с раздачей золотых жетонов в память чествования. Дружной толпой сопровождали они Вас. Ив., как почётная свита, в театрах и повсюду, где появлялся писатель.

Всех этих разнородных, ничем необъединённых друг с другом людей, энергично привлекал к сотрудничеству в газете А. Я. Антонович. Если сотрудник оказывался пригодным и полезным, А. Я. умело удерживал его, искусно вызывая на дальнейшую работу.

Кипело, бывало, редакционное дело, неутомимо действовали ножницы и клей, скрипели перья, секретарь Иван Александрович утопал в груде прочитанных им иностранных газет, щелкали счёты в соседней конторе, трещал пронзительный (старинной системы) телефон, прибегали из типографии за материалами для набора метранпаж или наборщики и, наконец, бесшумно и всегда невзначай появлялся в редакции сам «Афиноген» (так упрощённо называли его и сотрудники, и служащие в конторе, и наборщики, и бородатый сторож редакции, и очень многие из киевлян). Он наведывался поглядеть, всё ли в должном порядке. Садился, улыбался своею никому недоверяющею улыбкой, пощёлкивал пальцами по табакерке, часто нюхал табак, вытирался большими цветными платками, похваливал одних и поддразнивал других насмешливыми шуточками, а попутно вникал во все мелочи, никому не доверяя вполне, всех с опаской остерегаясь.

Недавно мне пришлось узнать, что о благополучно здравствующем А. Я. Антоновиче, как о редакторе «Киевского Слова», уже появились воспоминанья, выставляющие Антоновича исключительно с отрицательной стороны, в виде эксплуататора сотрудников, человека цинично-беспринципного и проч. Мне не случилось узнать А. Я. ближе. Ни с ним, ни с его семьёй у меня не было личного внередакционного знакомства. Не берусь судить о нём ни как об учёном (тут я не компетентна), ни со стороны его идейного багажа или характера сыгранной им общественной роли: тут его фигура настолько законченно определилась, что перед нею, кажется, не остаётся места для двух мнений. Своих воззрений на вещи он ни от кого не таил, высказывал их в газетных статьях, в научных трудах, в частных беседах. И те сознательные люди, которые сознательно шли к нему в сотрудники, должны же были видеть его в настоящем свете, знать, куда они идут, с кем вступают в общение... Но если говорить об Антоновиче, как о редакторе-издателе, эксплуатирующем чужой труд и угнетающем сотрудников, то здесь получится, на мой взгляд, отклонение от истины. Платил он сотрудникам не больше и не меньше, чем в других провинциальных изданиях того времени. Расплачивался всегда самым аккуратным образом и к сотрудникам, пока они бывали ему нужны, относился неплохо. Правда, издатель он был расчётливый, даже скуповатый. Но ведь самая сущность издательского дела такова, что для неё требуется непременная наличность расчётливости, — иначе грозит гибель всему предприятию издательства. Разумеется, тут важна степень этой расчётливости и степень издательской добросовестности. По-моему, издательская добросовестность скуповатого Антоновича стояла вне сомнений. Газету он любил и вёл её с увлеченьем, заботясь сперва о себе, потом о сотрудниках. Впоследствии, с отъездом А. Я. в Петербург на пост товарища министра финансов (он вызвал за собою и редакционного секретаря, Ивана Александровича), тираж газеты начал стремительно падать. Тогда с большей настойчивостью стали проявляться стремления владельца «Киевского Слова» сокращать газетные расходы, урезывать гонорары, отказываться от более дорогих сотрудников. Это был период неустанного метания для газеты. Она попадала то в одни, то в другие редакторские руки, но ко всем ненадолго и как бы случайно к каждому из редакторов в отдельности. Одно время во главе «Киевского Слова» стояла группа местных прогрессивных профессоров, образовавших редакционный комитет, привлёкших в сотрудники многих видных литераторов. Потом это предприятие быстро распалось, газета то левела, то правела, то не носила никакой определенной физиономии, пока, наконец, не угасла окончательно, кажется, в дни свобод. Но эти колебания в жизни «Киевского Слова» я знаю лишь понаслышке и мне трудно говорить о них подробнее. А в моё время, когда дела газеты шли хорошо, вознаграждались и сотрудники недурно. Мне самой, при трёхкопеечном построчном гонораре, случалось вырабатывать по 300 — 400 рублей в месяц. И даже в неурожайные для местной хроники полосы каждая двухнедельная получка моя (в «Киевском Слове» расплата производилась два раза в месяц: 1-го и 15-го числа) бывала не менее 100 — 120 рублей. Неплохо вознаграждались и остальные сотрудники. Их заработок (помимо полагавшегося иным из них жалованья) колебался в зависимости от количества поставляемого ими оригинального материала, и мне не приходилось слышать ни от кого из них жалоб на эксплуатацию.

Иногда, когда я «зарывалась» в своём репортёрском усердии и двухнедельная получка моя подбиралась к 250 — 260 руб., Антонович приходил в ужас, нарекал, жалуясь, будто я «обобрала» «Киевское Слово»... После того заметки мои некоторое время «черкались» А. Я. на глазомер и безудержно. Но затем, через несколько дней, Антонович, входя в редакцию, ворчал недовольно:

— Хо-оро-ошая сегодня хроника в «Киевлянине»! Есть о сервитутных угодьях, а у нас нет. И о подготовленьях Юго-западных дорог к волынским манёврам... И о канализации... Интересная хроника в «Киевлянине». А у нас ничего нет.

Тогда я, со всею, доступной мне, кротостью, скромно отвечала:

— Это всё было бы и у нас, Афиноген Яковлевич. И не сегодня, а ещё третьего дня. Но вы это вычеркнули. Признали неинтересным.

Секретарь редакции, Иван Александрович, подтверждал нелицеприятно справедливость моих слов.

— Да-а! — ворчал, уже сдаваясь, ревнивый по отношению к «Киевлянину» Антонович, — небось, сами же... (он укоризненно взглядывал на меня) сами передали это киевлянским репортёрам? Чтоб допечь меня... Вот тебе! Чувствуй!

Вслед за тем он переставал нагонять экономию, и сообщения мои опять начинали появляться в свет в нормальном объёме.

Чего не выносил Антонович, как издатель, так это просьб об авансах. Они портили ему настроение и равновесие духа, вызывали неприязненные чувства к просителям. Но, дипломатичный и уклончивый, он никогда не отвечал в таких случаях прямым отказом. Опуская глаза на свою табакерку, он обыкновенно говаривал:

— Да не знаю, право я... есть ли деньги в кассе? Вы там спросите у Данила Ивановича. Если есть, пусть даст.

— Но Данила Иванович не даст без вашей записки.

— А, да... Ну, что ж. Я сейчас напишу ордер.

Он писал на клочке бумажки:

«Выдать такому-то, такую-то сумму авансом». И подписывался двумя буквами: А. А., при чём вторую букву заканчивал особым условным, как у масонов, знаком: определенным «крючком», означавшим: денег не выдавать ни в каком случае. Если сотрудник был свой, опытный, то он, взглянув на подпись с «хвостиком», даже и не шёл в контору к Даниле Ивановичу. А направлялся к редакционному секретарю, прося его исходатайствовать иной ордер без «хвостика». Сотрудник же, менее опытный, на эту удочку попадался. Идёт он, полный надежд, к Даниле Ивановичу. А Данило Иванович К—ко был беспредельно предан хозяйским интересам. Вышедший из наборщиков, способный и смышлёный, себе на уме, хитрый, практичный и деловитый, К. управлял типографией и заведовал конторой «Киевского Слова». Был он юркий, лысоватый, маленький и розовый, с толстым носом лепёшкою, с закруглёнными, как у птицы, сине-серыми, довольно большими навыкате глазами. Он носил длинные, пушистые усы и небольшую бороду, всегда приятно улыбался, но избегал глядеть в чужие глаза, а глядел всё как-то мимо своих собеседников. Одевался чистенько и заботливо, стараясь быть во всём не хуже людей, даже импонировать своею внешностью. На круглом животе его позванивали навешенные на толстый цепи от часов массивные золотые брелоки. Шубы он носил дорогие, на меху, немногим похуже, чем у самого «Афиногена»...

Подаёт наивный сотрудник Даниле Ивановичу ордер и говорит:

— Дайте-ка аванс, Данило Иванович. Вот: Афиноген вам написал...

Зоркий Данило Иванович не берет и в руки бумажки, если на ней есть роковой крючёчек. Он вертится, позванивая брелоками, и самым непочтительным образом принимается распекать отсутствующего «Афиногена».

— Афиноген... Афиноген... что мне ваш Афиноген!? Будет ещё он мне писать тут... ерунду всякую! Где я вам возьму аванс, когда у меня ни копейки денег? Он пишет, пусть он и даёт. А я не могу: нет в кассе денег. Не народить же мне их для вас. А на Афиногена мне плевать! Ещё чего он напишет? Не знает уже, что выдумывать. Идите, жалуйтесь ему на меня... а я денег не дам. Нету.

В конце концов так и остаётся сотрудник без аванса.

Зато, если «крючок» отсутствует и на ордере стоят две целомудренно-кругленькие буквы: А. А. с точками после каждой, аванс выдаётся с молниеносной поспешностью. И Данило Иванович — сама предупредительность, сама любезность, и брелоки его почтительно безмолвствуют, и голос у него, радушно-тихий, доброжелательно-товарищеский...

Отвращение А. Я. Антоновича к выдаче авансов имело, впрочем, свои пределы. Мне известны случаи, когда он не только выдавал немалые авансы, но сам предлагал их, переставая скупиться. Я уже упоминала о широком кредите, открытом «Киевским Словом» на леченье и похороны П. А. Андреевского. Положим, Андреевский был в редакции видной фигурой, состоял на особом положении редакционного любимца. Но случилось, что Антонович охотно шёл на помощь и другим, менее заметным работникам прессы. При мне у одного из корректоров «Киевского Слова» К. внезапно скончалась жена. Не считаю себя вправе рассказывать об этом эпизоде подробно, но положение К., оставшегося с малолетним сыном на руках, и в нравственном, и в юридическом отношении было прямо трагическое. Не блестящи были, конечно, и материальные средства К. Тогда конторой «Киевского Слова» по распоряжению Антоновича выдан был К. солидный аванс. К. не скоро оправился от своего горя, но появившись в редакции, при первой же получке денег спросил у Антоновича, в каком размере делать вычеты из его корректорского жалованья для погашения долга.

— А вы мне отдайте этот долг единовременно, когда у вас будет своя газета или такой дом, как у меня, — постукивая пальцами по табакерке, ответил Антонович.

Настойчиво и по собственной инициативе предлагал он аванс и мне, когда я серьёзно захворала в 1892 году. Киевское светило диагностики, покойный профессор Евг. Ив. Афанасьев, приговорил тогда меня к скорой гибели, заподозрив чахотку. И хотя ассистент Афанасьева, популярный в Киеве и поныне Фед. Фед. Рындовский, ежедневно навещавший меня, уверял, что «никакой чахотки нет, никогда не будет и быть не может», а просто я переутомилась и оттого у меня кровохарканье, однако состояние здоровья моего было скверное. Всё время держалась резко повышенная температура, упадок сил прогрессировал. Д-р Рындовский посылал меня хорошенько отдохнуть где-нибудь в сосновом лесу при условии полного покоя и усиленного питания. Для меня сняли дачу среди соснового леса под Киевом, и в половине мая я собиралась уехать. За несколько дней до моего отъезда зашёл ко мне один из сотрудников «Киевского Слова», Вас. Андр. П—к, уполномоченный предложить «от имени Афиногена» аванс в размере по моему усмотрению.

— Афиноген так и сказал: «Пусть берет, сколько ей надо», — дословно передавал мне П.

Я не успевала проживать мои крупные заработки, и деньги у меня были. В авансе я не нуждалась. Но меня тревожило опасенье, как бы в отсутствии моём не заменили меня кем-нибудь новым и как бы этот «новый» не отрезал мне потом пути к возврату. Накануне отъезда, улучив минуту несколько лучшего самочувствия, отправилась я в редакцию, игнорируя свою повышенную температуру. Успокаивая мою ревность, меня уверяли в редакции, что никого нового не возьмут, ибо летом в хронике всегда затишье, что моя работа будет распределена между остальными сотрудниками. Как раз в это время появился Антонович. Он радушно приветствовал меня, и опять сам заговорил об авансе. Я поблагодарила и ответила, что аванса мне не нужно.

— Вот чудеса-то! — посмеиваясь, поражался он. — Сотрудник, который отказывается от аванса? Первый раз в жизни вижу. И верно последний тоже. Ему предлагают: бери, сколько хочешь. А он говорит: не надо!

— А вдруг я умру и не погашу аванса? — пошутила и я, в свою очередь.

— На том свете сочтёмся, — благодушно протянул Антонович. — Все там будем. Авось, встретимся.

И принялся уверять меня, что я проживу ещё очень долго, что он это «по глазам» моим видит.

Я ещё раз поблагодарила его за долгосрочный кредит, но аванса не взяла и заговорила снова о том, что погнало меня в редакцию при повышенной температуре: чтобы меня не заменяли никем, пока я поправлюсь. Антонович стал галантно уверять, будто меня невозможно заменить, и дал слово ждать, — хотя бы год целый.

Слово он сдержал. К осени я вернулась на свой пост значительно поздоровевшей.

А. Я. Антоновичу не раз ставили в вину, что с теми из сотрудников, которые становились бесполезными или уже непригодными, он расставался с лёгким сердцем, без всякой сентиментальности, «как с ненужной вещью». Это иногда случалось, но можно ли за это обвинять какого бы то ни было издателя? Антонович по отношению к некоторым из своих сотрудников был заботлив, хорошо и то...

Вообще о нём, о его личных качествах говорили хуже, чем он того заслуживал. Причиной этого была, между прочим, присущая ему (как и многим иным малороссам) склонность рисовать себя в невыгодном для себя же свете. Делается это не то в виде остроумной выходки, не то из желания убедиться, какого мнения о говорящем его собеседники. Может быть, тут играют роль ещё какие-нибудь, более глубокие и менее сознательные психические побуждения, но это встречается нередко, а среди малороссов — часто. Злоупотреблял этим и Антонович. Иногда даже неприятно за него бывало, когда он при ком-нибудь пришлом начинал толковать, бравируя своим цинизмом:

— Рубль, и только рубль, — вот основа всех человеческих поступков, всякой добродетели. Всё можно купить, и всё продаётся. Надо только угадать и предложить надлежащую цену...

И прочее на те же мотивы.

А когда посетитель, разговаривавший с ним, уходил из редакции, Антонович пренебрежительно замечал, открывая табакерку:

— N. теперь пойдёт и скажет: вот-то прохвост Афиноген! А прохвост он сам. И не узнает себя, как мартышка в зеркале. Не понимает, что я излагал ему его же кредо!

В редакции Антонович любил рассказывать о своей убогой юности, о «бурсацких», семинарских и студенческих временах своей жизни, когда он остро нуждался и обедать мог не каждый день, а два-три раза в неделю. Помню его рассказ, как он, полуголодный и в летнем «дрянненьком» пальтишке, сидел в холодный день у Золотых ворот, мечтая, как бы хорошо было теперь взять и пообедать!..

— И думал ли я, — не без торжественности заканчивал он, — что против этих же Золотых ворот воздвигну этакий, как мой, домище?!

На улицу он выходил, демонстрируя своё издательское благополучие, в дорогих мехах, в шубе, сшитой наподобие священнической, в бобровой не то боярской, не то поповской шапке и с высоким «посохом», у которого был серебряный набалдачник, совсем по образцу пастырских посохов, какие бывают у священников.

А. Я. был примерный семьянин. В театрах, общественных местах и на прогулках он появлялся не иначе, как с женою. И когда шли они по киевским улицам, оба ещё молодые, дородно-крупные и цветущие здоровьем, в ценных мехах на пышных фигурах, киевляне уверяли, что, глядя на них, так и хочется сказать:

— Вон молодые батюшка с матушкой вышли прогуляться. Верно из Софийского собора.

А. Я. (происходившему из «духовной» семьи) нравилось это сходство. Он подчёркивал его и посохами, и шляпами, и фасонами своих шуб. С удовольствием вспоминал он, как где-то на вокзале бросилась к нему «под благословение» какая-то набожная баба — «Батюшка! благослови!»

— И что же вы тогда? — спрашивали у А. Я.

— Да что? Я благословил... Бог с нею. Только руки поцеловать не дал.

Внушительно принаряженный на людях, А. Я. ходил у себя дома полураздетым, в старом и изношенном, чуть ли не бурсацком своём летнем пальтишке, еле налезавшем на его располневшие плечи. Порой одевался и того откровенней. Случалось, войдя в редакцию и завидев меня, он вдруг начинал запахиваться и прикрываться, принимая позы классических венер... Стесняла я его и в отношении свободы слова. А. Я. любил употреблять крепкие словечки. Бывало, повествуют ему о каком-либо возмутительном поступке того или другого из киевских граждан. Он слушает сперва спокойно, невозмутимо понюхивая из своей табакерки. Потом возмущенье в нём нарастает и нарастает и, наконец, он разражается началом красноречивой тирады:

— А-ах! С-с-с-с-с... у-у-у-у!..

И вдруг умолкает, обратив мимолётный взор в мою сторону. А затем после продлённого снова звука: с-с-с... произносит не то, что хотел сказать первоначально, а более корректное:

— ...с-скотина!!

Все его рассказы о своём прошлом пропитаны были образным, чисто-хохлацким юмором. Занятно вспоминал он о первой встрече с Сергеем Юльевичем Витте.

— ...Витте тогда, — эпически начинал Антонович, — управляющим Юго-Западных дорог был, и книжку свою писал О железнодорожных тарифах. Решил он поговорить по поводу книжки со мною, как с профессором политической экономии. До тех пор знакомы мы не были. Я уже издавал «Киевское Слово», но редакция помещалась ещё в старом нашем доме. В Кудрявском переулке. Вот как-то в жаркое время, когда я сидел в кабинете, и был так... «только слава», что одет, раздаётся стук в дверь. И входит Витте.

В хорошем сюртуке, с первым визитом. Я, понятно, бросаюсь к одеянию. Витте останавливает меня и говорит:

— Нет, знаете... не надо. А чтобы вы себя удобней чувствовали, лучше я сюртук сниму.

Разделся, и потекла тут у нас беседа. И об труде его, и о «Киевском Слове», и о многом... о чём мы тогда не переговорили. Умный человек... с таким и поговорить приятно.

Возникшая после этой встречи близость А. Я. с С. Ю. Витте породила в Киеве легенду, будто Юго-Западные дороги субсидировали «Киевское Слово». От многих, казалось бы, достоверно, осведомлённых лиц слышала я, что это неправда. Сам Антонович то же категорически опровергал этот слух, многократно повторяя:

— То была брехня. И теперь, если говорят, то брешут. Никакой субсидии не было. Но на станциях всюду по линиям, по приказу Витте, развешаны были плакаты о подписке на «Киевское Слово». И подписка принималась во всех железнодорожных конторах по Юго-Западным дорогам. Отсюда и пошла брехня о субсидии.

Охотно вспоминал А. Я., как «ни с чем» начинал он издание газеты, и как потом повезло ему в этом деле.

— Ото ж, как не стало «Зари», надумал я издавать вместо неё свою газету. Денег у меня не было. И заключил я тут договор с типографией Кульженка. Чтобы Кульженко печатал мне газету, а за то принимал подписные суммы и доход с объявлений. До тех пор, пока не погасит своих расходов по изданию «Киевского Слова». В обеспечение же Кульженка, если бы не хватило доходов с газеты, я отдавал ему в залог старый дом наш в Кудрявском переулке (кажется, дом этот А. Я. получил в приданое за женою, дочерью священника Софийского собора, Богданова), а на случай, если бы истощился у Кульженка весь мой кредит, я обязывался прекратить дальнейшее издание газеты. Однако кредит не только не истощился, но к концу первого года получился большой плюс. С Кульженкой я поквитался полностью и перевёл контору к себе в дом. А там и пошло, и пошло... Не успел оглянуться, а у меня уже и типография своя, и не домина, а настоящий дворец Николаев мне против Золотых ворот строит. И подписчик ко мне валит, и объявления... и всё, в добрый час сказать, у меня, как по маслу.

Сергея Юльевича Витте я в Киеве не застала. Он уже начинал свою карьеру в Петербурге в должности директора департамента железнодорожных дел министерства финансов. Антонович относился к нему, по–видимому, с большими симпатиями и постоянно предсказывал:

— О, этот человек далеко пойдёт. Попомните тогда моё слово. Во-первых, голова. Умный он... Во-вторых, киевлянин... почти киевлянин, что он там в своей Одессе без году неделю мальчиком жил! Какой из него одессит? Он — киевлянин, а киевлянам везёт в Петербурге. Возьмите Бунге, Вышнеградского... все из Киева? Киевлянам не может там не везти. Во-первых, киевляне — народ толковый и дельный. Во-вторых, знают, где раки зимуют. Киевлянина не проведёшь, он сам проведёт кого угодно... А Витте далеко пойдёт. Вспомните моё слово.

А. Я. был патриотом города Киева. По временам он начинал носиться с идеей перенесения в «стольный град» Киев столицы Российской империи и писал, разрабатывая этот вопрос, горячие утопические статьи. Но ещё больше развит был у него патриотизм Волынской губернии, откуда он происходил родом. Стоило заговорить с ним о Волыни, и его лицо преображалось, блестели глаза, на губах появлялась умилённая улыбка. Эту его слабость к родным местам эксплуатировали киевские беллетристы, у которых по какой-то странной случайности действие очень часто происходило «на Волыни». И никогда не хватало у А. Я. силы воли забраковать даже наиболее слабый рассказ, если только он был написан на Волынском фоне. Если чьё-либо произведение начиналось словами: «Хороша и привольно наша Волынь» — автору можно было предсказать в «Киевском Слове» успех, не читая рукописи дальше. Тут сказывалась в А. Я. сентиментальная привязанность малоросса к своему родному уголку, к «ридному» краю, всегда опоэтизированному и приукрашенному в воображении украинца. Резко проявлялась в А. Я. и ещё одна специфически малорусская черта — непреоборимое упрямство. Если он, бывало, заупрямится на чём-нибудь, — конечно, уже не отступит от своего. Упрямство его одинаково упорно распространялось на серьёзное и на мелочное, порой доходило до комизма. Он, например, не захотел признать моего брака, когда я вышла замуж, спустя немногим больше года после приезда моего в Киев. Должно быть, потому что замужество моё было своевольное, совершенное даже без оповещения редакции о предстоящем событии, — но А. Я., узнав о нём, упрямо продолжал называть меня «барышней». И если приходилось ему знакомить меня с кем-нибудь в редакции, он неуклонно называл мою девическую фамилию. Когда же у него, указывая на моего мужа, спрашивали: «А что это за молодой человек у вас в редакции?» Он отвечал, хмурясь: «Да это так., тут один... Студент один, медик... Будущий доктор. И сотрудничает у нас, — пока ничего, сотрудник усердный». И только при повторных расспросах, наконец, пояснял немножко недовольно: «Да это... ну, — муж нашей барышни».

В личных или деловых сношениях с людьми Антонович, как и А. С. Суворин, отличался широкой терпимостью. Как у Суворина, у него работали в «Киевском Слове» люди всяких национальностей, взглядов и убеждений. В этом отношении для него не было ни эллина, ни иудея, были только сотрудники, — плохие, хорошие или средние, полезные или безразличные для газеты. Об одном из них, — типичном поляке — «короняже», уроженце Царства польского из-под самой Варшавы, — Антонович говорил с олимпийским беспристрастьем

— Не то беда, что он поляк. Что не говорит, а поёт с наиваршавским, «прошен паньство, акцентам»... Поляк — так поляк. И если окажется завзятый поляк, — не важно тоже. «Лицо, несомненно, польского происхождения» меня в редакции не пугает. Пусть он себе думает: «Ещё Польска не згинела», «Виват Полония!» и всё такое. То — его право. Мне-то что? Пусть, в случае повстания, начнёт «утекать за ойчизну до лясу», — и это меня не касается. Я бы, может быть, и сам на его месте «утекал»... Это всё ничего... пустое. Но зачем он думает по-польски?! Думает по-польски, а пишет по-русски. Слог у него хромает. Полонизмы... вот что плохо. Научите его, господа, думать по-русски, если он хочет работать в «Киевском Слове». Не в целях обрусения... Господь с ним! к чему он России? Пускай себе остаётся «короняжем». Но пусть пишет правильно по-русски. Отучите его от полонизмов.

Сотрудников «Киевского Слова» Антонович стойко защищал, если возникали нападки на них в прессе. Это, между прочим, пришлось испытать и мне, и в значительной степени. В 1890 и 91-м годах некоторые столичные, а за ними и провинциальные газеты вдруг занялись моей особой, вероятно, вследствие отсутствия каких бы то ни было тем в разгаре летнего сезона. Началось это с «Гражданина». В органе князя В. П. Мещерского (выходившем тогда в большом формате и ежедневно) появилась длинная (более газетного столбца) заметка, озаглавленная: «В киевском газетном мире». Заметка носила весьма игривый и оскорбительный для меня характер. В ней сообщали, что «завелась» в Киеве «молоденькая дама», «к счастью не жидовка, а русская», которая занялась репортёрством. Дальше, щедро расточая преувеличенные комплименты моему «весёлому нраву» и моей внешности, автор статьи нагромоздил кучу сообщений очень пикантного свойства. «Разумеется, — повествовал «Гражданин», — что, выступивши с вышеперечисленными качествами на репортёрское поприще, она сразу приобрела массу друзей и поклонников, при чём поспешила вступить в более тесную дружбу с сильными киевского мира. И — Боже мой! — сколько всевозможных курьёзов произошло в киевских учреждениях с тех пор, как на местных горизонтах появилась «единственная!» Тут же приводились образчики «курьёзов», решительно несовпадающие с действительностью. «Киевское Слово» ответило тогда «Гражданину» достаточно резкой отповедью, напечатавши следующую заметку.

Из нравов столичной печати.

Князь В. П. Мещерский, издающий «Гражданин» и, как пишется на каждом номере, редактирующий его, очевидно, любит устраивать для себя неожиданные сюрпризы. Он делает это очень просто: не читает собственной газеты до тех пор, пока добрые люди не обратят его внимания на какую-нибудь возмутительную выходку «Гражданина». Тогда он извиняется, кричит: «Меа culpa, mea maxima culpa!», сознается, что сам не читал якобы редактируемой им газеты, и продолжает действовать по-старому до нового случая. Иначе как такого рода любовью к сюрпризам нельзя объяснить появления в № 204 «Гражд.» статьи под заглавием «В киевском газетном мире». Ни одна порядочная газета, наверно, не решилась бы поместить на своих столбцах такой грязной клеветы на женщину за то, что она трудится «в газетном мире», доставляя сведения из местной хроники. Автор, постыдившийся подписать свою статью, говорит о «жене Пентефрия и нецеломудренных Иосифах», о «нежных взглядах» и многом другом из той же нечистоплотной области сплетен и пересудов, и ещё имеет смелость рассуждать о том, кому подведомственны попавшиеся недавно в Петербурге «газетные репортёры-шантажисты: суду, полиции или редакторской расправе!» Отмечая этот любопытный нрав петербургской печати, предлагаем князю В. П. Мещерскому хотя теперь прочитать 204 № «Гражданина» и поручаем его «редакторской расправе» корреспондента-шантажиста, автора упомянутой статьи.

Помимо того мобилизованы были на мою защиту и фельетонисты «Киевского Слова». Но дело «Гражданина» было сделано, и пикантная весть о киевской «репортёрше» покатилась по столичным и провинциальным органам прессы, попала даже в сибирские издания. Подхватили, конечно, номер своего репертуара «Стрекоза» и «Будильник». В «Будильнике» на «Провинциальной странице» появились карикатуры, изображающие (не без отдалённого сходства) мою фигуру с огромным, остро-отточенным гусиным пером в руке и пронзённых подписчиков, повисших на пере в смешных позах. Тут же, на картинке рядом изображалась репортёрша в кабинете дельца и ревнивая жена дельца, врывающаяся в комнату со словами: «Знаю я ваши сведения! Извольте сейчас во всём признаваться!» «Стрекоза» в отделе «Цветы и ягоды прогресса» (писал г. Буква) рекомендовала «Киевлянину» «пригласить для репортёрского отдела молоденькую же брюнетку» и таким образом «сбить с ног своего изобретательного противника и соперника», т. е. «Киевское Слово». В харьковском «Южном Крае» фельетонист Шпилька воспевал киевскую «репортёршу» в своих стихах... А нынешний «король фельетонистов», В. М. Дорошевич, работавший тогда в московской газете «Новости Дня» и уже обративший на себя общее внимание своими талантливыми отрывочными строчками, посвятил мне особый фельетон. Не видя меня в глаза и поверив «Гражданину» на слово, г. Дорошевич пересыпал свои строки неистовыми комплиментами моей внешности.

«Сударыни! Сударыни! Сударыни! — писал Г. Дорошевич, разрывая строчки и фразы: — ...блондинка, живущая в Киеве, открыла для вас целую Америку. Новая область женского труда, женщина будет здесь незаменима, вне конкуренции! Слушайте! Слушайте! Слушайте!

...Киевская блондинка решила заняться убийствами, грабежами, кражами, утопиями молодых девушек и упадками с крыш рабочих. Она репортёр, и репортёр прекрасный. Она достаёт пропасть известий. Ещё бы!.. Женщина создана быть репортёром! Узнавать чужие секреты и рассказывать их всем. Кто сумеет сделать это лучше женщины? Какое другое занятие женщине больше по душе? Репортёр обязан везде проникать. Кто затворит двери перед женщиной? Репортёр обязан «всё узнавать». Кто лучше женщины сумеет вызвать на откровенность? Бедного репортёрчика затирают, с ним нелюбезны. Хорошенькую дамочку всюду и везде посадят на первое место, ей всё расскажут и всё покажут. Визит репортёра! Что может быть ужаснее визита репортёра? Визит репортёрши!!! Сударыня, да человек нарочно какое-нибудь происшествие сделает, чтоб вас лишний раз увидать! Сам глава московских репортёров (намёк на убитого впоследствии московского городского голову, — Алексеева, который незадолго перед тем властительно удалил представителей печати из какого-то заседания), — и тот не сказал бы даме: «Сударыня, поторопитесь уйти!» И как это облагородит репортёрское звание. Репортёр, от которого пахнет духами, репортёр безусловно трезвый, репортёр, за которым ухаживают, репортёр, которому целуют ручки! Пресса! О, моя мать! мечтала ли ты, чтобы твоим представителям целовали руки! Куда не проникает репортёр, туда проникнет репортёрша. Репортёры более не существуют. Да здравствует репортёрша!»...

Одновременно с назначением С. Ю. Витте (в начале 1892 года) управляющим министерством путей сообщения, киевляне, обращаясь ко мне, стали повторять, точно сговорившись:

— Ну! Теперь и Афиноген ваш не усидит долго в Киеве. Перетащит его Витте.

Антонович такие предположения опровергал, но успехом С. Ю. Витте гордился, как собственным, и ликовал, сияя:

— А что? Не говорил я вам? Я же вам говорил! Вот уже министр. И это ещё не всё. «Ещё не вечер» — как говорится. Витте дальше пойдёт. Дальше, дальше... попомните моё слово. Киевлянам везёт в Петербурге.

Действительно, в сентябре того же года, — после внезапного падения Вышнеградского, — С. Ю. Витте снова вернулся в финансовое ведомство и вступил в управление министерством финансов.

Городские слухи о предстоящем уходе из Киева «Афиногена» становились ярче и определённей, а сам Афиноген Яковлевич не переставал пророчествовать о Витте:

— И дальше пойдёт... Ещё дальше. Вот увидите.

Теперь Антонович сделался более нервным и рассеянным, ходил, точно человек, переполненный какими-то колебаньями, небрежнее относился к лекциям своим в университете, охладевал к редакторским обязанностям. Так прошла зима, а в конце мая следующего года в телеграммах «Киевского Слова» появилось строго-официальное, сообщение телеграфного агентства из Петербурга: «Ординарный профессор университета Св. Владимира, доктор политической экономии и статистики, Афиноген Антонович, назначен товарищем министра финансов». В Киеве назначение произвело потрясающую сенсацию: ухода «Афиногена» ждали, но не на такой высокий пост. «Киевское Слово» объективно оповестило об этом своих читателей агентской телеграммой, не прибавив к ней от себя ни слова.

Помню, что в тот же день остроязычный Оттон Фомич Глинка, — недавно скончавшийся польский литератор, игравший значительную роль в киевском польском обществе, киевский корреспондент польских газет и, между прочим, большой мой приятель, — говорил мне в управлении Юго-Западных дорог, когда я зашла к нему в кабинет коммерческих агентов (Глинка в то время служил одним из коммерческих агентов) за обычными сведениями для газеты:

— Вот-то ваш Афиноген задерёт теперь нос! И станет прославлять себя в своей же газете. Завтра тиснет собственную передовицу на тему: «вот како-ой я челове-к». Весь номер будет им наполнен.

Ожидания Глинки оказались ошибочными. Антонович тактично промолчал о своём преуспеянии. На утро передовица «Киевского Слова» начиналась фразой: «Событие дня во Франции — бесспорно тулузская речь Констана». Дальше в тексте шли сообщения Фигаро о Клемансо и Фрейсине, о жителях Тулузы и о французах вообще. Потом в местной хронике о санитарном осмотре «Прозоровской и Обсерваторной свалок навоза», о заседании славянского благотворительного общества, об утонувшем переселенце, о состоянии погоды, об инфлуэнце в Киеве... И — ни звука о новом товарище министра финансов. Редакторская подпись Антоновича исчезла со столбцов газеты, но «Киевское Слово» продолжало молчать о своём недавнем редакторе. Оно лишь потом, значительно позже, — через несколько дней после отъезда Антоновича в Петербург, — перепечатало из других газет ряд отзывов и комментарий по случаю «нежданного» назначения «профессора киевского университета» А. Я. Антоновича.

Интересны были эти газетные отклики. Назначение, конечно, приветствовалось. «Новое Время» называло Антоновича «разночинцем» и доказывало, что разночинцам надобно давать широкую дорогу, если они заслуживают того по своим качествам и дарованьям. Всё равно-де, равно или поздно, но разночинец укрепится на верхах общественной лестницы, куда его усиленно стараются не пускать. Прежде, говорило «Новое Время», быть сановником, вельможей — значило по преимуществу быть важным барином. Теперь быть сановником — значит прежде всего быть работником. Мало одной важности, даже совсем без неё можно обойтись. Зато совершенно необходимы: знания, таланты, трудолюбие, т. е. именно то самое, что и выдвигает теперь «разночинца». Князь В. П. Мещерский, сообщивший в «Гражданине», что «светские кумушки» никак не предвидели и не учитывали назначения Антоновича, говорил: «Способные люди берутся там, где они обретаются». А «Петербургские Ведомости» к титулу Киева «мать городов русских» добавляли: «и мать русских финансистов».

Персонал работников «Киевского Слова» в полном своём составе провожал А. Я. Антоновича на вокзал перед отъездом в Петербург. Ему, как лицу уже высокого ранга, предоставлен был отдельный вагон в курьерском поезде. На вокзале присутствовали высшие чины полиции, в том числе полицмейстер Живоглядов, ещё недавно враждовавший с «Киевским Словом», упразднивший в городской полиции выдачу этой газете сведений о полицейских происшествиях. «Киевское Слово» как бы перестало существовать для Живоглядова. И из-за этого мне пришлось заводить непосредственные сношения с многими городовыми и с известным в Киеве сторожем анатомического театра, — престарелым «Михалкой», — воспитавшем не одно поколение киевских врачей в области анатомии... Теперь Живоглядов стоял у вагона «господина товарища министра» навытяжку, с окаменелым, как у статуи, лицом, переполненный почтением и готовностью оберегать и защищать хотя бы собственной грудью, если бы понадобилось. В проводах принимали участие представители кредитных учреждений Киева, явился кое-кто из думских гласных, несколько профессоров...

Жене и дочерям А. Я. были поднесены букеты цветов, всё честь-честью. Однако виновник этих почестей не выглядел триумфатором. Он как-то недоуменно оглядывался по сторонам, словно удивляясь и не понимая, что же это такое на него свалилось? По–видимому, его пугала столь коренная перемена жизни и жаль было ему покидать Киев, где так много удалось достигнуть в течение совсем короткого срока. Но и манил к себе Петербург возможностью новых, более грандиозных достижений. В пыльный июньский, ещё непотемневший вечер загромыхал у киевского перрона курьерский поезд, мелькнули в открытых окнах вагона яркие букеты дам, потом побледневшее лицо Антоновича, и поезд умчался.

Тогда заведующий конторой «Киевского Слова» К., — вдоль и поперёк изучивший «Афиногена» и по-своему ему преданный, — вздохнул с растроганностью и меланхолическим сожаленьем.

— Ну, вот... и проводили! — тихо произнёс он, а затем, выдержав паузу, с опаской добавил: — Только надолго ли? Удержится ли он там, — такой упрямый? Там, небось, других надо слушаться?. а ему, если что втемяшится в голову, — колом не выбьешь!

К. был прав: в Петербурге Антонович не «удержался». Спустя некоторое время, он не поладил с С. Ю. Витте. Когда состоялась его отставка (с возвратом в ведомство министерства народного просвещения и с зачислением в члены совета при этом министерстве), он прожил после того несколько лет в Петербурге, а затем приобрёл имение в Юго-Западном крае и поселился в деревне. После его возвращения мне не пришлось с ним встретиться. Но в конце 1898 года он уполномочил тогдашнего помощника редактора «Киевского Слова», — С.В.Миркина-Гицевича, — передать мне несколько слов. Тогда я хотела испробовать свои силы в беллетристике и, в виде опыта, отослала через третье лицо в «Киевское Слово» рассказ «Больничная идиллия». Мне не хотелось, чтобы в Киеве знали, что рассказ принадлежит мне. И я сказала подателю рукописи, будто больничная идиллия написана моей младшей сестрой. Вместе с сестрой придумали мы неблагозвучный псевдоним: Ольнем, получившийся от слияния начальных слогов её имени и фамилии воедино, оставили и её инициалы: О. Н... Редактировал в то время «Киевское Слово» Емельян Игнатьевич Игнатьев, молодой педагог, впоследствии петербургский литератор, автор беллетристического сборника «Без руля и без ветрил», а также книги: «В царстве смекалки» и других педагогических пособий. О «Больничной идиллии» он дал лестный отзыв. Рассказ вскоре был напечатан, и я получила за него гонорар для передачи моей сестре. Встречается потом со мной С. В. Миркин-Гицевич и, оживлённо жестикулируя, начинает рассказывать: «А тут, знаете ли, на этих днях приезжал Афиноген. И спрашивает: «А кто это такой — Ольнем?» Я ему говорю: «Сестра Варвары Николаевны»... а он так и замахал руками: «Какая там — сестра! Не сестра, а она сама. Меня не проведёт. Скажите ей, что её маскарад не удался... Что я узнал её тотчас». При этом Миркин сообщил о желании Антоновича увидеть в «Киевском Слове» и другие мои рассказы, но прибавил: «Только Афиноген просил — не длинные. Передайте, — говорит, — ей, что теперь «Киевское Слово» обеднело и не в состоянии платить такие гонорары, к каким она когда-то у нас привыкла»...

Хочется ещё рассказать о разных событиях той эпохи в Киеве, а также о многих киевлянах, с которыми мне, как репортёру, — доводилось часто сталкиваться. Но тут у меня до такой степени перегружена материалами память, передо мной плывёт и плывёт такое, количество разновидных фигур и событий, что я теряюсь среди них, не зная, на ком и на чём остановиться. На моих глазах начался и быстро пошёл вперёд стремительный рост города Киева, который продолжается и сейчас чем дальше, тем интенсивней. При мне Киев обзавёлся электрическими трамваями, изрезавшими и опоясавшими город во всех направлениях.

Канализация, электрическое освещение, артезианская вода в водопроводах, новые мостовые и прочие культурные блага Киева зародились и были осуществлены на моих глазах и мне поневоле приходилось внимательно следить за историей развития этих предприятий. Сгорел старый оперный театр (где подвизались ещё Лавровская, Кадмина и Пускова) и выстроен новый, открыт бактереологический институт, новые больницы, политехникум, расширена и переведена в новое здание публичная библиотека, воздвигнуты музеи, открыты иные просветительные учреждения. Сколько юбилеев, чествований, освящений и закладок, крупных судебных процессов, научных и промышленных съездов... А вокруг них — люди и эпизоды, эпизоды и люди, то водевили и фарсы жизни, то драмы и трагедии. Сколько видных киевлян сошло при мне в могилы, сколько появилось новых фигур на киевских горизонтах... И когда из всего этого надо выбрать вкратце самое интересное или самое значительное, — невольно останавливаешься, как в тупике, среди десятков разбегающихся во все стороны дорог и тропинок к прошлому. Тогда уж лучше задержаться на первом, более или менее интересном событии, какое случайно всплывёт в памяти. Вспоминаю, например, приезд в Киев Петра Ильича Чайковского и постановку в городском оперном (старом, который потом сгорел) театре Пиковой дамы, увидевшей свет рампы первоначально в Киеве. О приезде Чайковского в киевском музыкальном мире говорили заранее, его ждали, как крупного события. Чайковский приехал и сразу весь ушёл в репетиции, стараясь — как можно совершенней подготовить постановку оперы. Говорили, что уже на первой оркестровой репетиции он остался доволен. Хвалил потом и исполнителей, и декорации, особенно понравился ему вид Зимней Канавки у Зимнего дворца.

17 декабря (1890 года) происходила генеральная репетиция «Пиковой дамы» при полной обстановке, с артистами в гриме. Антреприза оперного театра была тогда в руках известного певца И. П. Прянишникова, который разослал киевлянам приглашения на эту репетицию. С семи часов вечера театр был окружён экипажами и пешей публикой. Входили в театральное здание со стороны сцены, и так было странно проходить через покатую сцену, где толпились и расхаживали уже одетые и загримированные артисты - исполнители. Театр был ярко освещён, музыканты сидели на местах, всё выглядело, как во время обычных спектаклей. Была только одна особенность: с левой стороны авансцены, у литерных лож перекинут был через оркестр мостик, соединяющий сцену с партером. Через этот мостик проходили приглашённые, спускаясь по ступенькам в зрительный зал. Они размещались в партере, — кто где хотел, а ярусы лож и галерея остались пустыми. Партер был заполнен, когда из-за занавеса показался некрупный по росту, худощавый и изящный Пётр Ильич Чайковский. За ним шли: г. Прянишников, Л. А. Куперник и ещё два-три лица из известных киевлян. Громкие, полные воодушевления аплодисменты понеслись навстречу композитору, все встали, как один человек, грянул оркестр, заиграв туш. Пётр Ильич сошёл в партер, прослушал туш и долго раскланивался с приветствовавшей его публикой. Потом, оставив своих спутников, прошёл в боковую ложу над оркестром. Всё утихло, дирижёр I. В. Прибик торжественно взмахнул руками, и раздались первые звуки увертюры. Пётр Ильич облокотился о барьер ложи, — как будто с таким расчётом, чтобы прикрыть рукою своё лицо от взоров публики. Одиноко сидел он в ложе, — весь олицетворённое вниманье. Увертюра кончена, подняли занавес. На сцене был Летний сад, играющие дети с няньками и мамушками-кормилицами. Напряженно следил за всем происходящим на сцене и И. П. Прянишников, который оставался на мостике, перекинутом через оркестр. Когда ему что-нибудь не нравилось, он входил на сцену, поправлял хористов, указывал им места, говорил что-то, но делал это так искусно и почти неприметно, что не нарушал хода действия, не мешал поющим. Красовался на сцене М. Е. Медведев, — любимец, даже кумир киевских дам, — эффектный, как никогда, — в костюме и в роли Германа. И звуки музыки, и голоса артистов неслись всё уверенней, всё стройнее, а П. И. Чайковский продолжал прислушиваться, сдвинув брови, с отражением на лице тревоги и какого-то словно принужденья по отношению к самому себе. Казалось, будто он старается отрешиться от мысли о своём композиторстве и слушать своё спокойно и критически, как чужое, но что это ему не удаётся, потому что изощренная музыкальная память при каждом предыдущем мотиве диктует наперёд мотив последующий. Он волновался, и это было заметно. Тонко-очерчённое, будто выточенное лицо его было гораздо бледнее обычного, глаза не переставали глядеть на сцену с тревогой...

Присутствующих захватила опера. В перерывах между актами не затихали бурные овации и аплодисменты. В толпе напевали только что услышанные мотивы, хвалили, восхищались... «Три карты! Три карты! Три карты!» поднимался оперный мотив над зрительным залом, и нельзя было уловить, кто же повторяет это? Чем дальше, тем больше внутренне разогревались слушатели. Вызывали Чайковского и бешено аплодировали ему, вызывали Прянишникова, исполнителей, дирижёра Прибика. Тревога сбежала с бледного, изящно-тонкого лица Чайковского. Он чуть порозовел, глядел блестящими глазами, кланялся, слегка улыбаясь, и на глазах у слушателей обнимал и целовал М. Е. Медведева, талантливо перевоплотившегося в Германа.

Первое представление «Пиковой дамы» 19 декабря обратилось для Петра Ильича в сплошное торжество. Театр битком был набит элегантной и оживлённо-нетерпеливой на этот раз публикой. Фраки, эполеты, бальные туалеты дам и бурная, пламенновосторженная южная молодёжь, темнеющая сплошным полукруглым пятном под потолком на галерее. Композитор сидел у сцены в боковой «директорской» ложе и теперь не казался взволнованным. Было ли то результатом большего, чем на генеральной репетиции, самообладанья, или генеральная репетиция успокоила композиторские сомнения и тревогу, — кто знает? Но Пётр Ильич был невозмутим на вид, он теперь не закрывался рукою от публики. Когда после заключительной сцены первой картины среди громовых ударов и блеска молний опустился занавес, — в зале началась своя буря восторженных криков. «Чайковского! Чайковского!» — кричали театральные верхи, низы и ложи, не утихая. Чайковский вышел на вызовы и аплодисменты, опять, — как два дня назад, — поднялась с своих мест публика и встретила композитора самыми горячими овациями. Оркестр играл туш, но его никто не слушал, а дирижёр Прибик тоже встал и с увлеченьем аплодировал Чайковскому. Овации повторялись много раз, после каждой картины. По окончании второго акта подняли занавес и композитора окружила на сцене вся оперная труппа: артисты, весь хор и музыканты оркестра. Герою вечера поднесён был большой и красивый, серебряный венок с простою надписью: «Дорогому гостю П. И. Чайковскому — киевское оперное товарищество». На серебряных лентах венка вырезаны были имена всех членов товарищества. Дальше стали вручать композитору ещё какие-то подношения. Помню среди них изящный письменный прибор (из серебра с эмалью) парижской работы от г-жи фон-Т. и лавровый венок от директора киевского общества любителей музыки, В. Н. Гартевельда. После оперы вызывали без конца и Чайковского и Прянишникова, и Прибика, и, конечно, Медведева с остальными исполнителями. В зале несколько раз гасили свет, а часть публики не хотела расходиться, и гулко разносилось над душным, уже наполовину опустевшим, залом всё одно и то же несмолкаемое имя: «Чайковского». Наконец кто-то пустил слух: Чайковский уезжает. И толпа молодёжи, не одеваясь, хлынула к артистическому подъезду театра, — ещё раз поаплодировать композитору. Усталого Чайковского не отпустили сразу домой. Сейчас же после «Пиковой дамы» оперное товарищество давало ужин в честь «дорогого гостя». Ужинали в ресторане гостиницы Метрополь (ныне Франсуа) против оперного театра. Не стихали здравицы, речи, прославления и пожеланья. П. И. Чайковский был, по–видимому, растроган и доволен, и подробно рассказывал о своих планах и проектах на ближайшее будущее. К весне он собирался в Париж, где в театре Chatelet предполагался ряд концертов под управлением Петра Ильича, оттуда (из Гавра) предполагал проехать пароходом в Америку и вернуться в конце мая, а будущей зимой обещал приехать в Киев, чтобы организовать здесь большой симфонический концерт. Охотно сообщал Чайковский и о своих музыкальных работах. Работал он тогда, по его словам, над музыкой 2-актного балета для императорского петербургского театра и писал одноактную оперу. Обещал, что она — по окончании — появится одновременно на петербургской и киевской сценах. Сюжет оперы, говорил он, взят из области французских исторических легенд. Название: «Дочь короля Рене». Перед тем разнёсся в Киеве слух, будто П. И. Чайковский пишет оперу на тему лермонтовского «Героя нашего времени», и теперь П. И. опровергал это.

Все прислушивались к его негромким речам, и казалось, что этот неутомимый талант и работник музыки долго будет ещё украшать Россию своим творчеством, подарит всем нам ещё много незабываемых мелодий и музыкальных пьес, напишет не одну оперу... А между тем прошёл год, не успел закончиться другой, и тот же музыкальный Киев, который чествовал Чайковского после «Пиковой дамы», горько оплакивал скончавшегося композитора на панихидах и собраниях, посвящённых памяти покойного. И звучали уже иные — не заздравные — речи, и говорили о Чайковском: «Закатилось солнце музыки русской»...
{{---|width=5em}}
Из многообразных встреч моих с киевлянами вспоминаются мне встречи с киевским профессором Владимиром Бонифатьевичем Антоновичем (однофамильцем Афиногена Яковлевича). Известный историк и археолог (не так давно скончавшийся), он отличался большой и неподдельной простотой, какой-то особенной скромностью. Это не была та несколько аффектированная и по преимуществу показная скромность, которая иногда встречается у людей одарённых и прославленных, или мнящих себя таковыми. Во всём облике В. Б. сквозило что-то бессознательно скромное, присущее ему почти органически. Родившийся в католической семье и принявший потом православие из-за желания полного слияния с «своим» украинским народом (известная история, которой многие не прощали В. Б. при жизни его, да не простили, кажется, и после его смерти), — он по складу ума своего, по привычкам, личным требованиям и образу жизни — был демократ до глубины души, чуждый всего показного, напыщенного пли ходульного. И при том — демократ мягко-деликатный, с удивительной бережностью относящийся к чужому и собственному достоинству, снисходительный к другим и строгий к себе, беспощадный лишь в одном случае, когда дело шло о дорогих для него принципиальных вопросах. Тут не знал он ни жалости, ни снисхожденья, обнаруживал твёрдость духа, подчас жестокую.

Мне пришлось встретиться с Владимиром Бонифатьевичем у Катерины Николаевны Мельник, которая была ученицей В. Б. (по киевским женским курсам), а впоследствии, когда В. Б. овдовел, вышла за него замуж. К. Н. Мельник я считала своею землячкой, так как отец её, — Николай Матвеевич Мельник, — симпатичный и хороший человек, — был общеизвестным врачом в Кременчуге. Кажется, акушер по специальности, он успешно врачевал самые различные болезни, числился гимназическим доктором, лечил всех и вся от мала до велика и в семье моего отца. При непременном участии и наблюдении Н. М. Мельника протекали и у меня все неизбежные детские болезни. Ко мне он благоволил и даже сравнивал меня с дочерью своей, Катериной Николаевной, которою, видимо, гордился. Об этой дочери Николай Матвеевич любил рассказывать, о том, что она — ученица «Владимира Антоновича», что занимается археологическими раскопками, печатает статьи свои в «Киевской Старине», выступает с рефератами в исторических обществах и на археологических съездах. Благодаря его рассказам, К. Н. Мельник представлялась мне не чужою, а кем-то своим, близким, почти таким же близким, как и её отец. Устремляясь в Киев, я неясно надеялась на Катерину Николаевну. Казалось, что стоит мне явиться к этой знакомой незнакомке, сказать ей: вот, так и так... я — ваша землячка, знаю хорошо отца вашего, Николая Матвеевича, и маму вашу знаю немного... а затем — всё дальнейшее наладится само собою, и Катерина Николаевна поможет мне отыскать то неопределённое «что-нибудь», о котором мечтала я, уезжая из Кременчуга. Но Катерины Николаевны я не застала в Киеве. Она была командирована московским археологическим обществом на летние раскопки и ещё не возвратилась с раскопок, которые производила в Екатеринославском уезде, между порогами Сурским и Лаханским. По возвращении Екатерины Николаевны я побывала у неё, — уже в качестве сотрудницы «Киевского Слова», — и мы познакомились. Жила она тогда на Мало-Васильковской улице, в доме № 22. Это был скромный деревянный домик с тремя окнами на улицу и палисадником вдоль лицевого фасада. Чем-то деревенским веяло от него, как и от всей Мало-Васильковской улицы, — тихой и словно полусонной, — с сочными деревьями с «чернобривцами» и душистым табаком в уличных палисадниках... Мы рассматривали с Катериной Николаевной трофеи только что законченных ею раскопок. В том году ей удалось найти много кремневых орудий, орудий из полированного камня и других предметов из первобытной жизни человека. Так как я собиралась описать всё это в «Киевском Слове», то Катерина Николаевна подробно сообщала мне сведения, касавшиеся найденных вещей. Она говорила, я записывала.

— Боевой каменный молоток, — отмечала она для моей записи. — Пращные камни. Точильные камни. Несколько целых костяных шил... Два долота... Грузило для сети и два вида раковин: двухстворчатая (unio pictorum) и спиральная (limax)...

— Ой, какую вы тут разводите метафизику! Можно ли и войти к вам? — пугливо произнёс за неприкрытой входной дверью чей-то негромкий и глуховатый голос.

— Владимир Бонифатьевич! — обрадовалась Катерина Николаевна. — Входите, входите. Мы метафизику отложим на после.

Вошёл Владимир Бонифатьевич, — невысокий, худощавый, с непропорционально-большой, — сравнительно с ростом, — головою, с длинными и густыми чуть рыжеватыми и уже припудренными сединой волосами, которых было у него так много, что казалось, будто он не снял ещё шляпы. Он пришёл без пальто (тёплая осень всё не уступала места ни зиме, ни слякоти), в затрапезном сереньком пиджачке, в порыжелых, словно давно нечищенных сапогах, в мягкой, вышитой белой мережкой, малорусской рубахе.

— Познакомьтесь с землячкой моей, — сказала Катерина Николаевна и назвала меня. — Бесстрашная особа. Приехала в Киев, собиралась меня дождаться, чтобы устроиться с работой. Да не дождалась и устроилась сама, у Афиногена, в «Киевском Слове». И какие загребает деньги теперь! Мне и не снились подобные заработки.

Владимир Бонифатьевич улыбался; лицо его очень выигрывало от улыбки. Поговорили об «устроившем» меня В. Н. Николаеве. Антонович заметил:

— Я знаю его. Он человек добрый.

Потом Катерина Николаевна занялась приготовленьями к чаю, а Влад. Бониф. стал сообщать мне сведения о привезённых Катер. Никол. кремневых орудиях, о «бытовых» горшках, о погребальных урнах. В его обработке газетная заметка выходила более живой и доступной для широкой публики, интересной для того, кто имел по археологии самые смутные познания.

После мы пили чай, и Влад. Бониф. очень просто, серьёзным тоном, не улыбаясь, но с большим комизмом рассказывал эпизоды из своей жизни. Говорил он не по-украински, а по-русски, с лёгким, скорее польским, чем малорусским акцентом. Тут я в первый и от него самого услышала известнейший рассказ о том, как какое-то медицинское светило (как будто, он называл имя московского Захарьина, но я не уверена в этом), к которому В. Б. зашёл посоветоваться о своём здоровье, фамильярно спросило у него, принимая его за мастерового: «Пьёшь? Наверно, пьянствуешь!» — «Пью, — отвечаю я (рассказывал с серьёзным лицом В. Б.), — но не пьянствую. Так, чарку-другую выпью иной раз в компании». — «Рассказывай! «В компании»! а что же у тебя нос такой красный?» — «Не знаю. А только не от пьянства. От другой, верно, какой-то причины». — «Жизнь ведёшь сидячую?» — «Больше — сижу». — «Чем занимаешься? Мастеровой? Сапожник, что ли?» — «Нет. Я... в университете»... — «Служишь педелем?» — «Нет. Я... я... лекции студентам читаю». Тут, конечно, табло! Светило вскакивает на ноги: «Профессор! ради Бога! У меня голова кругом идёт: до того утомлён я! Позвольте узнать, с кем имею честь?» И так далее.

Сообщил тогда В. Б. и ещё несколько комических случаев, возникших на той же почве из-за его внешней непредставительности. «А то ещё, — говорил он, — на археологическом съезде дело было. Избран я был председателем одной из секций, и в тот же день вечером на первом собрании секции должен был прочитать доклад свой. Прихожу первым, нарочно, пошёл пораньше, чтобы разложить бумаги свои и справки перед докладом. Вошёл и иду к председательскому месту. А один из молодых служителей окликает меня: «Ну, куда лезешь?» — «Иду на своё место», говорю я. «Тут профессора Антоновича место, а ты — лезешь». — «Да я, — говорю, — и есть профессор Антонович». — «Ну, проходи, проходи. Нечего шутки шутить, некогда. Не видно разве тебя, какой ты профессор? Проваливай».

И ещё рассказывал он:

— «А рекорд в этом направлении побит был молодым московским историком N. (В. Б. называл имя этого историка, но оно ничего не говорило мне тогда, и — к сожаленью — я его не помню). Он интересовался историей Малороссии и вступил со мной в переписку. Переписка у нас продолжалась долго, была оживлённая. Мы заочно успели друг друга узнать и ценить начали. Наконец пишет он мне, что проведёт несколько дней в Киеве и что побывает непременно у меня. Я отвечаю, чтобы заезжал он ко мне — прямо с вокзала, с вещами. Приготовляю для него комнату и жду. Как-то рано утром (а встаю я всегда очень рано) сижу за работой в кабинете и слышу — звонок с парадного хода. Наши все ещё спали, иду сам отворить дверь. А был я в скверненьком пиджаке, ку-уда хуже этого, что на мне сейчас! И с утра, разумеется... растрёпан, — не совсем ещё в порядке. Отворяю дверь, передо мной неизвестный молодой человек представительный такой, элегантный. Я моментально сообразил, кто это, но не успел открыть рот, как он говорит мне: «Здравствуй, голубчик. Что профессор Антонович дома?» — «Здравствуйте, — отвечаю, — дома». — «Снеси-ка, братец, пожалуйста, мои вещи. Тут у вас для меня комната приготовлена. Я — N из Москвы». — «Знаю, — говорю, — мы вас давно поджидаем». Даю я извозчику какую-то мелочь, беру вещи: чемодан, портплед, ещё что-то... несу в комнаты. N. идёт за мною. «Что, — спрашивает, — -Владимир Бонифатьевич встаёт поздно?» — «Нет, — говорю, — рано». — «А он ещё спит?» — «Нет, уже не спит». — «Где же он?» — «Да это, — говорю, — я». Ну, потом мы оба порядком таки посмеялись, а сперва N ужасно как был сконфужен».

Как и Л. А. Куперник, Владимир Бонифатьевич охотно подшучивал над своей «мизерабельной» наружностью. Да и правда; сказать, что он выглядел некрасивым, — этого было бы мало. Лицо его — помимо недостатка гармоничности в чертах — казалось неодухотворённым, лишённым выразительности и отпечатка внутренних утончённых переживаний. По внешности этого тонко-интеллигентного человека легко можно было принять не только за забулдыгу-мастерового, но ещё за подозрительного субъекта без определенных занятий... Ходячее мнение, будто лицо — есть зеркало души — он опровергал своей наружностью наглядно и несокрушимо...

Расставаясь, мы порешили осмотреть в ближайший праздничный день новинки археологического музея при киевском университете, которым заведовал Владимир Бониф., и затем описать эти новинки в «Киевском Слове».

— Для «Киевского Слова» я готов давать какие только могу сообщенья, — сказал Влад. Бониф. — Я и для «Зари» всегда давал. «Киевское Слово» — умеренней «Зари», но оно всё же приличное. А вот «Киевлянину» не дам ни строчки. Ко мне как-то явился Г—ч. Я раньше знал его, как сотрудника «Зари». При том он сам археолог, сам производил раскопки. Стал рассказывать мне про свои последние находки. Я слушаю, заинтересовался. Потом он говорит: «А я пришёл порасспросить о ваших в это лето раскопках, хочу тиснуть заметку в газете». — «С удовольствием, — отвечаю я. — Вы теперь в «Киевском Слове»? — «Нет, — говорит. — Я — в «Киевлянине». Я так и подпрыгнул. «Что?! В «Киевлянине»? Да как же выявились ко мне? У вас травят украинцев, пишут, будто я в «батьки-гетманы» мечу... а я буду сообщать им о моих раскопках? Да никогда... пока живу на свете!»

В назначенный день зашла я к Катерине Николаевне, и мы отправились с нею за Владимиром Бониф., чтобы потом пойти в университет. В. Б. жил в собственном доме (или это, кажется, был дом его жены, не помню наверное) на углу Жилянской и Кузнечной улиц. Дом был деревянный, типичной старой киевской постройки с мезонином наверху. Уже и тогда немного таких домов оставалось в Киеве, теперь их не видно вовсе.

Кабинет В. Б. был такой же скромный, как и его хозяин. В нём не было ничего лишнего, вдоль стен стояли тёмные, наглухо закрытые библиотечные шкафы с раздвижными дверцами. Катерина Никол. сообщила мне, что В. Б. трунит над теми учёными, которые демонстрируют свою учёность, обкладывая себя книгами и выставляя их на показ. Потому-то он сам и прячет свою обширную, прекрасно-подобранную библиотеку за глухими дверцами шкафов.

В здании университета долго шли мы бесконечными коридорами и долго после того позванивал В. Б. массивными ключами, пока отпёр несколько массивных дверей. Мы прошли нумизматический кабинет, где в примерном порядке разложены были в застеклённых витринах всевозможные древние монеты, и вступили в археологический музей. Порядок и здесь был образцовый. Новинками являлись две коллекции, приобретённые недавно. Одна из них собрана была на Княжьей горе вблизи Канева, на территории села Пекари, и заключала в себе ценные предметы, относящиеся к княжеской эпохе. Другая составлена была из предметов, собранных в Волынской губернии. Я едва успевала записывать в своей книжке незнакомые мне доселе наименования древних вещей.

Бронзовые серьги киевского типа... Бронзовые складные тыльникн, стрелы ромбообразного (азиатского) и бородчатого (европейского) типа... Грудные фибулы... Шейные гривни... и прочее, и прочее. Вещей было утомительно много. Влад. Бониф. относился к ним с таким заботливым вниманием, точно это были живые существа. Ему было боязно, как бы я не напутала при составлении заметки о музее, не переврала названий предметов. Вообще он опасался, что напишу я, в силу неподготовленности своей, не то, что надо... И неловко было ему обидеть меня недоверием к моим репортёрским силам. А потому он сказал с большою осторожностью:

— Вы, когда напишете о музее, занесите рукопись мне. Знаете, ум хорошо, а два лучше. Может быть, я теперь упустил что-нибудь из виду... то потом можно будет добавить. Так ведь сразу не охватишь всего, даже и при хорошем знакомстве с предметом.

Я поняла его манёвр и на другой день послала ему рукопись. К заметке моей он добавил немного, но то, что было написано, выправил весьма основательно.

После мне частенько доводилось встречаться с ним, то у Кат. Никол., то у Антонины Ростилавовны Вольман, урождённой Рыльской. А. Р. Вольман была родною сестрой Фаддея (Тадеуша) Ростиславовича Рыльского, старинного друга Владимира Бонифатьевича. У неё бывало много разного народа, преимущественно из киевских украинцев: нынешний известный профессор М. Грушевский, X. И. Волкова, М. Довнар-Запольский, Н. Дирдовский и многие другие. Среди этой тогда молодой компании X. И. Волкова и В. Б. Антонович казались патриархами в кругу молодёжи. Когда Влад. Бониф. бывал в ударе, он хорошо передавал анекдотические сценки. Был у него отдельный цикл рассказов о католических ксендзах, — рассказов, полных незлобивого юмора, подчас несколько рискованных...

Но что особенно бросалось в глаза, — даже при отдалённом знакомстве с Влад. Бониф., — это его большая участливость, активная отзывчивость на чужую беду или затрудненье, способность проникаться чужими интересами, забывая о своих, не обращая вниманья на незначительность чужого затрудненья в сравнении с собственной бедою. По поводу этой трогательной черты В. Б. вспоминается мне комический эпизод, столкнувший меня с Владим. Бониф. однажды в предутренний час тёплого весеннего дня. Эпизод — сам по себе мелочной, но вскрывающий сущность человеческого характера, как это часто бывает именно с мелочами. В то раннее утро я была экстренно разбужена почти на рассвете. Оказалось, что в городе произошло сенсационное убийство, совершенное перед рассветом неизвестно кем и по загадочно-непонятным на первый взгляд мотивам. Сообщить мне об этом спешно примчался на извозчике один из киевских полицейских городовых, — мой испытанный (в борьбе «Киевского Слова» с полицмейстером Живоглядовым) приверженец. Кратко, но обстоятельно изложил он всё, что ему самому о происшествии было известно и закончил, подчёркивая свою расторопность:

— Так что... верно ещё и полицмейстер не узнавши про это! Он — поспать горазд. Пока добудятся перед утром. Я так полагаю, что ещё не знает. Доложить ему не успевши. Вы поспеете прежде его. — Боюсь назвать хотя бы начальную букву фамилии моего городового, чтобы случайно не повредить его полицейской карьере, которую он сделал наверное, так как у него были для того все данные. Бравая при военной выправке внешность, уменье извлекать пользу из всяких обстоятельств, быстрота действий, недурная сообразительность, точная наблюдательность и планомерная осторожность... Получив повышенный (строго регламентированный для таких чрезвычайных случаев) гонорар, он откланялся и со словами: «Счастливо оставаться!» — исчез, как призрак, словно растаяв в утреннем полусвете. Я же стремглав бросилась к месту кровавого происшествия. Выбегаю на свою (Большую Подвальную) улицу, — день едва сереет, и — как на грех — ни одного извозчика. Бегу, сколько хватает духу, и вижу впереди себя тоже бегущего небольшого худощавого человека. Он передвигается с быстротой и лёгкостью, но с тою неуклюжестью, с какою бегают люди, привыкшие к сидячей жизни. «Верно, тоже на убийство? Куда бы он так бежал в такое раннее время?» предполагаю я, и стараюсь нагнать бегущего. Но расстояние между нами довольно велико, он уходит от меня, а у меня созревает твёрдое убежденье: «На убийство, не иначе!» Наконец, пустившись ускоренном бегом, нагоняю его и вижу перед собой... Владимира Бонифатьевича Антоновича.

— Вы куда это мчитесь? — поражённо спрашивает он, узнав меня, даже приостанавливается, слегка задыхаясь.

— У меня — убийство. А вы?

— А у меня операция. Утром около восьми часов. Опять рецидив у жены. Врачи торопят, назначили на сегодня, а ассистент — сам заболел. Так я тут по разным докторам бегаю, чтобы не откладывать.

Жена Влад. Бониф., — Варвара Иван. Антонович, — больна была раком груди. Жизнь её удавалось поддерживать в течение длинного ряда лет, благодаря своевременным операциям и тщательному уходу.

— Господи! — сокрушённо взываю я. — И нужно же, чтобы ни одного извозчика! А я то мечтала раньше полицмейстера приехать. Думала: вот посрамлён будет Живоглядов.

Должно быть, у меня очень огорчённый вид, и это заставляет Влад. Бон. проникнуться моим затрудненьем, невзирая на его семейное горе.

— Извозчика? — сочувственно переспрашивает он и начинает кричать на авось во весь голос: «Извозчик! Извозчик!» Вдали, откуда-то из-за Золотоворотского сквера появляется силуэт изозчичьей пролётки.

— Извозчик! — кричу и я, уже окрылённая надеждой.

Через несколько секунд — я в пролётке, и говорю Влад. Бон. «А вы? Садитесь, подвезу и вас?» Он вместо ответа машет рукою: «Мне ещё в аптеку надо!» До места убийства далеко, но извозчик, подгоняемый обещанным рублём на чай, изо всех сил хлещет лошадёнку. Мы не едем, а несёмся вскачь и достигаем цели: Живоглядова на месте происшествия нет ещё и в помине. У меня уже занесены в книжку многие подробности кровавого события, когда, наконец, подкатывает в коляске на паре вороных заспанный Живоглядов. Завидев меня, он не может скрыть на лице своём досадливого изумленья, но приближается и любезно здоровается со мною, так как его вражда с «нападающим» на полицию «Киевским Словом» лично на меня (может быть, потому, что я всё же «протеже» вице-губернатора) не распространяется.

— А вы уже здесь? — говорит он, будто шутливо, но в полуукоризненном тоне его прорываются отзвуки профессиональной ревности. — Право, вас когда-нибудь арестует следственная власть! Вы о всяком происшествии узнаете за полчаса раньше, чем оно случится. Ну, должен признать, хорошая у вас агентура. И дорого бы я дал, чтобы разведать, где её штаб-квартира?

Я непроницаемо молчу, потому что не могу же ответить: «Мне это тоже стоит не дёшево. А штаб-квартира моей агентуры там же, где и вашей: Софийская площадь, помещение адресного стола и городской полиции».

Спустя дня три, встречаю снова Влад. Бониф. на каком-то заседании в университете. Он, здороваясь со мной, участливо спрашивает: «Ну, что? Как? Поспели тогда вовремя?» — «Вовремя», отвечаю я и благодарю его за содействие. «И Живоглядов был посрамлён?» продолжает он, снисходя к моему тщеславию. «Да как! — похваливаюсь я. — Через полчаса после меня приехал! это уже не посрамлён, а разбит на голову». Влад. Бониф. добродушно усмехается...

У Антонины Ростиславовны Вольман встречала я и Фаддея Рыльского (брата А. Р. Вольман), наезжавшего в Киев из деревни своей, Романовки, Сквирского уезда. Однажды в этой Романовке случилось мне провесть часть рождественских святок, и там — единственный раз в моей жизни — видела я неподдельно-дружеские и неподдельно искренние отношения между деревней и помещичьей усадьбой, между «паном» и «мужиками». Впрочем, Фаддея Ростиславовича никто из «мужиков» не называл паном. И он был бы жестоко обижен, если бы кто-нибудь из романовцев так его назвал. Человек глубокой души, интеллигентный, умный и чуткий, женатый вторым браком (первая жена его была из аристократического общества, а мать — известная в своё время красавица, княжна Трубецкая) на крестьянке из той же Романовки, — он сливался с крестьянской средой и с крестьянской жизнью так от души и так прочно, как только возможно для интеллигента. Когда я читала несколько лет тому назад, как трогательно хоронили романовцы скончавшегося Фаддея Рыльского, как, соблюдая старинные (ещё козацкие) обычаи похорон, несли на руках до могилы его «трумну» и навзрыд плакали над нею, — меня не удивило это описание. Оно не показалось мне приукрашенным. Фаддей Рыльский также искренно относился к романовцам, как искренни были их слёзы над его «трумной». С Ф. Р. Рыльским мне случалось встречаться чаще, чем с В. Б. Антоновичем. Но о встречах с Рыльским пришлось бы рассказывать много, а уже пора кончать.

== Примечания ==
{{примечания}}


[[Категория:Варвара Николаевна Цеховская]]</text>
      <sha1>a4sm9whmxpio50u5f7l0e0npeqr3ptd</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Свобода слова (Цеховская)</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1230720</id>
    <revision>
      <id>5756010</id>
      <parentid>5754219</parentid>
      <timestamp>2026-10-08T19:12:47Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <origin>5756010</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="19461" sha1="84fwo97p8b2vxqup9q58asvgrkom7u9" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Варвара Николаевна Цеховская
| НАЗВАНИЕ              = Свобода слова
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1905
| ИСТОЧНИК              = «В защиту слова. Сборник», 1905, № 1. стр. 157—162
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИЦИТАТНИК          = 
| ВИКИНОВОСТИ           = 
| ВИКИСКЛАД             = 
| ДРУГОЕ                = 
| КАЧЕСТВО              = 4 &lt;!-- оценка по 4-балльной шкале --&gt;
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-Russia-expired
| СТИЛЬ                 = text
}}__NOEDITSECTION__
=== Свобода слова ===
&lt;center&gt;(Набросок)&lt;/center&gt;
Это происходило так давно, что теперь с моей стороны уже не будет дамской нескромностью рассказать об этом. В те времена мне было всего на всего семнадцать лет. Едва сорвавшись с ученической скамьи, я подвизалась тогда на поприще женского труда в качестве новаторши-репортёра в одной бойко шедшей провинциальной газете. То был период в моей жизни, когда и мне суждено было испытать, что такое популярность. Правда, в миниатюре, но всё же... В области репортажа я совершала почти чудеса. Для меня не существовало закрытых дверей и запретных канцелярий; я чудодейственным образом проходила туда, куда не только мои собратья-репортёры, но и редакторы наши не очень-то допускались. Откровенно говоря, весь секрет моего репортёрского могущества заключался в том, что меня великодушно принял под своё покровительство некий человек, по имени Эрнест Кириллович. Говорили, будто он вовсе не Кириллович, а Карлович. Но он считался в городе видным сановным лицом, до известной степени даже обрусителем, и ему казалось более удобным носить отчество Кириллович. И так, пусть остаётся Эрнест Кириллович. Быть может, я пристрастна к памяти этого, — ныне уже умершего, — обрусителя, но, право, он был лучше многих других. Хорошо обеспеченный, с большими связями в Петербурге, хотя ничуть не карьерист, с первого взгляда легкомысленный, пресыщенный жуир, но в то же время сердечный и добрый, подчас лукавонасмешливый и проницательный, — Эрнест Кириллович, независимо от своего служебного положения, имел значительное влияние в обществе. Он создавал и разрушал репутации; с его мнениями и с ним самим весьма и весьма считались. На моё счастье, я показалась ему „оригинально-занимательной”; он принял живое участие в моей судьбе, объявил меня состоящей под его защитой, стал усиленно пропагандировать мою особу. Пропаганда имела широкий успех: спустя месяца два после нашей первой встречи, Эрнест Кириллович создал из меня нечто в роде местной знаменитости, или, как он называл, „милое Общественное мнение&quot;. Он не скупился на рекомендательные письма, и всюду, где я ни появлялась, мне радушно повторяли: — А... Общественное мнение? Здравствуйте, милое, милое Общественное мнение!

Бывало, в театре Эрнест Кириллович при полном бенефисном сборе на виду у всех подходил ко мне, причём демонстративно целовал руку у Общественного мнения. Полусимволический поцелуй производил сенсацию. Едва передо мною склонялась блестящая, словно искусно отполированная, лысая голова Эрнеста Кирилловича, бинокли и лорнеты вдруг обращались в мою сторону. А вслед затем, ко мне милостиво начинали приближаться настолько почтенные лица, что редактор наш, сидя с семейством в редакционной ложе, только покрякивал:

— Однако!

Товарищи же по редакции твердили обо мне:

— То есть, везёт, как никому на свете!

Положим, они немного преувеличивали. Но один раз мне, действительно, повезло... повезло до неправдоподобия. Как-то, в конце солнечного апрельского дня, измученная, озабоченная и голодная (некогда было пообедать), — я опрометью влетела в редакцию прямо из окружного суда. В суде только что кончилось интересное дело о подлоге. Подробный отчёт о деле написан был мною в перерывах судебного заседания и по частям отсылался в редакцию. Оставалось сообщить приговор.

— Обвинили! — крикнула я, вбегая: — сейчас даю окончание.

— Напрасно беспокоитесь, — язвительно заметил один из сотрудников, мой тайный недоброжелатель, — цензор прислал сказать, чтобы совсем не писали о деле Грабовского.

— Что тако-ое?

— Не надо вовсе отчёта. Цензор влюблён в Рутковскую... Рутковская — кузина Грабовского... Одним словом, нежелательно.

— Какое мне дело, в кого он влюблён! — рассердилась я.

— А об этом уж вы с ним поговорите... если имеете охоту.

— И поговорю!

— Попробуйте. Вам ведь всё удаётся? Ну, и ступайте к цензору...

— И пойду.

— А ну, пойдите. Ну-ка? „Иль на щите, иль со щитом*!

Моего недоброжелателя поддержали и остальные сотрудники. Они, конечно, не верили в благоприятный исход какой бы то ни было экскурсии к цензору; они, слегка издеваясь, трунили надо мной. А меня их шутки подхлёстывали, как удары хлыста. Я забыла и о голоде, и об усталости, и о той особой нервной тревоге, какая обыкновенно овладевала мною при всякой спешной на срок работе. У меня моментально созрело твёрдое решение: к цензору и затем—„иль на щите, иль со щитом”!

Я поспешно вышла на улицу, держа в руках уже набранный в типографии судебный отчёт, остановилась у редакционного подъезда и призадумалась.

Цензор?.. Но ведь это нечто стихийное, неодолимое. Мне не случалось его видеть, но он — и незримый — неустанно бил меня по нервам и по карману. Он вычёркивал мои сообщения, исходящие от самого Эрнеста Кирилловича. Он погубил моё „Дело о свинье”, которое редактор (редактор!) признал „прекрасно написанным и с блёстками юмора”. Он не пропустил огромной заметки о чиншевиках, которую мы с Эрнестом Кирилловичем с такими ухищрениями извлекли из присутствия по крестьянским делам. Он... ах! да всего и не перечислишь.

Мне стало страшно.

Как в сказке Иванушка-Дурачок в трудные минуты жизни призывает вещего Сивку-Бурку, так и я кликнула извозчика и велела везти к Эрнесту Кирилловичу. Эрнест Кириллович (он жил без семьи) как раз обедал. Мы постоянно встречались с ним у него в правлении, и его домашняя прислуга не знала меня. Сперва обо мне не хотели доложить. Но я настояла на своём:

— Скажите, что Общественное мнение...

Эрнест Кириллович вышел с салфеткой в руках.

— Господи помилуй! Общественное мнение? Милое Общественное мнение... что случилось?

Тут мои нервы не выдержали напряжения: я расплакалась самым глупым образом. Должно быть, Эрнест Кириллович не переносил вида плачущих людей. Он взволновался, кажется, ещё больше, чем я.

— Голубушка, не плачьте! Перестаньте... ради Бога, не плачьте... Всё, что хотите, только не нужно плакать. Ну, что? Что такое? Кто вас обидел?

— Цензор...

Кое-как я рассказала в чём дело. Поведение цензора возмутило и Эрнеста Кирилловича:

— Этакий выскочка! Не угодно ли? Выслуживается на консерватизме, а под шумок — вон у него какие дела! Бедное Общественное мнение... И большой отчёт у вас пропал?

— Громадный! Шестьсот сорок строк... Девятнадцать рублей двадцать копеек.

— Господи помилуй!

— Нет, вы подумайте: с какой стати? Гласный суд... дело кончилось обвинением... интересуется весь город, и вдруг — нельзя писать? Он в кого-то влюблён! Да если об этом нельзя, так о чём же можно? Тогда, что же такое пресса? Это не пресса, а чёрт знает что!

— Опять вы плачете! Успокойтесь, голубушка... Ради Создателя — без слёз! Ну, хотите, я поеду с вами к цензору? И мы будем его просить, просить... Хотите?

— А если он нам откажет?

— О-о, это мы посмотрим.

— Так поедем поскорее?

— Вот сейчас—возьмём и поедем... Но под условием: не плакать! Слышите?

— Хорошо.

Мы поехали.

Цензор спал после обеда. Тем не менее, нас немедленно пригласили в гостиную, и вся цензорская квартира в один момент наполнилась ярким электрическим светом. Эрнест Кириллович нетерпеливо ходил по ковру своими вздрагивающими шажками много пожившего, но ещё бодрящегося эпикурейца. Общественное мнение, — заплаканное, растрёпанное, истомлённое и голодное, — сидело в кресле и мечтало: прилечь бы здесь где-нибудь и спать, спать, спать! Хозяин дома появился очень скоро. Я представляла себе грозного цензора совершенно иным. Этот молодой чиновник с рыжеватыми бачками и деревянным лицом больше походил на выслужившегося из писцов столоначальника, чем на отдельного цензора с университетским дипломом.

— Эрнест Кириллович!? — с каким-то особенным ударением произнёс он, низко наклоняя коротко-остриженную голову. Вообще, он был почтителен. А Эрнест Кириллович держал себя свободно и чуточку свысока, точно приехал не с просьбой, а с приказанием, да и то ещё оказал большую честь.

Они заговорили сразу о деле по существу. Эрнест Кириллович ходатайствовал „за свою маленькую протеже*, пострадавшую от строгости цензорского усмотрения. Цензор казался смущённым. Не давая прямого ответа, он высказывался надвое. С одной стороны, „чрезвычайно желал”, даже „почитал за радость” оказать хотя бы незначительную услугу Эрнесту Кирилловичу. С другой — признавал нежелательным отменять своё, только что изданное по редакциям, распоряжение. Он говорил:

— Вы сами, Эрнест Кириллович, носитель власти, и вам нетрудно меня понять! Ведь я распорядился... Уже распорядился!

— Ну, так что же? — спокойно возразил Эрнест Кириллович. — Монархи — и те изменяли свои предначертания, если находили их... э-э-э... недостаточно обоснованными. Истинная власть — она сильна лишь стремлением к справедливости. Иначе, какая разница между властью и произволом? Между „нахожу полезным” и „чего моя левая нога пожелает”?

Эрнест Кириллович начинал либеральничать. Он упомянул и о свободе слова.

— Принципиально я вполне солидарен с вами, — неожиданно отозвался цензор. — Но история имеет свои непреложные законы. А мы переживаем такой исторический момент...

— Служить которому — наш долг! — докончил Эрнест Кириллович, делая широкий, плавный жесть рукою. — Я бы не настаивал на напечатании процесса Грабовского, если бы в этом была хотя тень нарушения общегосударственных требований. Но дело не носить общественного характера. Бытовая картинка... Не более.

— Однако, картинка эта задевает интимные интересы нескольких добропорядочных семей. Мы стоим на страже не только общества, но и семьи... А главное, я уже распорядился!

Цензор как будто спрашивал: что же ему делать?

— Следовательно, я напрасно вас обеспокоил? — холодновато сказал Эрнест Кириллович, кажется, собираясь приподняться. Хозяин дома сделал торопливое движение, как бы намереваясь удержать гостя.

— Но уверяю вас... Я в пренеловком положении! Хотя, конечно... раз вы желаете, — извольте. Сердечно рад вам услужить.

Эрнест Кириллович, в знак признательности, наклонил голову.

Они поговорили ещё о чём-то, опять вспомнили о свободе слова и в принципе вторично высказались оба за желательность свободы. После того цензор санкционировал своё разрешение чёткой надписью на судебном отчёте.

Розничная продажа на другой день шла у нас блистательно.

Но за всё время моей (довольно продолжительной) газетной работы это был единственный случай, когда я „Общественное мнение” восторжествовало над цензурой.

[[Категория:Варвара Николаевна Цеховская]]</text>
      <sha1>84fwo97p8b2vxqup9q58asvgrkom7u9</sha1>
    </revision>
    <revision>
      <id>5756011</id>
      <parentid>5756010</parentid>
      <timestamp>2026-10-08T19:13:10Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <origin>5756011</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="19465" sha1="r2taplradbejnk87o2qf224r7d40knf" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Варвара Николаевна Цеховская
| НАЗВАНИЕ              = Свобода слова
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1905
| ИСТОЧНИК              = «В защиту слова. Сборник», 1905, № 1. стр. 157—162
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИЦИТАТНИК          = 
| ВИКИНОВОСТИ           = 
| ВИКИСКЛАД             = 
| ДРУГОЕ                = 
| КАЧЕСТВО              = 4 &lt;!-- оценка по 4-балльной шкале --&gt;
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-Russia-expired
| СТИЛЬ                 = text
}}__NOEDITSECTION__
=== Свобода слова ===
&lt;center&gt;(Набросок)&lt;/center&gt;
Это происходило так давно, что теперь с моей стороны уже не будет дамской нескромностью рассказать об этом. В те времена мне было всего на всего семнадцать лет. Едва сорвавшись с ученической скамьи, я подвизалась тогда на поприще женского труда в качестве новаторши-репортёра в одной бойко шедшей провинциальной газете. То был период в моей жизни, когда и мне суждено было испытать, что такое популярность. Правда, в миниатюре, но всё же... В области репортажа я совершала почти чудеса. Для меня не существовало закрытых дверей и запретных канцелярий; я чудодейственным образом проходила туда, куда не только мои собратья-репортёры, но и редакторы наши не очень-то допускались. Откровенно говоря, весь секрет моего репортёрского могущества заключался в том, что меня великодушно принял под своё покровительство некий человек, по имени Эрнест Кириллович. Говорили, будто он вовсе не Кириллович, а Карлович. Но он считался в городе видным сановным лицом, до известной степени даже обрусителем, и ему казалось более удобным носить отчество Кириллович. И так, пусть остаётся Эрнест Кириллович. Быть может, я пристрастна к памяти этого, — ныне уже умершего, — обрусителя, но, право, он был лучше многих других. Хорошо обеспеченный, с большими связями в Петербурге, хотя ничуть не карьерист, с первого взгляда легкомысленный, пресыщенный жуир, но в то же время сердечный и добрый, подчас лукавонасмешливый и проницательный, — Эрнест Кириллович, независимо от своего служебного положения, имел значительное влияние в обществе. Он создавал и разрушал репутации; с его мнениями и с ним самим весьма и весьма считались. На моё счастье, я показалась ему „оригинально-занимательной”; он принял живое участие в моей судьбе, объявил меня состоящей под его защитой, стал усиленно пропагандировать мою особу. Пропаганда имела широкий успех: спустя месяца два после нашей первой встречи, Эрнест Кириллович создал из меня нечто в роде местной знаменитости, или, как он называл, „милое Общественное мнение&quot;. Он не скупился на рекомендательные письма, и всюду, где я ни появлялась, мне радушно повторяли: — А... Общественное мнение? Здравствуйте, милое, милое Общественное мнение!

Бывало, в театре Эрнест Кириллович при полном бенефисном сборе на виду у всех подходил ко мне, причём демонстративно целовал руку у Общественного мнения. Полусимволический поцелуй производил сенсацию. Едва передо мною склонялась блестящая, словно искусно отполированная, лысая голова Эрнеста Кирилловича, бинокли и лорнеты вдруг обращались в мою сторону. А вслед затем, ко мне милостиво начинали приближаться настолько почтенные лица, что редактор наш, сидя с семейством в редакционной ложе, только покрякивал:

— Однако!

Товарищи же по редакции твердили обо мне:

— То есть, везёт, как никому на свете!

Положим, они немного преувеличивали. Но один раз мне, действительно, повезло... повезло до неправдоподобия. Как-то, в конце солнечного апрельского дня, измученная, озабоченная и голодная (некогда было пообедать), — я опрометью влетела в редакцию прямо из окружного суда. В суде только что кончилось интересное дело о подлоге. Подробный отчёт о деле написан был мною в перерывах судебного заседания и по частям отсылался в редакцию. Оставалось сообщить приговор.

— Обвинили! — крикнула я, вбегая: — сейчас даю окончание.

— Напрасно беспокоитесь, — язвительно заметил один из сотрудников, мой тайный недоброжелатель, — цензор прислал сказать, чтобы совсем не писали о деле Грабовского.

— Что тако-ое?

— Не надо вовсе отчёта. Цензор влюблён в Рутковскую... Рутковская — кузина Грабовского... Одним словом, нежелательно.

— Какое мне дело, в кого он влюблён! — рассердилась я.

— А об этом уж вы с ним поговорите... если имеете охоту.

— И поговорю!

— Попробуйте. Вам ведь всё удаётся? Ну, и ступайте к цензору...

— И пойду.

— А ну, пойдите. Ну-ка? „Иль на щите, иль со щитом”!

Моего недоброжелателя поддержали и остальные сотрудники. Они, конечно, не верили в благоприятный исход какой бы то ни было экскурсии к цензору; они, слегка издеваясь, трунили надо мной. А меня их шутки подхлёстывали, как удары хлыста. Я забыла и о голоде, и об усталости, и о той особой нервной тревоге, какая обыкновенно овладевала мною при всякой спешной на срок работе. У меня моментально созрело твёрдое решение: к цензору и затем—„иль на щите, иль со щитом”!

Я поспешно вышла на улицу, держа в руках уже набранный в типографии судебный отчёт, остановилась у редакционного подъезда и призадумалась.

Цензор?.. Но ведь это нечто стихийное, неодолимое. Мне не случалось его видеть, но он — и незримый — неустанно бил меня по нервам и по карману. Он вычёркивал мои сообщения, исходящие от самого Эрнеста Кирилловича. Он погубил моё „Дело о свинье”, которое редактор (редактор!) признал „прекрасно написанным и с блёстками юмора”. Он не пропустил огромной заметки о чиншевиках, которую мы с Эрнестом Кирилловичем с такими ухищрениями извлекли из присутствия по крестьянским делам. Он... ах! да всего и не перечислишь.

Мне стало страшно.

Как в сказке Иванушка-Дурачок в трудные минуты жизни призывает вещего Сивку-Бурку, так и я кликнула извозчика и велела везти к Эрнесту Кирилловичу. Эрнест Кириллович (он жил без семьи) как раз обедал. Мы постоянно встречались с ним у него в правлении, и его домашняя прислуга не знала меня. Сперва обо мне не хотели доложить. Но я настояла на своём:

— Скажите, что Общественное мнение...

Эрнест Кириллович вышел с салфеткой в руках.

— Господи помилуй! Общественное мнение? Милое Общественное мнение... что случилось?

Тут мои нервы не выдержали напряжения: я расплакалась самым глупым образом. Должно быть, Эрнест Кириллович не переносил вида плачущих людей. Он взволновался, кажется, ещё больше, чем я.

— Голубушка, не плачьте! Перестаньте... ради Бога, не плачьте... Всё, что хотите, только не нужно плакать. Ну, что? Что такое? Кто вас обидел?

— Цензор...

Кое-как я рассказала в чём дело. Поведение цензора возмутило и Эрнеста Кирилловича:

— Этакий выскочка! Не угодно ли? Выслуживается на консерватизме, а под шумок — вон у него какие дела! Бедное Общественное мнение... И большой отчёт у вас пропал?

— Громадный! Шестьсот сорок строк... Девятнадцать рублей двадцать копеек.

— Господи помилуй!

— Нет, вы подумайте: с какой стати? Гласный суд... дело кончилось обвинением... интересуется весь город, и вдруг — нельзя писать? Он в кого-то влюблён! Да если об этом нельзя, так о чём же можно? Тогда, что же такое пресса? Это не пресса, а чёрт знает что!

— Опять вы плачете! Успокойтесь, голубушка... Ради Создателя — без слёз! Ну, хотите, я поеду с вами к цензору? И мы будем его просить, просить... Хотите?

— А если он нам откажет?

— О-о, это мы посмотрим.

— Так поедем поскорее?

— Вот сейчас—возьмём и поедем... Но под условием: не плакать! Слышите?

— Хорошо.

Мы поехали.

Цензор спал после обеда. Тем не менее, нас немедленно пригласили в гостиную, и вся цензорская квартира в один момент наполнилась ярким электрическим светом. Эрнест Кириллович нетерпеливо ходил по ковру своими вздрагивающими шажками много пожившего, но ещё бодрящегося эпикурейца. Общественное мнение, — заплаканное, растрёпанное, истомлённое и голодное, — сидело в кресле и мечтало: прилечь бы здесь где-нибудь и спать, спать, спать! Хозяин дома появился очень скоро. Я представляла себе грозного цензора совершенно иным. Этот молодой чиновник с рыжеватыми бачками и деревянным лицом больше походил на выслужившегося из писцов столоначальника, чем на отдельного цензора с университетским дипломом.

— Эрнест Кириллович!? — с каким-то особенным ударением произнёс он, низко наклоняя коротко-остриженную голову. Вообще, он был почтителен. А Эрнест Кириллович держал себя свободно и чуточку свысока, точно приехал не с просьбой, а с приказанием, да и то ещё оказал большую честь.

Они заговорили сразу о деле по существу. Эрнест Кириллович ходатайствовал „за свою маленькую протеже”, пострадавшую от строгости цензорского усмотрения. Цензор казался смущённым. Не давая прямого ответа, он высказывался надвое. С одной стороны, „чрезвычайно желал”, даже „почитал за радость” оказать хотя бы незначительную услугу Эрнесту Кирилловичу. С другой — признавал нежелательным отменять своё, только что изданное по редакциям, распоряжение. Он говорил:

— Вы сами, Эрнест Кириллович, носитель власти, и вам нетрудно меня понять! Ведь я распорядился... Уже распорядился!

— Ну, так что же? — спокойно возразил Эрнест Кириллович. — Монархи — и те изменяли свои предначертания, если находили их... э-э-э... недостаточно обоснованными. Истинная власть — она сильна лишь стремлением к справедливости. Иначе, какая разница между властью и произволом? Между „нахожу полезным” и „чего моя левая нога пожелает”?

Эрнест Кириллович начинал либеральничать. Он упомянул и о свободе слова.

— Принципиально я вполне солидарен с вами, — неожиданно отозвался цензор. — Но история имеет свои непреложные законы. А мы переживаем такой исторический момент...

— Служить которому — наш долг! — докончил Эрнест Кириллович, делая широкий, плавный жесть рукою. — Я бы не настаивал на напечатании процесса Грабовского, если бы в этом была хотя тень нарушения общегосударственных требований. Но дело не носить общественного характера. Бытовая картинка... Не более.

— Однако, картинка эта задевает интимные интересы нескольких добропорядочных семей. Мы стоим на страже не только общества, но и семьи... А главное, я уже распорядился!

Цензор как будто спрашивал: что же ему делать?

— Следовательно, я напрасно вас обеспокоил? — холодновато сказал Эрнест Кириллович, кажется, собираясь приподняться. Хозяин дома сделал торопливое движение, как бы намереваясь удержать гостя.

— Но уверяю вас... Я в пренеловком положении! Хотя, конечно... раз вы желаете, — извольте. Сердечно рад вам услужить.

Эрнест Кириллович, в знак признательности, наклонил голову.

Они поговорили ещё о чём-то, опять вспомнили о свободе слова и в принципе вторично высказались оба за желательность свободы. После того цензор санкционировал своё разрешение чёткой надписью на судебном отчёте.

Розничная продажа на другой день шла у нас блистательно.

Но за всё время моей (довольно продолжительной) газетной работы это был единственный случай, когда я „Общественное мнение” восторжествовало над цензурой.

[[Категория:Варвара Николаевна Цеховская]]</text>
      <sha1>r2taplradbejnk87o2qf224r7d40knf</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Е. Н. Водовозова-Семевская (Цеховская)</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1230868</id>
    <revision>
      <id>5756012</id>
      <parentid>5754883</parentid>
      <timestamp>2026-10-08T19:13:42Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>added [[Category:Варвара Николаевна Цеховская]] using [[Help:Gadget-HotCat|HotCat]]</comment>
      <origin>5756012</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="82539" sha1="4e5h1xawv2wxyhtffn8egchg3ubi7sr" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Варвара Николаевна Цеховская
| НАЗВАНИЕ              = Е. Н. Водовозова-Семевская
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1904
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИЦИТАТНИК          = 
| ВИКИНОВОСТИ           = 
| ВИКИСКЛАД             = 
| ДРУГОЕ                = «[[Голос минувшего]]», 1923, № 3.
| КАЧЕСТВО              = 4 &lt;!-- оценка по 4-балльной шкале --&gt;
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-Russia-expired
| СТИЛЬ                 = text
}}__NOEDITSECTION__
=== Елизавета Николаевна Водовозова-Семевская ===
«Смерть жатву жизни косит, косит»... Так .много, много их,—уже «отошедших». — молодых, в расцвете сил. старых, средних лет, юношей, едва ступивших на путь жизни. Вдруг вспомнишь о ком-нибудь, — крупном или заурядном — с кем не доводилось встретиться в последние годы или месяцы, — и не можешь установить сразу, выбыл он из строя живых или нет ещё. Из равнодушных уст равнодушно слушаешь смертные вести, не остаётся сил воспринимать их, как прежде.

И всё же, когда отошла от жизни Елизавета Николаевна, стало больно и жаль. Невозвратимость и горечь утраты остро, до слёз ущемили сознание. А Елизавете Николаевне было бы в августе семьдесят девять лет, простой арифметический подсчёт, казалось бы, должен был подсказать в утешение: пора уже: Однако, оставалась после её исчезновения у всех, — её знавших, — незаполнимая пустота. Значит, человек не успел изжить себя, ещё был нужен.

Когда я пытаюсь извлечь из архива своей памяти момент первой встречи с Елизаветой Николаевной, передо мною всплывает непрезентабельное помещение «Союза взаимопомощи русских писателей» не то в самом конце 1899 года, не то в начале 1900 года, когда я только что переселилась из Киева в Петербург. Весь этот старый «Союз» (погибаний небесславной смертью после протеста писателей по поводу избиения нагайками демонстрантов на Казанской площади) ютился на Невском. 65, в жёлтом, давно несуществующем трёхэтажном доме.

В один из занимательных и многолюдных вечеров (как будто это было по случаю доклада Н. К. Михайловского о правительственном терроре восьмидесятых годов) в дверях узкой, как щель, столовой Союза появилась из прихожей живописная пара. Мужчина и дама, оба уже немолодые, посеребрённые инеем жизни, сединой, и каждый по-своему колоритный. Первое мгновенное впечатление от них обоих было впечатление особенной, изысканной опрятности, чистоты — почти преувеличенной, доходящей до щегольства. Мужчина — довольно высокий, слегка согбенный, с удлинённой, негустой бородой, с вдумчиво-серьёзным, внимательным лицом, с приятной, несколько старосветской учтивостью манер. Дама, одетая по моде, в удобном и широком чёрном платье с белыми, как алебастр, кружевами у вброта и обшлагов. Небольшого роста, но представительно-величественная, вся закруглённо-полная, с быстрыми, живыми движениями и. в то же время, с шаткой походкой уже ослабевших ног. У неё были некрупные черты лица, проницательный взгляд приветливых серых глаз, прикрытых золотыми очками со сверкающими стёеклами. Пушисто-вьющиеся, пронизанные сединой волосы, создавали точно ореол сияния вокруг её лба. Свежий цвет лица, яркие губы, отсутствие морщин, маленькие и пухлые, красиво-породистые руки, казалось, принадлежали молодой женщине. А седина, хорошо сделанные, но всё же не свои зубы, старомодный костюм, шаткость походки и полнота фигуры — напоминали о старости.

Нетрудно было определить, что вновь прибывшая пара пользуется в этой аудитории особым почётом. К ним спешили навстречу, их торопились приветствовать. И сам властитель дум (по термину, который тогда не совсем ещё. вышел из употребления) Н. К. Михайловский, человек замкнуто-сдержанный, обычно холодноватый по внешности, завидев прибывших, радушно поднялся с места и направился из-за чайного стола к дверям, чтобы поздороваться.

— Аа... пожаловали и вы... Василеостровская держава? — долетели до меня его шутливо-дружественные слова при крепком рукопожатии с немолодой дамой. Говоря с нею. он повышал голос, как с глухою. Дама вся просияла от любезности Н. К. Опрашивала о здоровьи, ещё о чём-то... Пеняла, как это Н. К. давно у неё не был.

Он ссылался на дальность расстояния.

— Близкий свет от меня со Спасской к вам, на Васильевский?

— Мы на Васильевском тысячу лет. А вы всегда в центре. И случалось, хаживали к нам. Прежде Васильевский остров не был помехой.

— Да прежде я то был помоложе. Легче на подъем. Подвижней. А теперь...

— Кто это? — спросила я у Мамина-Сибиряка, сидевшего рядом со мною за чайным столом перед своей традиционной бутылкой с пивом.

Мамин перевёл по намеченному направлению утомлённо-наблюдательные глаза, потом ответил, не торопясь, как всегда, будто с заминкой, по обыкновению объясняясь больше мимикой, чем словами:

— А это... Да это Елизавета... Николаевна.

И в свою очередь грузно зашагает к ней. Приложился к руке с несомненной почтительностью, спросил, как живётся, и тоже повышал голос, приспособляясь к глухоте.

В столовой толпились все прибывающие «союзники». За чайным столом не оставалось свободного стула. Мамин вёл Елизавету Николаевну на своё место, а та добродушно шутила с ним, утверждая, будто он «всегда подле дам и всегда около молодых». Мамин усадил её и представил меня, поясняя в самое ухо своей спутнице:

— А вот это вам «Warum». В «Русском Богатстве», что ли... Знаю, что называется «Warum». Но сам не читал. И читать не буду. Потому что я женских произведений не читатель... хотя и почитатель женщин.

«Warum» был мой рассказ, напечатанный в том году в № 2 «Богатства», небольшой рассказик, на долю которого выпала счастливая участь понравиться.

— Ах... госпожа Ольнем? — живо припомнила Елизавета Николаевна мой нескладный псевдоним. — Очень рада. До смерти рада с вами встретиться. Мы читали с Василием Ивановичем. И нам так понравилось. Это вам удалось превосходно. А ему, — добавила она, указывая на Мамина, — не верьте. Он и прочтёт, а скажет: не читал. Чтобы другой беллетрист, а тем более наша сестра, женщина не зазнавалась. Не возомнили бы себя равным ему, Мамину.

Она предположила, что я уязвлена пренебрежительностью Мамина к Warum’у и спешила ослабить действие укола целительным бальзамом поощрения.

Мамин говорил:

— Я и ваших, уж не взыщите, Е. Н... но и ваших книг никогда не читал. Ни единой строчки. А уж — как почитаю.

На близком расстоянии и по прямому направлению звука Елизавета Николаевна слышала ещё вполне удовлетворительно. И возражала на слова 'Мамина с горячностью, а потом с осанкой и повадкой светскивоспитанной, но как бы добро вольно-опростившейся женщины, она с тактичной любезностью похвалила «Warum». Хвалила, преувеличивая достоинства, но без пересола в размерах преувеличения.

Мамин, стоя позади наших стульев негромко заговорил, лавируя, чтобы его слова не донеслись до притупленного слуха Елизаветы Николаевны:

— Ну, вот. Готово. Уже Елизавета Николаевна пленилась вами. Сейчас позовёт к себе. Потом выдумает вас. И влюбится в свою выдумку. А после будет в обиде на вас, зачем выдумка — не реальность.

— Что он там болтает? — подозрительно осведомилась у меня Е. Н. — Как будто, про меня что-то... Я ведь глухая, убогая. Выбранят в глаза, и того не разберу.

Она отпила из стакана и принялась расспрашивать, давно ли я в Петербурге, как устроилась, пишу ли что-нибудь, имею ли постоянную работу и знакомства. А после, точно выполняя предсказание Мамина, пригласила меня к себе.

— Знаете, до смерти хотелось бы мне поговорить с вами. Здесь неудобно, я половины не слышу. А люблю поболтать со свежим человеком. Если вас не пугает моя глухота и старость, заезжайте ко мне. Запросто, пожалуйста. Когда хотите. Я всегда дома. И всегда рада. Мы на Васильевском. Вторая линия. И квартира 15. Если идти от Невы, второй подъезд в доме. Четвёртый этаж. На самом верху. Заедете?

Я благодарила, а Мамин шутил:

— Ну, вот. вот... Так и есть по моему слову. А все «Warum». Не «Warum», а «Сезам отворись». Иные прочие может десятками лет добиваются попасть к Елизавете Николаевне. А на вас взглянули: «Warum»? И — готово.

— Лиза. Пора. Сейчас начало. — негромко, но с тщательной отчётливостью сказал за спиной Е. Н. её муж.

Она всполошилась, отставила от себя недопитый стакан с чаем и позвала с настойчивостью, будто опасаясь быть неуслышанной:

— Василий Иванович! Василий Иванович! Хочу представить тебе Ольнем. Г-жа Ольнем, говорю. Помнишь, мы читали?

— Как же... как же, — любезно припомнил и он с той удивительно-милой мягкой учтивостью, какая была свойственна ему одному.

— Я взяла слово с г-жи Ольнем непременно побывать у меня. И не откладывая в долгий ящик.

— Милости просим. — скрепил приглашение и В. И. — Мы с женой будем рады.

Публика сплошным потоком направилась в зал. В. И. пережидая, пока пройдут, ещё побеседовал немного со мною, не забыв вставить в разговор несколько лестных для начинающего автора слов.

Для моих знакомых незнакомцев были уготованы почётные кресла в первом ряду у эстрады. Я в самом начале вечера заняла для себя место в глубине зала, поближе к выходу. К счастью, рядом со мною очутился литератор и представитель к-ва Вольф. С. Ф. Либрович (скончавшийся не так давно, уже в голодные дни, если не ошибаюсь, в 1918 г.). Большой любитель литературы. Либрович являл собою живую хронику литературной среды. В Союзе он знал всех. О каждом, если бы пожелал, мог сообщить всю подноготную.

Я спросила у него:

— Скажите, кто эти муж и жена, которые, говорили сейчас со мною?

— Как? Вы не знаете?

— Мамин не удосужился назвать.

— Вот так история.

Оказалось, мои собеседники — выдающиеся шестидесятники. Известный русский историк В. И. Семевский и не менее известный автор научно-популярной книги «Жизнь Европейских Народов», а также книги «Умственное и нравственное воспитание ребёнка» и многих других трудов. Е. Н. Водовозова, по второму мужу Семевская.

Подделываясь под стиль и обстоятельность словаря. Либрович полушутя демонстрировал передо мною свою почти энциклопедическую осведомлённость. Между прочим, он сообщил, что Е. Н.. написав «Жизнь Европейских Народов» и нуждаясь в средствах к жизни (В. И. Водовозов. её первый муж. за крамольный образ мыслей тогда уже оставался не у дел и лишён был всякой возможности работать на педагогическом поприще), пожелала сама издавать свою книгу. И обратилась за бумагой к известному бумажному фабриканту Варгунину. Тот согласился открыть кредит. Книгу удалось напечатать, она имела успех, и Е. Н. сделалась издательницей своих дальнейших трудов. Книги у неё— ходкие. Она и по сей день продолжает издавать их кустарным способом, имея у себя на дому книжный склад. Если бы не по старинке, как она, распространять её книги, автор-издатель стал бы богатым человеком. Она же лишь скромно обеспечена, не более того. И при Водовозове, и теперь дом её являлся постоянным центром, вокруг которого в течение многих десятилетий объединялась петербургская интеллигенция левого, главным образом, народнического направления. Знаменитые Водовозовские «вторники» должны бы войти в историю российской культуры. Теперь у Семевских не вторники, а воскресенья, уже менее многолюдные...

В перерыве между первой и второй частью доклада Е. Н. окликнула меня в читальной комнате Союза. Должно-быть и она успела поговорить с кем-то из знакомых обо мне, потому что назвала меня «Варварой Николаевной», между тем, как ни Мамин, ни я ей этого имени не называли. Теперь уже мы с нею имели возможность беседовать в полном вооружении необходимых сведений одна о другой.

Нередко случается так, что люди понравятся друг другу с первой встречи. Это внезапно-возникающее тяготение почти всегда бывает взаимным и иной раз представляется неуловимым для мотивировки, почему именно пришёлся по вкусу или показался неприятным тот или иной из новых персонажей. Помню твёрдо, что мне прежде всего понравилась в Елизавете Николаевне её простота отношения к людям, отсутствие настороженной, специфически — петербургской боязни свести неподходящее знакомство, своеобразность способа мышления, свои собственные словечки, обороты речи и выражения, зорко всматривающиеся во всё окружающее из-за стёкол очков глаза, благожелательность тона, врождённая тактичность души, глубокая и тонкая, свидетельствующая о чуткости, об углублённом понимании и прежде всего о незаурядном уме.

Так началось наше знакомство.
{{---|width=5em}}
Через день я отправилась к ней, на 2-ю линию Вас. Остр. Квартира, обстановка и весь уклад внешней жизни Е. Н. напоминал не столько городское жилище общественников-интеллигентов. сколько уютный помещичий старого закала дом. где всё рассчитано не на показной шик. а на хозяйственную прочность, на многолетнюю службу вещей, на разумный комфорт и порядок. Ничего показного, всё — старинное, скромное, солидное, Простое. Но всё — лучшего сорта, очень прочное и добротное, как бы рассчитанное на служение внукам и правнукам. Сразу видно, что выбирал хороший хозяин-организатор, хозяин бережливый, предусмотрительный, осторожный. У себя дома Е. Н. была воплощённое радушие, хлебосольство, гостеприимство без предела. Собеседницей она оказалась прямо очаровательной. Исчезло всякое воспоминание об её глухоте и возрасте. Её хотелось слушать и слушать...

Позади неё уже и тогда лежал длинный и интересный пройдённый ею жизненный путь. Кого только не видывала она, с кем не сталкивалась на этом пути. Знаменитости всех сортов и рангов, люди с крупной известностью; общественные деятели с историческими именами, средние люди, интересные в том или ином отношении... А у неё была острая наблюдательность умного человека, не женское уменье обобщать, большой интерес к людям. В её метких характеристиках умерших и живых, в её картинках прошлого и настоящего, в каждой приводимой ею, в качестве иллюстрации, сценке — сказывался присущий ей художественно-изобразительный талант, проявившийся потом с такою яркостью в её воспоминаниях «На заре жизни».

Справедливость требует упомянуть, что словесные рассказы Е. Н. удавались ей ещё ярче и художественней, чем на бумаге. Страстная, «запойная» курильщица, она вынимала и вынимала из хорошенькой квадратной шкатулочки новые и новые папиросы, набитые табаком с приятным запахом. Закуривала их одна за другою и продолжала рассказывать. Приступая к обрисовке чего-либо, начинала накладывать мазки на первый взгляд несколько беспорядочно, точно расплываясь в захлёстывающем её обильном материале. Иногда забегала вперёд, или со словами: «Надо ещё вам сказать», делала отклонение в сторону. Но проходило короткое время, и перед слушателем вдруг выступал живой, выпуклый портрет, красочная, подчас потрясающая картина. И мазки, представлявшиеся вначале неуверенно-расплывчатыми, оказывались наложенными искусно-твёрдой рукой. Они были характерные, типические, яркие, почти не нуждались в подмалёвке.

Мой визит затянулся. Е. Н. всё удерживала меня, и наконец, категорически не пожелала отпустить без обеда.

— Да что вы! Что вы! Без обеда? Да ни в жизнь. Да вы кровно обидите меня.

Перед обедом зашла невзначай писательница-беллетристка, Ю. И. Безродная — видная женщина с низким тембром голоса, с лёгкой проседью и с остатками бесспорной, ещё недавней красоты. Вероятно на правах давнишней приятельницы, она титуловала Елизавету Николаевну: ваше превосходительство.

Е. Н. рассказывала ей. как она «заговорила» меня, и как приятно провела со мною время.

Юлия Ивановна слушала, усмехаясь.

— Вижу, вижу, ваше превосходительство. Уже изволили впасть в очарованность? Не можете без увлечений. Даму или мужчину, но необходимо кого-то возводить на пьедестал. А после — низвергать кумиров.

Е. Н. слегка вспылила.

— Уж вы то, Ю. И., могли бы и не повторять этой петербургской пошлятины. Кому-кому, а вам доподлинно должно бы быть известно, что никаких пьедесталов у меня не было, пет. и надеюсь, не будет. Вы — умный, близкий мне человек, а поддерживаете эту вздорную легенду!.. Будто я, как молодая институтка, склонна к обожаниям...

Меня привели в недоумение слова Юлии Ивановны.

Сказано было, примерно, то же самое, что говорил в Союзе Мамин-Сибиряк. Полчаса назад я выслушала от Е. Н. блестящие характеристики выдающихся людей, обладавших сложными, нередко противоречивыми чертами характера. И Е. И. так легко справлялась с углублённым анализом этих противоречий. А тут ей приписывали институтское обожание перед измышлениями собственной фантазии. Позже мне приходилось не раз слышать об этом от самых разнородных лиц. Называли имена былых приятелей Е. Н., с которыми она, будто бы восторженно. «дружила», а затем, охладевая, низвергала с. высоты дружбы выдохшихся временщиков, иногда разрывая с ними всякие отношения. Одни находили, будто Е. Н. непостоянна и ей «надоедают» люди, утратившие в её глазах интерес новизны. Другие ставили в укор излишек требовательности к друзьям, даже излишек жестокости. Не знаю, в чём тут было дело. Может быть, к. недостаткам этой сильной, волевой, пылкой и цельной натуры и относилась некоторая доля непостоянства. Но думаю, что в конечном итоге в мотивировках её расхождений с друзьями имела место какая-то докучная коренная ошибка. Е. Н. горячо и предано привязывалась, к интересовавшим её людям. Но её прозорливое понимание, конечно, не допускало никаких ослеплений. Она чудесно видела недочёты, слабости, комические чёрточки тех, кого любила, отчётливо видела их у самых близких, кровно-дорогих, наиболее любимых. Понимала лучше многих, что отношения людей зиждутся на снисхождении друг к другу. При своём ненасытном интересе ко всему человеческому, житейскому она так умела снисходить и понимать каждого, понимать применительно к чужой, а не к своей личной индивидуальности. Например, много позже нашего с нею знакомства, уже после 1905 г., вокруг неё утверждали, что она «в восхищении» от шлиссельбуржца Г. А. Лопатина. И она действительно восхищалась его «первичностью», называла его богатырём, крупнейшей личностью прошлого века. После Н. К. Михайловского и П. Ф. Якубовича (П. Я.), кажется, никого она так не превозносила, как Лопатина. Но пришлось по какому-то поводу к слову, и Е. Н. с такою объективностью и так полно проанализировала «божественного Германа», что этому анализу мог бы позавидовать любой художник. И о Михайловском в последние годы она, бывало, говаривала:

— Ведь, как я близко знала его. Моя обязанность написать о нём. Я и пишу. С увлечением пишу. Крупный был человек. По уму — исключительный. Как всякой человек, разумеется, не без слабостей. И о слабостях помянуть придётся. Никаким пятном не затмить солнца. Напишу про всё, без прикрас. Как было. Но при жизни не стану печатать. Рано ещё. Пусть отойдёт наша полоса в историю. Тогда пригодится.

Так если о своём властителе дум. Михайловском, она намеревалась писать объективно и без прикрас, то как бы могло не хватить у неё должного беспристрастия для кого бы то ни было другого?
{{---|width=5em}}
Спустя несколько дней после моего первого посещения Е. Н. нежданно заехала ко мне с ответным визитом.

Я уже знала, что она выезжает из дому изредка, что при бронхите и слабых ногах для неё затруднительны всякие выходы в свет. Выход ко мне и смутил, и растрогал меня. Её визит укрепил наши отношения прочным цементом. С тех пор я сделалась частой гостьей её дома, и вскоре была сопричислена к «ордену воскресников». — немногих близких знакомых, собиравшихся по воскресеньям, всегда по особым приглашениям, к ней на обед. После обеда обычно начинался воскресный журфикс, куда радушно приглашались все знакомые вообще, без отдельных на каждый раз напоминаний. Никогда я не любила большого общества и, в частности, не любила журфиксов, а у Е. Н. и на обедах, и по вечерам чувствовала себя как-то особенно легко, уютно, радостно. Была она. на редкость чуткая, участливо-отзывчивая, внимательная. Умела проникаться чужим, как своим личным, умела поговорить с каждым на его языке, понимать другого с полуслова, часто — без всяких слов. И ещё чаще мудро прикидывалась непонимающей, не желая уразуметь. И всё из боязни, как бы не причинить ненужную боль или обиду, чтобы не смутить, не уязвить, не сконфузить. Ей, как к В. И. Семевскому. в высокой мере присуще было активное стремление спешить на помощь каждому, кто в том нуждался. Оба никогда не выжидали, чтобы их попросили хотя бы намёком. Шли первыми навстречу... Вечно хлопотали о ком-то, писали рекомендательные письма или ездили с личными просьбами, пускали в ход своё моральное влияние, воздействовали доводами от разума и от морали, постоянно кого-нибудь защищали, опекали, устраивали. В. И. был особенно неутомим в этом направлении, и особенно в хлопотах за тех. кто терпел гонения за политические убеждения. Е. Н.. случалось, даже подшучивала над ним, будто ему хочется во что бы то ни стало облагодетельствовать поскорее весь мир, чтобы самому потом спать спокойно.

— Ведь он не уснёт, если у него на глазах кто-то не получает желаемого. Для собственного успокоения суетится и хлопочет. Для угомона души.

Но и сама она подвержена была душевному неугомону в достаточной степени. Помню, как в исходе гнилого ноября 1909 г. я захворала крупозным воспалением лёгких. Тогда я жила одна, отсутствовал уход, болезнь приняла угрожающий характер. В сильном жару, с температурой уже подбирающейся к предельной цифре 42 меня свезли в последний момент перед полной потерей сознания в Евангелическую больницу. Е. Н., конечно, всполошилась о забастовавшей воскреснице. Усердно навещала меня и на дому, и в больнице, хлопотала, доставала деньги, снабжала цветами, компотами, фруктами. А когда я поправилась, и предстояло взять меня, ещё очень ослабевшую, из лечебницы, предупредила по телефону больничную администрацию накануне, что приедет за мной завтра, в два часа. Приближался назначенный час. Она суетилась у себя дома, откомандировала самого доктора истории, В. И., раздобыть карету. Но едва. В. И. подъехал в карете к своему подъезду. как оказалось, что к нему нагрянули со строжайшим обыском. При появлении нежданных гостей Е. Н. была уже в шляпе, чтобы ехать за мной. В тревоге за результаты обыска, она, однако, аккуратно прибыла к двум часам в больницу. Ни словом не обмолвилась о своём волнении, следила, чтобы я потеплее одевалась, даже покушалась самолично тащить деревянную коробку с моими вещами. И поехала ко мне на квартиру, заказывала здесь для меня самовар, неловкими руками, привыкшими лишь к обращению с пером, заварила привезённый ею порошок какао, убеждала поскорее лечь в постель, не «форсить» и не «фордыбачить», а главное, не надрывать излишними движениями сердце, истомлённое температурой, для которой «уж и места на градуснике не оставалось». В утешение же мне и снисходя к неотъемлемой, коренной слабости «нашей сестры—женщины» осыпала меня подбодряющими комплиментами, уверяя, будто черный чепец на обритой голове необычайно мне к лицу.

Не со мной одной, со многими приходилось ей суетливо возиться и хлопотать, отрываясь от возводимой в культ работы. Её и подводили, и поднадували. и попросту обманывали, она не исправлялась ничуть. При её размеренной аккуратности в делах и в принимаемых на себя обязательствах у неё всегда хранились в запасе бережно разложенные по разным (смотря по назначению) пакетикам резервные денежные суммы. То для расплаты с типографией... То для отдачи за брошюровку... На заготовку клише... На иные предстоящие нужды. Об этом знали знакомые литераторы. И «перехватывали» у Е. Н., весьма часто без отдачи. Это был длинный, горестный синодик.

— У N. пятьсот рублей осталось. За Иксом — триста пятьдесят... У Z. —- целая тысяча.

И всё называет имена. И имена приличные.

— Я и писала, и при встрече напоминала. Ведь, вы же, говорю, знали, что мне к сроку. Мне до зарезу расплатиться с типографией надобно. Вы же, говорю, давали слово? Куда там... Никакого воздействия. Не могу сейчас. Нет у меня, и кончено.

Тем не менее ей не шла впрок эта многократно преподаваемая наука.

Как-то по выражению глаз и лиц, но внешнему поведению близких знакомых она мигом и безошибочно угадывала наличность финансового кризиса. И говорила:

— Уж не скрывайте. Вижу. вижу, что нужны деньженки.

А после начинала свои подходы.

— Да перехватите вы у меня пожалуйста. Окажите мне этакое доверие. Когда ещё мне платить за бумагу. Месяца через два. не раньше.

А деньги до тех нор напрасно лежат — валяются. Того и гляди, воры доберутся до письменного стола. Ещё ограбят, чего доброго. А вам отдам и буду спокойна.

И шла к своему «министерскому» письменному столу, с музыкальным звоном отпирала заветный ящик, разыскивала пакет, из которого ещё не скоро вынимать на расплату.

Если же должник принесёт ей в срок перехваченные деньжонки, неприменно распечёт с укоризной:

— И чего спешите, торопыга вы этакий? Мне не нужно ещё. Получила от земств деньжонки за книжонки... Обернусь. Да и когда ещё за бумагу платить. Ещё не срок.

— А если у меня не будет к сроку?

— Обернусь и тогда. Не первый год дела веду. Знаю, как обернуться.

На мой взгляд Е. Н. при всём её оригинальном уме и деловитости принадлежала к числу людей, непрактичных по детски. Она умела прекрасно обмозговать и выполнить любое практическое задание. Умела «постоять за себя», не дать себя провести или обсчитать при заключении деловых условий, договоров. С идеальной добросовестностью, даже с мелочной педантичностью выполняла она все свои обязательства. Любила, чтобы и с нею поступали так же. Но извлечь из своего хорошо-организованного дела всю возможную материальную пользу, это было то, что ей не давалось. С. Ф. Либрович был прав: она свои издательские дела вела по старинке, в 90-х годах, как. в 60-х, консервативно побаивалась резких новшеств в самой технике дела. Не в её характере было поступать иначе. Её предусмотрительная расчётливость. выявлялась главным образом, за счёт самоограничения, никогда не приводила её к приумножению или накоплению жизненных благ для себя лично. Для кого-нибудь другого, любимого или симпатичного ей она ещё могла истратить лишнее. Уж очень приятно было ей доставлять удовольствие, радость. Но «швырнуть зря» лишнюю сумму для себя, — с е точки зрения было недопустимо.

Долгое время удивляла меня завидная работоспособность Е. Н. Когда бы и кто бы ни зашёл к ней, её, если только она была здорова, неизменно заставали за письменным столом за работой. Застенчивая по натуре, несмотря на кажущуюся бойкость языка, она с целомудренной конфузливостью относилась к своему авторству. Не любила говорить о нём с кем попало, не любила, «фигурять» (одно из излюбленных её словечек) в роли писательницы. Наоборот, с неподдельной скромностью отнекивалась и открещивалась от проявления внимания к её произведениям.

— Пишу, да. Потому что это единственное, что я умею делать. Ничего другого не умею. Никаких рукоделий, ни вышиванья... Ни рисовать. ни шить. Ничего женского не знаю. Только вот плясать в молодости умела. Да пишу всю жизнь. Больше ни на что не пригодна. И пишу-то я про всё такое, самое земное.... Простецкое.

Как-то за воскресным обедом Е. Н. призналась, что она большая лакомка и «сладкоежка». Любит ростбиф, рыбу, мёд, малиновое варенье к чаю. Словом, «хороший кусок». А пуще всего — мясо. Без мясного всегда голодна. Ни думать, ни писать без мяса не может.

— Разве вы работаете теперь, ваше превосходительство, над чем-нибудь новым? — изумилась Ю. И. Безродная.

— А вы как полагали?

— Полагала, что лишь перепечатываете прежние книжечки.

Вас. Ив. мягко поспешил пояснить, что и прежние книжечки требуют немалого труда при переизданиях, и новые работы у Елиз Никол, не переводятся. А сколько задуманного и намеченного... Двух жизней нехватит выполнить. Е. Н. раздосадованно остановила его.

— И кому это интересно, В. И., знать, что я там строчу в часы досуга... как извожу бумагу.

— Нет, позвольте, ваше пр-во, — обидчиво сказала Ю. И.. — Как же это? Я к вам — как в конфесионал. Со всеми своими делами, горестями, произведениями. Мои рукописи мы обсуждаем чуть не грамматически. Мои замыслы тоже. А о вас я не знаю даже, пишите ли вы? Разве это по-приятельски?

— Да вы не спрашивали у меня никогда, пишу ли я. Не интересовались. Что же мне-то выскакивать. Меня интересовало всё ваше, я и знаю кое-что. Поинтересовались бы вы моим, и вы бы узнали. Что же мне от вас скрываться?

— Всё то гордость в вас, ваше пр-во. Унижение паче гордости. Польская кровь сказывается.

Повторяю, что работник Е. Н. была изумительный. Часто переиздавая свои книги, она постоянно их пополняла, исправляла, переделывала в отдельных частях, или перерабатывала наново. Работала Е. Н. неотрывно во всякое время дня и вечера. Работала бы и ночью, да В. И. бурно восставал против её ночных занятий. Она и без того страдала бессонницами. Предоставив Е. Н. свободно поработать несколько вечерних часов, он оставлял свою, часто спешную работу и приходил (если не было никого из гостей) к жене для совместного чтения. Читал ей через слуховую трубку утренние газеты, беллетристику, комические и публицистические статьи.

— Василий Иванович зачитывает меня... чтобы я спала ночью. — шутила, бывало, Е. И.

Не знаю, каковы были их отношения в молодости, но за многие годы моего с ними общения мне эта пара представлялась самой дружественной из всех виденных мною супружеств. У них было содружество в лучшем смысле слова. Их преданность друг другу, их забота одного о другом могли приводить в умиленье. Особенно внимателен и заботлив до трогательности был В. И. Среди груды своих, столь увлекательных для него, архивов, в разгаре напряжённой научной работы или под шумный говор воскресного журфикса, он не забывал наведаться в спальную жены, чтобы убедиться, не требуется ли протопить там печь или открыть, хотя бы в зимний мороз, окно. Его преследовало опасенье, что он переживёт Елизавету Николаевну, и он не умел скрывать своей тревоги. А скрывать было необходимо, так. как Е. Н. пугалась уничтожения смерти. Почему-то и она твёрдо была уверена, что умрёт раньше мужа. Она была подвержена бронхитам, которые время от времени осложнялись. укладывая её в постель иногда надолго. Как-то. среди недели, мне дали знать по телефону, что у Е. Н. воспаление лёгких. Первая опасность миновала, но положение ещё остаётся серьёзным. Е. Н. просит меня навестить её. Явившись немедленно, я застала такую сцену: В. И., очень расстроенный, стоял у кровати жены и, наклонившись к её уху, повторял. будто гипнотизируя словами:

— Лиза. Ты не имеешь права умирать. Слышишь? Пока я жив. не имеешь права.

Е. Н., узнав, что я пришла, позвала меня к себе. Поздоровались, и она упрекнула слабым голосом:

— Ваше-то пророчество, милая хиромантка, кажется, обречено на провал. Воспаление лёгкого. В мои годы — каюк. Не дожить мне до такого долголетия, как вы обещали.

Как-то в шутку я объявила себя хироманткой. По странному стечению обстоятельств ряд моих предсказаний начал осуществляться в самые короткие сроки. Тогда пожелала и Е. Н., чтобы я взглянула на её руку. Прошлое оказалось расшифрованным правильно. А на будущее время, заметив её пугливое отношение к смерти, я предсказала ей необычайное долголетие. В. И. при том сеансе смеялся над нами. И сколько ни упрашивала его Е. Н.. отказался наотрез показать свою руку.

— Нет... нет. Меня никому не соблазнить на это. Рационалист и позитивист нераскаянный. Ничего потустороннего.

Теперь, когда Е. Н. грозила мне полным провалом и посрамлением, я сказала с твёрдостью:

— Не может этого быть. Хотя... дайте-ка руку ещё раз. Неужели я ошиблась?

Она немного нерешительно протянула разгорячённую ладонь.

— Ну, разумеется, нет. Вам суждено прожить очень долго. Не менее девяносто двух-трёх лет. И два раза на веку быть вдовою.

— О, как я рад. — от души вырвалось у В. И.

Е. Н. лукаво глянула на меня.

— Вот тебе и позитивист. И рационализм... И: не верю.

Но В. И. немыслимо было совратить с пути реализма никакою ценой.

— Я твёрдо верую, — сказал он. — что долговечность имеет особый тип, свой облик. Хорошо-работающее сердце, отсутствие склерозов... они налагают на внешность свой отпечаток. И ещё знаю, что есть на свете хорошие физиономисты. И что физиономист легче схватит эти признаки долговечности, чем человек рассеянный. Во всяком случае, радуюсь надежде не пережить тебя. И очень тебя прошу внушить себе волю к выздоровлению. Ты должна это сделать!

Е. Н. вздохнула не без юмора.

— Уж постараюсь... если так просишь.

Она одержала слово, болезнь исчезла бесследно.

К основным качествам Е. Н. относилась ещё большая внутренняя замкнутость во всём, что касалось её интимных личных переживаний.

— Мне и в детстве, бывало, мать кричит: не разобрать, что у тебя на уме. На замочке ты вся, постоянно!

Детство у неё и по устным рассказам её и по воспоминаниям в книге «На заре жизни» было невыносимо мучительное, тяжкое. Среди людей, стоящих на грани психоза, а то и просто душевно-больных. Быть может, это обстоятельство наложило на неё печать упорной скрытности, замкнутой сдержанности. Оживлённо-разговорчивая на людях, искренно и охотно вникающая в чужие переживания, она почти ни с кем не делилась ничем «своим», тем своим, что наиболее радовало или огорчало её. Ни при каких обстоятельствах у неё не проявлялось женской потребности облегчить душу. Хватало запаса воли и сил нести свой подчас непосильный, душевный груз в одиночку, без посторонней помощи. Это сказывалось с наибольшей рельефностью при стихийных несчастиях, когда ей приходилось терять близких людей, казалось и на моих глазах в тот печальный осенний день, когда не стало В. И. Семевского. Он умер внезапно 20 сент. 1916 г., придя за очередной исторической справкой в библиотеку Академии Наук. Уже была в разгаре страшная европейская война. Жизнь во всех её проявлениях всюду сокращалась, съёживалась, свёртывалась, приходила в разрушение. В частности и у Семевских пошатнулись дела. Банкротились земства, главные потребители водовозовских изданий, замирала книжная торговля. Семевские летом не смогли выехать для обычного отдыха на дачу. Лето простояло жаркое, душное, какое-то лишённое воздуха. Напряжённо проработав летние месяцы в городе, В. И. выглядел к осени мёртвенно-бледным, полуапатичным, вялым. Но продолжал работать и работать, и всё тревожился, как бы не повредило отсутствие дачного отдыха Елизавете Николаевне. Огорчался, что вот у неё уже исчезло малиновое варенье к чаю и многое другое, признанное ею непомерно-вздорожавшим... Мне вспоминается трогательная мелочь. Во время одной из обычных коротеньких прогулок своих в перерыве между работой он, никогда ничего сам непокупавший, заприметил на окне гастрономического магазина пятифунтовую банку малинового варенья. Зашёл, не пугаясь спрошенной цены, купил всю банку, и как ценный трофей осторожно держа впереди себя, донёс до дому. — «для Лизы»...

Тело скончавшегося В. И. привезли домой из Академии Наук в карете скорой помощи. Близкие люди не знали, как заговорить с Е. Н. о постигшем её ударе. Сперва сказали, будто заболел, сейчас привезут. Она взглянула пытливо на говоривших, первая произнесла роковое слово: умер! После ушла вся в себя, словно окаменела. Была убита жестоко, убита скорбью, но внешним образом не выявляла этого. Отдавала распоряжения, заботилась о всём том необходимом, что сопряжено со смертью близкого. Позже, когда в дом нахлынули толпой люди, выслушивала соболезнования, благодарила за внимание к памяти покойного, с автоматическим хлебосольством предлагала чай и закуски, следила, чтобы каждый мог сесть, а не стоял на ногах. Всё — чтобы в порядке. И всё — как полагается. Со стороны можно было бы подумать, что она почти спокойна. Надо было близко знать её, чтобы увидеть, какая мука в её душе. На первой панихиде тоже была сдержана. И только поздно ночью, когда все разошлись, она одна поспешно прошла в гостиную. где лежало уже окружённое многочисленными венками тело покойного, и там, лишь наедине с собою, дала волю своим слезам и своему горю. А на похоронах опять была застывшая, окаменелая... Мне рассказывали потом старинные друзья Е. Н., что такой же замкнуто-окаменелой оставалась она после смерти сперва одного своего сына, затем другого.

Когда в соседнем кабинете одевали тело Василия Ивановича, Ел. Ник. сидела, сгорбившись, с опущенной головой в своей спальне, а потом беспомощно поведя рукой сказала:

— Вот... и — конец.

После вспомнила о последних минутах, проведённых с ним. Утром была не совсем здорова, не спалось ночью, оставалась в постели. Василий Иванович зашёл сказать, что идёт в Академию. Он всегда говорил, куда идёт, на случай, если бы понадобился. Стал журить и её, и себя, зачем провели в городе лето. Вот и результат. Она уже начала хворать. А что будет зимою.

— Да ты на себя, говорю ему, взгляни. На кого сам похож? В гроб кладут краше. А он мне: «Я что. Я — ничего. Выносливый. Вот — ты». Я только махнула рукой. Даже досадно стало. Иди уж, — говорю, — иди, книжный червь, к своим книжкам. Он пошёл и не вернулся. А сейчас так больно и жаль: последнее слово моё было словом досады. И ноет сердце, зачем не поговорила с ним, пока не поздно было. Сколько осталось недоговорённого, так ещё много надо было сказать ему. И все были заняты... Всё было некогда. А теперь...

Слезы набежали на её глаза, и тотчас были усмирены.

Предстояло выяснить у Е. Н., где хоронить: на Литературных мостках Волкова кладбища или на Смоленском, где у Е. Н. были родные могилы, первенца сына и первого мужа. И если на Волковой, то приобретать ли рядом с могилой другое место? Она и к этому вопросу отнеслась с житейской хозяйственностью:

— Я понимаю: Волково-Пантеон. Это, конечно, честь, хотя Смоленское уютнее как-то. Приветливей. Для себя предпочла бы Смоленское.

Кстати у меня там припасено местечко. Для Василия же Ивановича, пожалуй, лучше на Волковом.

Его похоронили на Волновом, парадно, задушевно и трогательно, против могил И. Ф. Якубовича и Н. Ф. Анненского.
{{---|width=5em}}
После смерти В. И. жизнь Е. И. покатилась с горы, пошла на убыль. Собственно говоря, жизнь была завершена, началось доживание. Всё тяжелей и тяжелей становилось бремя войны, гигантскими, многомильными шагами подступала революция.

— Уже не живу, — говорила Е. Н.. — а догораю. Но не имею права догореть. Надо дождаться издания трудов Василия Ивановича. Надо поставить ему памятник.

И что бы ни случилось, докатывались ли с театра войны военные новости, рассказывал ли кто-нибудь на воскресном журфиксе (воскресенья ещё продолжались по инерции) очередные эпизоды о Распутине, громыхали ли первые раскаты февральской революции, у Е. Н. звучал всё один и тот же рефрен:

— А Василия Ивановича нет. Не знаю, чтобы он, как историк сказал про это? Февральские дни Е. Н. приняла без пафоса, слегка недоверчиво. Прожившая долгую жизнь в кругу идей 60-х годов, она, вероятно, как-то иначе рисовала себе пришествие долгожданной революции.

Сожалела всё же, что В. И. не дождался. Революция пришла, а его нет... И не узнает никогда, что дождались... Но время от времени прорывались нотки скептических настроений.

— Не может это быть, чтобы всё обошлось столь буколически. Почти бескровно. Революции такие не бывали.

Подоспели октябрьские дни.

И после них, когда шли толки, будто «всё это» на две недели, Елизавета Николаевна покачивала головой:

— Так ли?

Её, как и других, постигла реквизиция в государственном банке небольших сбережений, крушение издательского дела. Уже нечем было не только кормить воскресников, но и питаться самой с домочадцами. Чтобы оплатить элементарные расходы на жизнь, приходилось сбывать остатки изданий, понемногу распродавать вещи. Старое трудовое гнездо так заботливо свиваемое ею «с шестьдесят второго года», зашаталось, и начало рушиться, лишённое главной точки опоры — «Кн-ва Е. Н. Водовозовой». Надвигался голод.

Не было и осьмушки черного хлеба в день, не всегда удавалось достать его за деньги. Вместе с голодом — повела наступление темнота, особенно угнетавшая Е. Н. Голод, отсутствие дров, несколько градусов мороза в комнате она переносила стоически.

— Накроюсь всеми одеялами, платками, шубами, и лежу недвижимо, чтобы меньше хотелось есть.

А от недостатка керосина и свечки (об электричестве тогда и не мечтали) чуть не плакала.

— Эта темнота убивает меня!

У неё в квартире было центральное отопление, только в её спальной имелась дровяная печь. Но печь полуразрушилась, печник не хотел чинить «даже за шестьсот рублей». Не было совсем мастеров — рабочих. После начали разрываться и течь водопроводные и фановые трубы... Квартиру переполнили комнатные жильцы, принятые добровольно из боязни вселений. Это была молодая компания, неиспугавшаяся морозного воздуха вместо комнатной температуры.

Таяли вещи, таяла и Елизавета. Николаевна. Худела она на глазах у всех катастрофически. От прежней «екатериноподобной», закруглённополной женщины оставалась исхудавшая, сухонькая фигура, всё более и более напоминающая скелет с тонкими косточками... Сама собою подошла вплотную необходимость ликвидировать квартиру. Обстановку распродали за бесценок. Все масляные картины (а их было много, и все оригиналы) пошли за шесть тысяч. Е. И., питая к тысячам (как потом к миллионам) почтительное отношение, находила, что вещи проданы недурно. С остатками былого имущества. с остатками полученных тысяч перешла она на положение комнатной жилицы. Окрыляла мечта — попасть в комнату, где тепло, где можно зажечь электричество, читать сколько захочется, днём и ночью. И отогревшись, вернуться опять к прерванной литературной работе, докончить «для души» воспоминания о Михайловском, а там, — собравшись с силами, переработать «Как люди на белом свете живут» — применительно к новым условием европейской жизни.

Впоследствии стало легче немного. Присылала деньги «Задруга», по представлению Сорабиса Елизавете Никол, был назначен академический паек из Кубу, потом «золотое» жалованье — по второму разряду.

Она сокрушалась, что не может наблюдать в широком объёме современную жизнь, о которой необходимо «всё, всё» записывать. И убеждала меня записывать каждодневно обо всём, о виданном, слышанном, пережитом.

—Пишите, пишите... Накопляйте сырой материал. Он после — ох как! пригодится. Сейчас нельзя писать об этом беллетристику. Преждевременно. Сочувствуешь или не сочувствуешь... всё равно — не писать: ещё нет никакой перспективы. Ни исторической, ни художественной... Ни даже фотографической. И фотографию не снимешь в упор к аппарату. Ещё не пришла пора. Без перспективы ни у кого ничего не выйдет.

— Отчего же вы сами не накопляете сырого материала.. Е. Н.? — спросила я.

Она поглядела мне в глаза долгим, немигающим взглядом.

В первый раз за время нашего многолетнего знакомства сказала она так о смерти. Без прежнего страха, без упоминания об устрашавших её когда-то «червях могильных», без внутреннего протеста. Как человек, отмечающий, что ему к концу дня спать хочется.

— Оттого, что умирать пора. И то смерть обо мне забыла.

Заболела Е. Н. своей последней болезнью осенью 1922 г. Началось, как раньше, бронхитом. Бронхит затянулся, лёгкие и бронхи не очищались, она ослабела, перестала вставать с постели. Доктор намекал на опасность отёка лёгких. В течение зимы могучий-организм ещё хорошо боролся с недугом. Больной становилось то лучше, то хуже, она то вставала с постели и даже начинала писать, то сваливалась, как подкошенная.

21-го марта, заехав к ней и взглянув на неё, я поняла без врача: отёк лёгких. Передо мной была картина агонии. Тяжёлое с клокотом в груди свистящее дыхание, опухшее лицо, сонливость, прерываемая бредом, непроизвольные движения рук, те движения, о которых крестьяне говорят: «убирается на смерть», а врачи называют: «собирание цветов». Просидев долго, я собиралась домой, когда Е. Н. попросила пить. Её приятельница М. А. Шепельская, напоив её, сообщила: «пришла Варвара Николаевна».

— Какая «Варвара Николаевна?» — хрипло, коснеющим языком спросила больная, не поняв.

— Да Варвара Николаевна! Хотите видеть её?

Теперь она поняла, какая. Протянула обе руки, будто приветствуя, и произнесла своё обычное:

— До смерти рада! Она здесь? Где же она?

Начала говорить толково, сознательно, разумно. Жаловалась, что ноги распухли, как бревна, на груди и на животе — подушки от опухоли. И как в предыдущие мои визиты, опять с опаской:

— Боюсь, не заболеваю ли психически? Опять мой бред. Интересный такой. Василий Иванович постоянно со мной. Здесь, возле меня. И Николая Константиновича наяву вижу. Вот — как вас перед собою. Все покойники. И все меня зовут... туда.

Зашёл Н. И. Кареев. Она и. с ним говорила вполне сознательно. Полуизвиняясь, что спала, когда на-днях Н. И. с женою, приходили навестить её.

— Очень жаль, зачем не разбудили.

Н. Ив. пошутил, что она находилась «в обществе Храповицкого».

Это Е. Н. поняла не сразу, но, догадавшись, улыбнулась шутке, как прежде.

В тот день только-что скончался Н. С. Таганцев. Елизавета Николаевне решили не говорить про это. А на последние газетные вести она подавала реплики, удостоверяющие, что и память, и мышление ей не изменяют. После ухода Н. И. она напомнила Марии Алекс, дать предназначенные для меня две жестянки с американским молоком. Из посылки недавно полученной из-за границы.

Я отказалась, она протестовала.

— Ради Бога... Вы, мне и папирос, и...

— Елизавета Николаевна. Если мы с вами начнём считаться, то я ваша неоплатная должница.

— Ну, уж. Выдумает. Спасибо вам. За всё.

Стала благодарить за те ничтожные мелочи, какие я иногда могла уделять ей из моего служебного кооператива. И вдруг отметила с полной определённостью:

— Умираю я.

— Нельзя ещё умирать, Елизавета Николаевна. Сами же говорили, интересно посмотреть, что дальше будет. А книги ваши? Скоро пора перерабатывать.

Она без надежды повела рукой.

— Кому они нужны!

Я рассказала, как на-днях читала моя приятельница «На заре жизни». И плакала над книжкой, и была в восторге.

— И всегда-то вы скажете что-нибудь приятное. Всегда найдёте. Если нет, придумаете. Хорошо. Буду слушаться. Лечиться.

Пообещала принимать дигиталис, не капризничать. Несколько раз удерживала не уходить. А когда пора была уезжать, обняла и крепко поцеловала перед разлукой.

— Прощайте. Спасибо вам. За всё.

Хотела ещё что-то прибавить, но не договорила.

Это, была последняя вспышка сознания. После моего ухода она уснула. И больше не приходила в себя.

23-го марта её не стало.

[[Категория:Варвара Николаевна Цеховская]]</text>
      <sha1>4e5h1xawv2wxyhtffn8egchg3ubi7sr</sha1>
    </revision>
    <revision>
      <id>5756013</id>
      <parentid>5756012</parentid>
      <timestamp>2026-10-08T19:15:40Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <origin>5756013</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="83185" sha1="49fgwme8mapr742sl0oh0eymnokcdex" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Варвара Николаевна Цеховская
| НАЗВАНИЕ              = Е. Н. Водовозова-Семевская
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1904
| ИСТОЧНИК = «[[Голос минувшего]]», 1923, № 3.
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИЦИТАТНИК          = 
| ВИКИНОВОСТИ           = 
| ВИКИСКЛАД             = 
| ДРУГОЕ                = 
| КАЧЕСТВО              = 4 &lt;!-- оценка по 4-балльной шкале --&gt;
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-Russia-expired
| СТИЛЬ                 = text
}}__NOEDITSECTION__

=== Елизавета Николаевна Водовозова-Семевская ===
«Смерть жатву жизни косит, косит»… Так много, много их, — уже «отошедших». — молодых, в расцвете сил. старых, средних лет, юношей, едва ступивших на путь жизни. Вдруг вспомнишь о ком-нибудь, — крупном или заурядном — с кем не доводилось встретиться в последние годы или месяцы, — и не можешь установить сразу, выбыл он из строя живых или нет ещё. Из равнодушных уст равнодушно слушаешь смертные вести, не остаётся сил воспринимать их, как прежде.

И всё же, когда отошла от жизни Елизавета Николаевна, стало больно и жаль. Невозвратимость и горечь утраты остро, до слёз ущемили сознание. А Елизавете Николаевне было бы в августе семьдесят девять лет, простой арифметический подсчёт, казалось бы, должен был подсказать в утешение: пора уже: Однако, оставалась после её исчезновения у всех, — её знавших, — незаполнимая пустота. Значит, человек не успел изжить себя, ещё был нужен.

Когда я пытаюсь извлечь из архива своей памяти момент первой встречи с Елизаветой Николаевной, передо мною всплывает непрезентабельное помещение «Союза взаимопомощи русских писателей» не то в самом конце 1899 года, не то в начале 1900 года, когда я только что переселилась из Киева в Петербург. Весь этот старый «Союз» (погибаний небесславной смертью после протеста писателей по поводу избиения нагайками демонстрантов на Казанской площади) ютился на Невском. 65, в жёлтом, давно несуществующем трёхэтажном доме.

В один из занимательных и многолюдных вечеров (как будто это было по случаю доклада Н. К. Михайловского о правительственном терроре восьмидесятых годов) в дверях узкой, как щель, столовой Союза появилась из прихожей живописная пара. Мужчина и дама, оба уже немолодые, посеребрённые инеем жизни, сединой, и каждый по-своему колоритный. Первое мгновенное впечатление от них обоих было впечатление особенной, изысканной опрятности, чистоты — почти преувеличенной, доходящей до щегольства. Мужчина — довольно высокий, слегка согбенный, с удлинённой, негустой бородой, с вдумчиво-серьёзным, внимательным лицом, с приятной, несколько старосветской учтивостью манер. Дама, одетая по моде, в удобном и широком чёрном платье с белыми, как алебастр, кружевами у вброта и обшлагов. Небольшого роста, но представительно-величественная, вся закруглённо-полная, с быстрыми, живыми движениями и. в то же время, с шаткой походкой уже ослабевших ног. У неё были некрупные черты лица, проницательный взгляд приветливых серых глаз, прикрытых золотыми очками со сверкающими стёеклами. Пушисто-вьющиеся, пронизанные сединой волосы, создавали точно ореол сияния вокруг её лба. Свежий цвет лица, яркие губы, отсутствие морщин, маленькие и пухлые, красиво-породистые руки, казалось, принадлежали молодой женщине. А седина, хорошо сделанные, но всё же не свои зубы, старомодный костюм, шаткость походки и полнота фигуры — напоминали о старости.

Нетрудно было определить, что вновь прибывшая пара пользуется в этой аудитории особым почётом. К ним спешили навстречу, их торопились приветствовать. И сам властитель дум (по термину, который тогда не совсем ещё. вышел из употребления) Н. К. Михайловский, человек замкнуто-сдержанный, обычно холодноватый по внешности, завидев прибывших, радушно поднялся с места и направился из-за чайного стола к дверям, чтобы поздороваться.

— Аа… пожаловали и вы… Василеостровская держава? — долетели до меня его шутливо-дружественные слова при крепком рукопожатии с немолодой дамой. Говоря с нею. он повышал голос, как с глухою. Дама вся просияла от любезности Н. К. Опрашивала о здоровьи, ещё о чём-то… Пеняла, как это Н. К. давно у неё не был.

Он ссылался на дальность расстояния.

— Близкий свет от меня со Спасской к вам, на Васильевский?

— Мы на Васильевском тысячу лет. А вы всегда в центре. И случалось, хаживали к нам. Прежде Васильевский остров не был помехой.

— Да прежде я то был помоложе. Легче на подъем. Подвижней. А теперь…

— Кто это? — спросила я у Мамина-Сибиряка, сидевшего рядом со мною за чайным столом перед своей традиционной бутылкой с пивом.

Мамин перевёл по намеченному направлению утомлённо-наблюдательные глаза, потом ответил, не торопясь, как всегда, будто с заминкой, по обыкновению объясняясь больше мимикой, чем словами:

— А это… Да это Елизавета… Николаевна.

И в свою очередь грузно зашагает к ней. Приложился к руке с несомненной почтительностью, спросил, как живётся, и тоже повышал голос, приспособляясь к глухоте.

В столовой толпились все прибывающие «союзники». За чайным столом не оставалось свободного стула. Мамин вёл Елизавету Николаевну на своё место, а та добродушно шутила с ним, утверждая, будто он «всегда подле дам и всегда около молодых». Мамин усадил её и представил меня, поясняя в самое ухо своей спутнице:

— А вот это вам «Warum». В «Русском Богатстве», что ли… Знаю, что называется «Warum». Но сам не читал. И читать не буду. Потому что я женских произведений не читатель… хотя и почитатель женщин.

«Warum» был мой рассказ, напечатанный в том году в № 2 «Богатства», небольшой рассказик, на долю которого выпала счастливая участь понравиться.

— Ах… госпожа Ольнем? — живо припомнила Елизавета Николаевна мой нескладный псевдоним. — Очень рада. До смерти рада с вами встретиться. Мы читали с Василием Ивановичем. И нам так понравилось. Это вам удалось превосходно. А ему, — добавила она, указывая на Мамина, — не верьте. Он и прочтёт, а скажет: не читал. Чтобы другой беллетрист, а тем более наша сестра, женщина не зазнавалась. Не возомнили бы себя равным ему, Мамину.

Она предположила, что я уязвлена пренебрежительностью Мамина к Warum’у и спешила ослабить действие укола целительным бальзамом поощрения.

Мамин говорил:

— Я и ваших, уж не взыщите, Е. Н… но и ваших книг никогда не читал. Ни единой строчки. А уж — как почитаю.

На близком расстоянии и по прямому направлению звука Елизавета Николаевна слышала ещё вполне удовлетворительно. И возражала на слова 'Мамина с горячностью, а потом с осанкой и повадкой светскивоспитанной, но как бы добро вольно-опростившейся женщины, она с тактичной любезностью похвалила «Warum». Хвалила, преувеличивая достоинства, но без пересола в размерах преувеличения.

Мамин, стоя позади наших стульев негромко заговорил, лавируя, чтобы его слова не донеслись до притупленного слуха Елизаветы Николаевны:

— Ну, вот. Готово. Уже Елизавета Николаевна пленилась вами. Сейчас позовёт к себе. Потом выдумает вас. И влюбится в свою выдумку. А после будет в обиде на вас, зачем выдумка — не реальность.

— Что он там болтает? — подозрительно осведомилась у меня Е. Н. — Как будто, про меня что-то… Я ведь глухая, убогая. Выбранят в глаза, и того не разберу.

Она отпила из стакана и принялась расспрашивать, давно ли я в Петербурге, как устроилась, пишу ли что-нибудь, имею ли постоянную работу и знакомства. А после, точно выполняя предсказание Мамина, пригласила меня к себе.

— Знаете, до смерти хотелось бы мне поговорить с вами. Здесь неудобно, я половины не слышу. А люблю поболтать со свежим человеком. Если вас не пугает моя глухота и старость, заезжайте ко мне. Запросто, пожалуйста. Когда хотите. Я всегда дома. И всегда рада. Мы на Васильевском. Вторая линия. И квартира 15. Если идти от Невы, второй подъезд в доме. Четвёртый этаж. На самом верху. Заедете?

Я благодарила, а Мамин шутил:

— Ну, вот. вот… Так и есть по моему слову. А все «Warum». Не «Warum», а «Сезам отворись». Иные прочие может десятками лет добиваются попасть к Елизавете Николаевне. А на вас взглянули: «Warum»? И — готово.

— Лиза. Пора. Сейчас начало. — негромко, но с тщательной отчётливостью сказал за спиной Е. Н. её муж.

Она всполошилась, отставила от себя недопитый стакан с чаем и позвала с настойчивостью, будто опасаясь быть неуслышанной:

— Василий Иванович! Василий Иванович! Хочу представить тебе Ольнем. Г-жа Ольнем, говорю. Помнишь, мы читали?

— Как же… как же, — любезно припомнил и он с той удивительно-милой мягкой учтивостью, какая была свойственна ему одному.

— Я взяла слово с г-жи Ольнем непременно побывать у меня. И не откладывая в долгий ящик.

— Милости просим. — скрепил приглашение и В. И. — Мы с женой будем рады.

Публика сплошным потоком направилась в зал. В. И. пережидая, пока пройдут, ещё побеседовал немного со мною, не забыв вставить в разговор несколько лестных для начинающего автора слов.

Для моих знакомых незнакомцев были уготованы почётные кресла в первом ряду у эстрады. Я в самом начале вечера заняла для себя место в глубине зала, поближе к выходу. К счастью, рядом со мною очутился литератор и представитель к-ва Вольф. С. Ф. Либрович (скончавшийся не так давно, уже в голодные дни, если не ошибаюсь, в 1918 г.). Большой любитель литературы. Либрович являл собою живую хронику литературной среды. В Союзе он знал всех. О каждом, если бы пожелал, мог сообщить всю подноготную.

Я спросила у него:

— Скажите, кто эти муж и жена, которые, говорили сейчас со мною?

— Как? Вы не знаете?

— Мамин не удосужился назвать.

— Вот так история.

Оказалось, мои собеседники — выдающиеся шестидесятники. Известный русский историк В. И. Семевский и не менее известный автор научно-популярной книги «Жизнь Европейских Народов», а также книги «Умственное и нравственное воспитание ребёнка» и многих других трудов. Е. Н. Водовозова, по второму мужу Семевская.

Подделываясь под стиль и обстоятельность словаря. Либрович полушутя демонстрировал передо мною свою почти энциклопедическую осведомлённость. Между прочим, он сообщил, что Е. Н.. написав «Жизнь Европейских Народов» и нуждаясь в средствах к жизни (В. И. Водовозов. её первый муж. за крамольный образ мыслей тогда уже оставался не у дел и лишён был всякой возможности работать на педагогическом поприще), пожелала сама издавать свою книгу. И обратилась за бумагой к известному бумажному фабриканту Варгунину. Тот согласился открыть кредит. Книгу удалось напечатать, она имела успех, и Е. Н. сделалась издательницей своих дальнейших трудов. Книги у неё— ходкие. Она и по сей день продолжает издавать их кустарным способом, имея у себя на дому книжный склад. Если бы не по старинке, как она, распространять её книги, автор-издатель стал бы богатым человеком. Она же лишь скромно обеспечена, не более того. И при Водовозове, и теперь дом её являлся постоянным центром, вокруг которого в течение многих десятилетий объединялась петербургская интеллигенция левого, главным образом, народнического направления. Знаменитые Водовозовские «вторники» должны бы войти в историю российской культуры. Теперь у Семевских не вторники, а воскресенья, уже менее многолюдные…

В перерыве между первой и второй частью доклада Е. Н. окликнула меня в читальной комнате Союза. Должно-быть и она успела поговорить с кем-то из знакомых обо мне, потому что назвала меня «Варварой Николаевной», между тем, как ни Мамин, ни я ей этого имени не называли. Теперь уже мы с нею имели возможность беседовать в полном вооружении необходимых сведений одна о другой.

Нередко случается так, что люди понравятся друг другу с первой встречи. Это внезапно-возникающее тяготение почти всегда бывает взаимным и иной раз представляется неуловимым для мотивировки, почему именно пришёлся по вкусу или показался неприятным тот или иной из новых персонажей. Помню твёрдо, что мне прежде всего понравилась в Елизавете Николаевне её простота отношения к людям, отсутствие настороженной, специфически — петербургской боязни свести неподходящее знакомство, своеобразность способа мышления, свои собственные словечки, обороты речи и выражения, зорко всматривающиеся во всё окружающее из-за стёкол очков глаза, благожелательность тона, врождённая тактичность души, глубокая и тонкая, свидетельствующая о чуткости, об углублённом понимании и прежде всего о незаурядном уме.

Так началось наше знакомство.
{{---|width=5em}}
Через день я отправилась к ней, на 2-ю линию Вас. Остр. Квартира, обстановка и весь уклад внешней жизни Е. Н. напоминал не столько городское жилище общественников-интеллигентов. сколько уютный помещичий старого закала дом. где всё рассчитано не на показной шик. а на хозяйственную прочность, на многолетнюю службу вещей, на разумный комфорт и порядок. Ничего показного, всё — старинное, скромное, солидное, Простое. Но всё — лучшего сорта, очень прочное и добротное, как бы рассчитанное на служение внукам и правнукам. Сразу видно, что выбирал хороший хозяин-организатор, хозяин бережливый, предусмотрительный, осторожный. У себя дома Е. Н. была воплощённое радушие, хлебосольство, гостеприимство без предела. Собеседницей она оказалась прямо очаровательной. Исчезло всякое воспоминание об её глухоте и возрасте. Её хотелось слушать и слушать…

Позади неё уже и тогда лежал длинный и интересный пройдённый ею жизненный путь. Кого только не видывала она, с кем не сталкивалась на этом пути. Знаменитости всех сортов и рангов, люди с крупной известностью; общественные деятели с историческими именами, средние люди, интересные в том или ином отношении… А у неё была острая наблюдательность умного человека, не женское уменье обобщать, большой интерес к людям. В её метких характеристиках умерших и живых, в её картинках прошлого и настоящего, в каждой приводимой ею, в качестве иллюстрации, сценке — сказывался присущий ей художественно-изобразительный талант, проявившийся потом с такою яркостью в её воспоминаниях «На заре жизни».

Справедливость требует упомянуть, что словесные рассказы Е. Н. удавались ей ещё ярче и художественней, чем на бумаге. Страстная, «запойная» курильщица, она вынимала и вынимала из хорошенькой квадратной шкатулочки новые и новые папиросы, набитые табаком с приятным запахом. Закуривала их одна за другою и продолжала рассказывать. Приступая к обрисовке чего-либо, начинала накладывать мазки на первый взгляд несколько беспорядочно, точно расплываясь в захлёстывающем её обильном материале. Иногда забегала вперёд, или со словами: «Надо ещё вам сказать», делала отклонение в сторону. Но проходило короткое время, и перед слушателем вдруг выступал живой, выпуклый портрет, красочная, подчас потрясающая картина. И мазки, представлявшиеся вначале неуверенно-расплывчатыми, оказывались наложенными искусно-твёрдой рукой. Они были характерные, типические, яркие, почти не нуждались в подмалёвке.

Мой визит затянулся. Е. Н. всё удерживала меня, и наконец, категорически не пожелала отпустить без обеда.

— Да что вы! Что вы! Без обеда? Да ни в жизнь. Да вы кровно обидите меня.

Перед обедом зашла невзначай писательница-беллетристка, Ю. И. Безродная — видная женщина с низким тембром голоса, с лёгкой проседью и с остатками бесспорной, ещё недавней красоты. Вероятно на правах давнишней приятельницы, она титуловала Елизавету Николаевну: ваше превосходительство.

Е. Н. рассказывала ей. как она «заговорила» меня, и как приятно провела со мною время.

Юлия Ивановна слушала, усмехаясь.

— Вижу, вижу, ваше превосходительство. Уже изволили впасть в очарованность? Не можете без увлечений. Даму или мужчину, но необходимо кого-то возводить на пьедестал. А после — низвергать кумиров.

Е. Н. слегка вспылила.

— Уж вы то, Ю. И., могли бы и не повторять этой петербургской пошлятины. Кому-кому, а вам доподлинно должно бы быть известно, что никаких пьедесталов у меня не было, пет. и надеюсь, не будет. Вы — умный, близкий мне человек, а поддерживаете эту вздорную легенду!.. Будто я, как молодая институтка, склонна к обожаниям…

Меня привели в недоумение слова Юлии Ивановны.

Сказано было, примерно, то же самое, что говорил в Союзе Мамин-Сибиряк. Полчаса назад я выслушала от Е. Н. блестящие характеристики выдающихся людей, обладавших сложными, нередко противоречивыми чертами характера. И Е. И. так легко справлялась с углублённым анализом этих противоречий. А тут ей приписывали институтское обожание перед измышлениями собственной фантазии. Позже мне приходилось не раз слышать об этом от самых разнородных лиц. Называли имена былых приятелей Е. Н., с которыми она, будто бы восторженно. «дружила», а затем, охладевая, низвергала с. высоты дружбы выдохшихся временщиков, иногда разрывая с ними всякие отношения. Одни находили, будто Е. Н. непостоянна и ей «надоедают» люди, утратившие в её глазах интерес новизны. Другие ставили в укор излишек требовательности к друзьям, даже излишек жестокости. Не знаю, в чём тут было дело. Может быть, к. недостаткам этой сильной, волевой, пылкой и цельной натуры и относилась некоторая доля непостоянства. Но думаю, что в конечном итоге в мотивировках её расхождений с друзьями имела место какая-то докучная коренная ошибка. Е. Н. горячо и предано привязывалась, к интересовавшим её людям. Но её прозорливое понимание, конечно, не допускало никаких ослеплений. Она чудесно видела недочёты, слабости, комические чёрточки тех, кого любила, отчётливо видела их у самых близких, кровно-дорогих, наиболее любимых. Понимала лучше многих, что отношения людей зиждутся на снисхождении друг к другу. При своём ненасытном интересе ко всему человеческому, житейскому она так умела снисходить и понимать каждого, понимать применительно к чужой, а не к своей личной индивидуальности. Например, много позже нашего с нею знакомства, уже после 1905 г., вокруг неё утверждали, что она «в восхищении» от шлиссельбуржца Г. А. Лопатина. И она действительно восхищалась его «первичностью», называла его богатырём, крупнейшей личностью прошлого века. После Н. К. Михайловского и П. Ф. Якубовича (П. Я.), кажется, никого она так не превозносила, как Лопатина. Но пришлось по какому-то поводу к слову, и Е. Н. с такою объективностью и так полно проанализировала «божественного Германа», что этому анализу мог бы позавидовать любой художник. И о Михайловском в последние годы она, бывало, говаривала:

— Ведь, как я близко знала его. Моя обязанность написать о нём. Я и пишу. С увлечением пишу. Крупный был человек. По уму — исключительный. Как всякой человек, разумеется, не без слабостей. И о слабостях помянуть придётся. Никаким пятном не затмить солнца. Напишу про всё, без прикрас. Как было. Но при жизни не стану печатать. Рано ещё. Пусть отойдёт наша полоса в историю. Тогда пригодится.

Так если о своём властителе дум. Михайловском, она намеревалась писать объективно и без прикрас, то как бы могло не хватить у неё должного беспристрастия для кого бы то ни было другого?
{{---|width=5em}}
Спустя несколько дней после моего первого посещения Е. Н. нежданно заехала ко мне с ответным визитом.

Я уже знала, что она выезжает из дому изредка, что при бронхите и слабых ногах для неё затруднительны всякие выходы в свет. Выход ко мне и смутил, и растрогал меня. Её визит укрепил наши отношения прочным цементом. С тех пор я сделалась частой гостьей её дома, и вскоре была сопричислена к «ордену воскресников». — немногих близких знакомых, собиравшихся по воскресеньям, всегда по особым приглашениям, к ней на обед. После обеда обычно начинался воскресный журфикс, куда радушно приглашались все знакомые вообще, без отдельных на каждый раз напоминаний. Никогда я не любила большого общества и, в частности, не любила журфиксов, а у Е. Н. и на обедах, и по вечерам чувствовала себя как-то особенно легко, уютно, радостно. Была она. на редкость чуткая, участливо-отзывчивая, внимательная. Умела проникаться чужим, как своим личным, умела поговорить с каждым на его языке, понимать другого с полуслова, часто — без всяких слов. И ещё чаще мудро прикидывалась непонимающей, не желая уразуметь. И всё из боязни, как бы не причинить ненужную боль или обиду, чтобы не смутить, не уязвить, не сконфузить. Ей, как к В. И. Семевскому. в высокой мере присуще было активное стремление спешить на помощь каждому, кто в том нуждался. Оба никогда не выжидали, чтобы их попросили хотя бы намёком. Шли первыми навстречу… Вечно хлопотали о ком-то, писали рекомендательные письма или ездили с личными просьбами, пускали в ход своё моральное влияние, воздействовали доводами от разума и от морали, постоянно кого-нибудь защищали, опекали, устраивали. В. И. был особенно неутомим в этом направлении, и особенно в хлопотах за тех. кто терпел гонения за политические убеждения. Е. Н.. случалось, даже подшучивала над ним, будто ему хочется во что бы то ни стало облагодетельствовать поскорее весь мир, чтобы самому потом спать спокойно.

— Ведь он не уснёт, если у него на глазах кто-то не получает желаемого. Для собственного успокоения суетится и хлопочет. Для угомона души.

Но и сама она подвержена была душевному неугомону в достаточной степени. Помню, как в исходе гнилого ноября 1909 г. я захворала крупозным воспалением лёгких. Тогда я жила одна, отсутствовал уход, болезнь приняла угрожающий характер. В сильном жару, с температурой уже подбирающейся к предельной цифре 42 меня свезли в последний момент перед полной потерей сознания в Евангелическую больницу. Е. Н., конечно, всполошилась о забастовавшей воскреснице. Усердно навещала меня и на дому, и в больнице, хлопотала, доставала деньги, снабжала цветами, компотами, фруктами. А когда я поправилась, и предстояло взять меня, ещё очень ослабевшую, из лечебницы, предупредила по телефону больничную администрацию накануне, что приедет за мной завтра, в два часа. Приближался назначенный час. Она суетилась у себя дома, откомандировала самого доктора истории, В. И., раздобыть карету. Но едва. В. И. подъехал в карете к своему подъезду. как оказалось, что к нему нагрянули со строжайшим обыском. При появлении нежданных гостей Е. Н. была уже в шляпе, чтобы ехать за мной. В тревоге за результаты обыска, она, однако, аккуратно прибыла к двум часам в больницу. Ни словом не обмолвилась о своём волнении, следила, чтобы я потеплее одевалась, даже покушалась самолично тащить деревянную коробку с моими вещами. И поехала ко мне на квартиру, заказывала здесь для меня самовар, неловкими руками, привыкшими лишь к обращению с пером, заварила привезённый ею порошок какао, убеждала поскорее лечь в постель, не «форсить» и не «фордыбачить», а главное, не надрывать излишними движениями сердце, истомлённое температурой, для которой «уж и места на градуснике не оставалось». В утешение же мне и снисходя к неотъемлемой, коренной слабости «нашей сестры—женщины» осыпала меня подбодряющими комплиментами, уверяя, будто черный чепец на обритой голове необычайно мне к лицу.

Не со мной одной, со многими приходилось ей суетливо возиться и хлопотать, отрываясь от возводимой в культ работы. Её и подводили, и поднадували. и попросту обманывали, она не исправлялась ничуть. При её размеренной аккуратности в делах и в принимаемых на себя обязательствах у неё всегда хранились в запасе бережно разложенные по разным (смотря по назначению) пакетикам резервные денежные суммы. То для расплаты с типографией… То для отдачи за брошюровку… На заготовку клише… На иные предстоящие нужды. Об этом знали знакомые литераторы. И «перехватывали» у Е. Н., весьма часто без отдачи. Это был длинный, горестный синодик.

— У N. пятьсот рублей осталось. За Иксом — триста пятьдесят… У Z. —- целая тысяча.

И всё называет имена. И имена приличные.

— Я и писала, и при встрече напоминала. Ведь, вы же, говорю, знали, что мне к сроку. Мне до зарезу расплатиться с типографией надобно. Вы же, говорю, давали слово? Куда там… Никакого воздействия. Не могу сейчас. Нет у меня, и кончено.

Тем не менее ей не шла впрок эта многократно преподаваемая наука.

Как-то по выражению глаз и лиц, но внешнему поведению близких знакомых она мигом и безошибочно угадывала наличность финансового кризиса. И говорила:

— Уж не скрывайте. Вижу. вижу, что нужны деньженки.

А после начинала свои подходы.

— Да перехватите вы у меня пожалуйста. Окажите мне этакое доверие. Когда ещё мне платить за бумагу. Месяца через два. не раньше.

А деньги до тех нор напрасно лежат — валяются. Того и гляди, воры доберутся до письменного стола. Ещё ограбят, чего доброго. А вам отдам и буду спокойна.

И шла к своему «министерскому» письменному столу, с музыкальным звоном отпирала заветный ящик, разыскивала пакет, из которого ещё не скоро вынимать на расплату.

Если же должник принесёт ей в срок перехваченные деньжонки, неприменно распечёт с укоризной:

— И чего спешите, торопыга вы этакий? Мне не нужно ещё. Получила от земств деньжонки за книжонки… Обернусь. Да и когда ещё за бумагу платить. Ещё не срок.

— А если у меня не будет к сроку?

— Обернусь и тогда. Не первый год дела веду. Знаю, как обернуться.

На мой взгляд Е. Н. при всём её оригинальном уме и деловитости принадлежала к числу людей, непрактичных по детски. Она умела прекрасно обмозговать и выполнить любое практическое задание. Умела «постоять за себя», не дать себя провести или обсчитать при заключении деловых условий, договоров. С идеальной добросовестностью, даже с мелочной педантичностью выполняла она все свои обязательства. Любила, чтобы и с нею поступали так же. Но извлечь из своего хорошо-организованного дела всю возможную материальную пользу, это было то, что ей не давалось. С. Ф. Либрович был прав: она свои издательские дела вела по старинке, в 90-х годах, как. в 60-х, консервативно побаивалась резких новшеств в самой технике дела. Не в её характере было поступать иначе. Её предусмотрительная расчётливость. выявлялась главным образом, за счёт самоограничения, никогда не приводила её к приумножению или накоплению жизненных благ для себя лично. Для кого-нибудь другого, любимого или симпатичного ей она ещё могла истратить лишнее. Уж очень приятно было ей доставлять удовольствие, радость. Но «швырнуть зря» лишнюю сумму для себя, — с е точки зрения было недопустимо.

Долгое время удивляла меня завидная работоспособность Е. Н. Когда бы и кто бы ни зашёл к ней, её, если только она была здорова, неизменно заставали за письменным столом за работой. Застенчивая по натуре, несмотря на кажущуюся бойкость языка, она с целомудренной конфузливостью относилась к своему авторству. Не любила говорить о нём с кем попало, не любила, «фигурять» (одно из излюбленных её словечек) в роли писательницы. Наоборот, с неподдельной скромностью отнекивалась и открещивалась от проявления внимания к её произведениям.

— Пишу, да. Потому что это единственное, что я умею делать. Ничего другого не умею. Никаких рукоделий, ни вышиванья… Ни рисовать. ни шить. Ничего женского не знаю. Только вот плясать в молодости умела. Да пишу всю жизнь. Больше ни на что не пригодна. И пишу-то я про всё такое, самое земное.... Простецкое.

Как-то за воскресным обедом Е. Н. призналась, что она большая лакомка и «сладкоежка». Любит ростбиф, рыбу, мёд, малиновое варенье к чаю. Словом, «хороший кусок». А пуще всего — мясо. Без мясного всегда голодна. Ни думать, ни писать без мяса не может.

— Разве вы работаете теперь, ваше превосходительство, над чем-нибудь новым? — изумилась Ю. И. Безродная.

— А вы как полагали?

— Полагала, что лишь перепечатываете прежние книжечки.

Вас. Ив. мягко поспешил пояснить, что и прежние книжечки требуют немалого труда при переизданиях, и новые работы у Елиз Никол, не переводятся. А сколько задуманного и намеченного… Двух жизней нехватит выполнить. Е. Н. раздосадованно остановила его.

— И кому это интересно, В. И., знать, что я там строчу в часы досуга… как извожу бумагу.

— Нет, позвольте, ваше пр-во, — обидчиво сказала Ю. И.. — Как же это? Я к вам — как в конфесионал. Со всеми своими делами, горестями, произведениями. Мои рукописи мы обсуждаем чуть не грамматически. Мои замыслы тоже. А о вас я не знаю даже, пишите ли вы? Разве это по-приятельски?

— Да вы не спрашивали у меня никогда, пишу ли я. Не интересовались. Что же мне-то выскакивать. Меня интересовало всё ваше, я и знаю кое-что. Поинтересовались бы вы моим, и вы бы узнали. Что же мне от вас скрываться?

— Всё то гордость в вас, ваше пр-во. Унижение паче гордости. Польская кровь сказывается.

Повторяю, что работник Е. Н. была изумительный. Часто переиздавая свои книги, она постоянно их пополняла, исправляла, переделывала в отдельных частях, или перерабатывала наново. Работала Е. Н. неотрывно во всякое время дня и вечера. Работала бы и ночью, да В. И. бурно восставал против её ночных занятий. Она и без того страдала бессонницами. Предоставив Е. Н. свободно поработать несколько вечерних часов, он оставлял свою, часто спешную работу и приходил (если не было никого из гостей) к жене для совместного чтения. Читал ей через слуховую трубку утренние газеты, беллетристику, комические и публицистические статьи.

— Василий Иванович зачитывает меня… чтобы я спала ночью. — шутила, бывало, Е. И.

Не знаю, каковы были их отношения в молодости, но за многие годы моего с ними общения мне эта пара представлялась самой дружественной из всех виденных мною супружеств. У них было содружество в лучшем смысле слова. Их преданность друг другу, их забота одного о другом могли приводить в умиленье. Особенно внимателен и заботлив до трогательности был В. И. Среди груды своих, столь увлекательных для него, архивов, в разгаре напряжённой научной работы или под шумный говор воскресного журфикса, он не забывал наведаться в спальную жены, чтобы убедиться, не требуется ли протопить там печь или открыть, хотя бы в зимний мороз, окно. Его преследовало опасенье, что он переживёт Елизавету Николаевну, и он не умел скрывать своей тревоги. А скрывать было необходимо, так. как Е. Н. пугалась уничтожения смерти. Почему-то и она твёрдо была уверена, что умрёт раньше мужа. Она была подвержена бронхитам, которые время от времени осложнялись. укладывая её в постель иногда надолго. Как-то. среди недели, мне дали знать по телефону, что у Е. Н. воспаление лёгких. Первая опасность миновала, но положение ещё остаётся серьёзным. Е. Н. просит меня навестить её. Явившись немедленно, я застала такую сцену: В. И., очень расстроенный, стоял у кровати жены и, наклонившись к её уху, повторял. будто гипнотизируя словами:

— Лиза. Ты не имеешь права умирать. Слышишь? Пока я жив. не имеешь права.

Е. Н., узнав, что я пришла, позвала меня к себе. Поздоровались, и она упрекнула слабым голосом:

— Ваше-то пророчество, милая хиромантка, кажется, обречено на провал. Воспаление лёгкого. В мои годы — каюк. Не дожить мне до такого долголетия, как вы обещали.

Как-то в шутку я объявила себя хироманткой. По странному стечению обстоятельств ряд моих предсказаний начал осуществляться в самые короткие сроки. Тогда пожелала и Е. Н., чтобы я взглянула на её руку. Прошлое оказалось расшифрованным правильно. А на будущее время, заметив её пугливое отношение к смерти, я предсказала ей необычайное долголетие. В. И. при том сеансе смеялся над нами. И сколько ни упрашивала его Е. Н.. отказался наотрез показать свою руку.

— Нет… нет. Меня никому не соблазнить на это. Рационалист и позитивист нераскаянный. Ничего потустороннего.

Теперь, когда Е. Н. грозила мне полным провалом и посрамлением, я сказала с твёрдостью:

— Не может этого быть. Хотя… дайте-ка руку ещё раз. Неужели я ошиблась?

Она немного нерешительно протянула разгорячённую ладонь.

— Ну, разумеется, нет. Вам суждено прожить очень долго. Не менее девяносто двух-трёх лет. И два раза на веку быть вдовою.

— О, как я рад. — от души вырвалось у В. И.

Е. Н. лукаво глянула на меня.

— Вот тебе и позитивист. И рационализм… И: не верю.

Но В. И. немыслимо было совратить с пути реализма никакою ценой.

— Я твёрдо верую, — сказал он. — что долговечность имеет особый тип, свой облик. Хорошо-работающее сердце, отсутствие склерозов… они налагают на внешность свой отпечаток. И ещё знаю, что есть на свете хорошие физиономисты. И что физиономист легче схватит эти признаки долговечности, чем человек рассеянный. Во всяком случае, радуюсь надежде не пережить тебя. И очень тебя прошу внушить себе волю к выздоровлению. Ты должна это сделать!

Е. Н. вздохнула не без юмора.

— Уж постараюсь… если так просишь.

Она одержала слово, болезнь исчезла бесследно.

К основным качествам Е. Н. относилась ещё большая внутренняя замкнутость во всём, что касалось её интимных личных переживаний.

— Мне и в детстве, бывало, мать кричит: не разобрать, что у тебя на уме. На замочке ты вся, постоянно!

Детство у неё и по устным рассказам её и по воспоминаниям в книге «На заре жизни» было невыносимо мучительное, тяжкое. Среди людей, стоящих на грани психоза, а то и просто душевно-больных. Быть может, это обстоятельство наложило на неё печать упорной скрытности, замкнутой сдержанности. Оживлённо-разговорчивая на людях, искренно и охотно вникающая в чужие переживания, она почти ни с кем не делилась ничем «своим», тем своим, что наиболее радовало или огорчало её. Ни при каких обстоятельствах у неё не проявлялось женской потребности облегчить душу. Хватало запаса воли и сил нести свой подчас непосильный, душевный груз в одиночку, без посторонней помощи. Это сказывалось с наибольшей рельефностью при стихийных несчастиях, когда ей приходилось терять близких людей, казалось и на моих глазах в тот печальный осенний день, когда не стало В. И. Семевского. Он умер внезапно 20 сент. 1916 г., придя за очередной исторической справкой в библиотеку Академии Наук. Уже была в разгаре страшная европейская война. Жизнь во всех её проявлениях всюду сокращалась, съёживалась, свёртывалась, приходила в разрушение. В частности и у Семевских пошатнулись дела. Банкротились земства, главные потребители водовозовских изданий, замирала книжная торговля. Семевские летом не смогли выехать для обычного отдыха на дачу. Лето простояло жаркое, душное, какое-то лишённое воздуха. Напряжённо проработав летние месяцы в городе, В. И. выглядел к осени мёртвенно-бледным, полуапатичным, вялым. Но продолжал работать и работать, и всё тревожился, как бы не повредило отсутствие дачного отдыха Елизавете Николаевне. Огорчался, что вот у неё уже исчезло малиновое варенье к чаю и многое другое, признанное ею непомерно-вздорожавшим… Мне вспоминается трогательная мелочь. Во время одной из обычных коротеньких прогулок своих в перерыве между работой он, никогда ничего сам непокупавший, заприметил на окне гастрономического магазина пятифунтовую банку малинового варенья. Зашёл, не пугаясь спрошенной цены, купил всю банку, и как ценный трофей осторожно держа впереди себя, донёс до дому. — «для Лизы»…

Тело скончавшегося В. И. привезли домой из Академии Наук в карете скорой помощи. Близкие люди не знали, как заговорить с Е. Н. о постигшем её ударе. Сперва сказали, будто заболел, сейчас привезут. Она взглянула пытливо на говоривших, первая произнесла роковое слово: умер! После ушла вся в себя, словно окаменела. Была убита жестоко, убита скорбью, но внешним образом не выявляла этого. Отдавала распоряжения, заботилась о всём том необходимом, что сопряжено со смертью близкого. Позже, когда в дом нахлынули толпой люди, выслушивала соболезнования, благодарила за внимание к памяти покойного, с автоматическим хлебосольством предлагала чай и закуски, следила, чтобы каждый мог сесть, а не стоял на ногах. Всё — чтобы в порядке. И всё — как полагается. Со стороны можно было бы подумать, что она почти спокойна. Надо было близко знать её, чтобы увидеть, какая мука в её душе. На первой панихиде тоже была сдержана. И только поздно ночью, когда все разошлись, она одна поспешно прошла в гостиную. где лежало уже окружённое многочисленными венками тело покойного, и там, лишь наедине с собою, дала волю своим слезам и своему горю. А на похоронах опять была застывшая, окаменелая… Мне рассказывали потом старинные друзья Е. Н., что такой же замкнуто-окаменелой оставалась она после смерти сперва одного своего сына, затем другого.

Когда в соседнем кабинете одевали тело Василия Ивановича, Ел. Ник. сидела, сгорбившись, с опущенной головой в своей спальне, а потом беспомощно поведя рукой сказала:

— Вот… и — конец.

После вспомнила о последних минутах, проведённых с ним. Утром была не совсем здорова, не спалось ночью, оставалась в постели. Василий Иванович зашёл сказать, что идёт в Академию. Он всегда говорил, куда идёт, на случай, если бы понадобился. Стал журить и её, и себя, зачем провели в городе лето. Вот и результат. Она уже начала хворать. А что будет зимою.

— Да ты на себя, говорю ему, взгляни. На кого сам похож? В гроб кладут краше. А он мне: «Я что. Я — ничего. Выносливый. Вот — ты». Я только махнула рукой. Даже досадно стало. Иди уж, — говорю, — иди, книжный червь, к своим книжкам. Он пошёл и не вернулся. А сейчас так больно и жаль: последнее слово моё было словом досады. И ноет сердце, зачем не поговорила с ним, пока не поздно было. Сколько осталось недоговорённого, так ещё много надо было сказать ему. И все были заняты… Всё было некогда. А теперь…

Слезы набежали на её глаза, и тотчас были усмирены.

Предстояло выяснить у Е. Н., где хоронить: на Литературных мостках Волкова кладбища или на Смоленском, где у Е. Н. были родные могилы, первенца сына и первого мужа. И если на Волковой, то приобретать ли рядом с могилой другое место? Она и к этому вопросу отнеслась с житейской хозяйственностью:

— Я понимаю: Волково-Пантеон. Это, конечно, честь, хотя Смоленское уютнее как-то. Приветливей. Для себя предпочла бы Смоленское.

Кстати у меня там припасено местечко. Для Василия же Ивановича, пожалуй, лучше на Волковом.

Его похоронили на Волновом, парадно, задушевно и трогательно, против могил И. Ф. Якубовича и Н. Ф. Анненского.
{{---|width=5em}}
После смерти В. И. жизнь Е. И. покатилась с горы, пошла на убыль. Собственно говоря, жизнь была завершена, началось доживание. Всё тяжелей и тяжелей становилось бремя войны, гигантскими, многомильными шагами подступала революция.

— Уже не живу, — говорила Е. Н.. — а догораю. Но не имею права догореть. Надо дождаться издания трудов Василия Ивановича. Надо поставить ему памятник.

И что бы ни случилось, докатывались ли с театра войны военные новости, рассказывал ли кто-нибудь на воскресном журфиксе (воскресенья ещё продолжались по инерции) очередные эпизоды о Распутине, громыхали ли первые раскаты февральской революции, у Е. Н. звучал всё один и тот же рефрен:

— А Василия Ивановича нет. Не знаю, чтобы он, как историк сказал про это? Февральские дни Е. Н. приняла без пафоса, слегка недоверчиво. Прожившая долгую жизнь в кругу идей 60-х годов, она, вероятно, как-то иначе рисовала себе пришествие долгожданной революции.

Сожалела всё же, что В. И. не дождался. Революция пришла, а его нет… И не узнает никогда, что дождались… Но время от времени прорывались нотки скептических настроений.

— Не может это быть, чтобы всё обошлось столь буколически. Почти бескровно. Революции такие не бывали.

Подоспели октябрьские дни.

И после них, когда шли толки, будто «всё это» на две недели, Елизавета Николаевна покачивала головой:

— Так ли?

Её, как и других, постигла реквизиция в государственном банке небольших сбережений, крушение издательского дела. Уже нечем было не только кормить воскресников, но и питаться самой с домочадцами. Чтобы оплатить элементарные расходы на жизнь, приходилось сбывать остатки изданий, понемногу распродавать вещи. Старое трудовое гнездо так заботливо свиваемое ею «с шестьдесят второго года», зашаталось, и начало рушиться, лишённое главной точки опоры — «Кн-ва Е. Н. Водовозовой». Надвигался голод.

Не было и осьмушки черного хлеба в день, не всегда удавалось достать его за деньги. Вместе с голодом — повела наступление темнота, особенно угнетавшая Е. Н. Голод, отсутствие дров, несколько градусов мороза в комнате она переносила стоически.

— Накроюсь всеми одеялами, платками, шубами, и лежу недвижимо, чтобы меньше хотелось есть.

А от недостатка керосина и свечки (об электричестве тогда и не мечтали) чуть не плакала.

— Эта темнота убивает меня!

У неё в квартире было центральное отопление, только в её спальной имелась дровяная печь. Но печь полуразрушилась, печник не хотел чинить «даже за шестьсот рублей». Не было совсем мастеров — рабочих. После начали разрываться и течь водопроводные и фановые трубы… Квартиру переполнили комнатные жильцы, принятые добровольно из боязни вселений. Это была молодая компания, неиспугавшаяся морозного воздуха вместо комнатной температуры.

Таяли вещи, таяла и Елизавета. Николаевна. Худела она на глазах у всех катастрофически. От прежней «екатериноподобной», закруглённополной женщины оставалась исхудавшая, сухонькая фигура, всё более и более напоминающая скелет с тонкими косточками… Сама собою подошла вплотную необходимость ликвидировать квартиру. Обстановку распродали за бесценок. Все масляные картины (а их было много, и все оригиналы) пошли за шесть тысяч. Е. И., питая к тысячам (как потом к миллионам) почтительное отношение, находила, что вещи проданы недурно. С остатками былого имущества. с остатками полученных тысяч перешла она на положение комнатной жилицы. Окрыляла мечта — попасть в комнату, где тепло, где можно зажечь электричество, читать сколько захочется, днём и ночью. И отогревшись, вернуться опять к прерванной литературной работе, докончить «для души» воспоминания о Михайловском, а там, — собравшись с силами, переработать «Как люди на белом свете живут» — применительно к новым условием европейской жизни.

Впоследствии стало легче немного. Присылала деньги «Задруга», по представлению Сорабиса Елизавете Никол, был назначен академический паек из Кубу, потом «золотое» жалованье — по второму разряду.

Она сокрушалась, что не может наблюдать в широком объёме современную жизнь, о которой необходимо «всё, всё» записывать. И убеждала меня записывать каждодневно обо всём, о виданном, слышанном, пережитом.

—Пишите, пишите… Накопляйте сырой материал. Он после — ох как! пригодится. Сейчас нельзя писать об этом беллетристику. Преждевременно. Сочувствуешь или не сочувствуешь… всё равно — не писать: ещё нет никакой перспективы. Ни исторической, ни художественной… Ни даже фотографической. И фотографию не снимешь в упор к аппарату. Ещё не пришла пора. Без перспективы ни у кого ничего не выйдет.

— Отчего же вы сами не накопляете сырого материала.. Е. Н.? — спросила я.

Она поглядела мне в глаза долгим, немигающим взглядом.

В первый раз за время нашего многолетнего знакомства сказала она так о смерти. Без прежнего страха, без упоминания об устрашавших её когда-то «червях могильных», без внутреннего протеста. Как человек, отмечающий, что ему к концу дня спать хочется.

— Оттого, что умирать пора. И то смерть обо мне забыла.

Заболела Е. Н. своей последней болезнью осенью 1922 г. Началось, как раньше, бронхитом. Бронхит затянулся, лёгкие и бронхи не очищались, она ослабела, перестала вставать с постели. Доктор намекал на опасность отёка лёгких. В течение зимы могучий-организм ещё хорошо боролся с недугом. Больной становилось то лучше, то хуже, она то вставала с постели и даже начинала писать, то сваливалась, как подкошенная.

21-го марта, заехав к ней и взглянув на неё, я поняла без врача: отёк лёгких. Передо мной была картина агонии. Тяжёлое с клокотом в груди свистящее дыхание, опухшее лицо, сонливость, прерываемая бредом, непроизвольные движения рук, те движения, о которых крестьяне говорят: «убирается на смерть», а врачи называют: «собирание цветов». Просидев долго, я собиралась домой, когда Е. Н. попросила пить. Её приятельница М. А. Шепельская, напоив её, сообщила: «пришла Варвара Николаевна».

— Какая «Варвара Николаевна?» — хрипло, коснеющим языком спросила больная, не поняв.

— Да Варвара Николаевна! Хотите видеть её?

Теперь она поняла, какая. Протянула обе руки, будто приветствуя, и произнесла своё обычное:

— До смерти рада! Она здесь? Где же она?

Начала говорить толково, сознательно, разумно. Жаловалась, что ноги распухли, как бревна, на груди и на животе — подушки от опухоли. И как в предыдущие мои визиты, опять с опаской:

— Боюсь, не заболеваю ли психически? Опять мой бред. Интересный такой. Василий Иванович постоянно со мной. Здесь, возле меня. И Николая Константиновича наяву вижу. Вот — как вас перед собою. Все покойники. И все меня зовут… туда.

Зашёл Н. И. Кареев. Она и. с ним говорила вполне сознательно. Полуизвиняясь, что спала, когда на-днях Н. И. с женою, приходили навестить её.

— Очень жаль, зачем не разбудили.

Н. Ив. пошутил, что она находилась «в обществе Храповицкого».

Это Е. Н. поняла не сразу, но, догадавшись, улыбнулась шутке, как прежде.

В тот день только-что скончался Н. С. Таганцев. Елизавета Николаевне решили не говорить про это. А на последние газетные вести она подавала реплики, удостоверяющие, что и память, и мышление ей не изменяют. После ухода Н. И. она напомнила Марии Алекс, дать предназначенные для меня две жестянки с американским молоком. Из посылки недавно полученной из-за границы.

Я отказалась, она протестовала.

— Ради Бога… Вы, мне и папирос, и…

— Елизавета Николаевна. Если мы с вами начнём считаться, то я ваша неоплатная должница.

— Ну, уж. Выдумает. Спасибо вам. За всё.

Стала благодарить за те ничтожные мелочи, какие я иногда могла уделять ей из моего служебного кооператива. И вдруг отметила с полной определённостью:

— Умираю я.

— Нельзя ещё умирать, Елизавета Николаевна. Сами же говорили, интересно посмотреть, что дальше будет. А книги ваши? Скоро пора перерабатывать.

Она без надежды повела рукой.

— Кому они нужны!

Я рассказала, как на-днях читала моя приятельница «На заре жизни». И плакала над книжкой, и была в восторге.

— И всегда-то вы скажете что-нибудь приятное. Всегда найдёте. Если нет, придумаете. Хорошо. Буду слушаться. Лечиться.

Пообещала принимать дигиталис, не капризничать. Несколько раз удерживала не уходить. А когда пора была уезжать, обняла и крепко поцеловала перед разлукой.

— Прощайте. Спасибо вам. За всё.

Хотела ещё что-то прибавить, но не договорила.

Это, была последняя вспышка сознания. После моего ухода она уснула. И больше не приходила в себя.

23-го марта её не стало.

[[Категория:Варвара Николаевна Цеховская]]</text>
      <sha1>49fgwme8mapr742sl0oh0eymnokcdex</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Коссович К. Четыре статьи из Зендавесты (1861).pdf/135</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1230952</id>
    <revision>
      <id>5755932</id>
      <parentid>5755518</parentid>
      <timestamp>2026-10-08T12:29:42Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>KleverI</username>
        <id>1083</id>
      </contributor>
      <minor />
      <origin>5755932</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="17203" sha1="pqtvmqqsouxtw8gyg23220qqmsbb4o3" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;1&quot; user=&quot;KleverI&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;&lt;/noinclude&gt;{{ВАР|{{lang|lat|malus, pravus}}, нечистый, злой, дурной (IV, 4, ''съ {{comment|подр.|подробностью}}'' маинjус) ''{{comment|Срав.|Сравни}}'' [[#Ака|ака]]. {{опечатка|&amp;nbsp;|{{comment|См.|Смотри}} [[#Чисти|чисти]] ''и'' [[#Чид̣|чид̣]]|О2|nocat=}}.

{{якорь|Ачистӗм}}{{razr|Ачистӗм}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Ачиста|ачиста]].

{{якорь|Ачисто}}{{razr|Ачисто}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Ачиста|ачиста]].

{{якорь|Аж̃jамнӗм}}{{razr|Аж̃jамнӗм}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#За̃|за̃]].

{{якорь|Аж̃jа̃ити}}{{razr|А-ж̃jа̃ити}}, ''{{lang|lat|{{comment|f.|femininum (лат.) — женский род}}, {{comment|acc.|accusativus (лат.) — винительный падеж}} {{comment|s.|singularis (лат.) — единственное число}}}}'' [[#Аж̃jа̃ити̃м|аж̃jа̃ити̃м]], {{lang|lat|vitae absentia vel finis}}, отсутствіе или прекращеніе жизни.

{{якорь|Аж̃jа̃ити̃м}}{{razr|А-ж̃jа̃ити̃м}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#А-ж̃jа̃ити|а-ж̃jа̃ити]].

{{якорь|Ат̔а̃}}{{razr|Ат̔а̃}}, ''{{lang|lat|{{comment|adv.|adverbium (лат.) — наречие}},'' sic}}, такъ. ''{{comment|Соотнос.|Соотносится}} съ'' [[#Jат̔а̃|jат̔а̃]]. ''{{comment|Санскр.|санскритский}}'' тат̔а̃.

{{якорь|Ада̃}}{{razr|А-да̃}}, ''{{lang|lat|{{comment|adv.|adverbium (лат.) — наречие}}}}, {{comment|т.&amp;nbsp;ж.&amp;nbsp;ч.|то же что}} {{comment|Санскр.|санскритский}}'' тада̃, {{lang|lat|tunc}}, тогда.

{{якорь|Ад̣}}{{razr|Ад̣}}, ''{{comment|т.&amp;nbsp;ж.&amp;nbsp;ч.|то же что}}'' [[#А̃ад|а̃ад]].

{{якорь|Ап}}{{razr|Ап}}, {{=}} ''{{comment|Санскр.|санскритский}}'' ап, ''{{lang|lat|{{comment|f.|femininum (лат.) — женский род}}, {{comment|acc.|accusativus (лат.) — винительный падеж}} {{comment|s.|singularis (лат.) — единственное число}}}}'' [[#А̃пӗм|а̃пӗм]], ''{{lang|lat|{{comment|abl.|ablativus (лат.) — аблатив}}}}'' [[#Апад̣|апад̣]]; ''{{lang|lat|{{comment|acc.|accusativus (лат.) — винительный падеж}} {{comment|dual.|dualis (лат.) — двойственное число}}}} [[#А̃па|а̃па]], {{lang|lat|{{comment|acc.|accusativus (лат.) — винительный падеж}} {{comment|pl.|pluralis (лат.) — множественное число}}}}'' [[#А̃по̃|а̃по̃]], {{lang|lat|aqua}}, вода.

{{якорь|Апа}}{{razr|Апа}}, ''{{lang|lat|{{comment|praep.|praepositio (лат.) — предлог}},'' super, sursum}}, на, вверхъ. ''Въ соединеніи съ {{comment|гл.|глаголом}}, {{comment|т.&amp;nbsp;ж.&amp;nbsp;ч.|то же что}} {{comment|Санскр.|санскритский}}'' апа, {{lang|lat|ab}}, отъ (''выражаетъ'' удаленіе, лишеніе). ''{{comment|Срав.|Сравни}} {{comment|Греч.|греческий}} ''{{lang|el|ἁπό}}.'' {{comment|Противоположн.|Противоположное}}'' [[#Ава|ава]].

{{якорь|Апатачад}}{{razr|Апатачад}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Тач|тач]].

{{якорь|Апатаjӗн}}{{razr|Апатаjӗн}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Пад|пад]].

{{якорь|Ападварад̣}}{{razr|Ападварад̣}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Двар|двар]].

{{якорь|Апаjаҫ}}{{razr|Апа-jаҫ}} (jаҫа˙нh, jаҫо̃), ''{{lang|lat|{{comment|denom.|denominativum (лат. ) — деноминативный глагол}},'' privare splendore, fortitudine}}, лишать блеска, силы; ''1. {{lang|lat|{{comment|s.|singularis (лат.) — единственное число}} {{comment|imperat.|imperativum (лат.) — повелительное наклонение}}'' (''{{comment|trans.|transitivum (лат.) — переходный глагол}}'')}} апаjаҫа̃ни, (II, 9), ''1. {{lang|lat|{{comment|pl.|pluralis (лат.) — множественное число}} {{comment|imperat.|imperativum (лат.) — повелительное наклонение}}'' (''{{comment|intr.|intransitivum (лат.) — непереходный глагол}}'')}} апаjаҫа̃ма (II, 8).

{{якорь|Апаjаҫа̃ни}}{{razr|Апаjаҫа̃ни}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Апаjаҫ|апаjаҫ]].

{{якорь|Апаjаҫа̃ма}}{{razr|Апаjаҫа̃ма}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Апаjаҫ|апаjаҫ]].

{{якорь|Апара}}{{razr|Апара}} {{=}} ''{{comment|Санскр.|санскритский}}'' апара, ''{{lang|lat|{{comment|adj.|adjectivum (лат.) — имя прилагательное}}, {{comment|acc.|accusativus (лат.) — винительный падеж}} {{comment|s.|singularis (лат.) — единственное число}}}}'' [[#Апарӗм|Апарӗм]], другой, {{lang|lat|alius}}.

{{якорь|Апарачид}}{{razr|Апара-чид̣}}, {{lang|lat|{{comment|n.|nominativus (лат.) — именительный падеж}} ''{{comment|pl.|pluralis (лат.) — множественное число}}}}'' апарачид̣, {{lang|lat|alius quisque}}, кто либо другой, {{comment|кто л.|кто-либо}} (какъ тотъ такъ и другой) изъ прочихъ.

{{якорь|Апарӗм}}{{razr|Апарӗм}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Апара|апара]].

{{якорь|Апаҫтава˙нуhа}}{{razr|Апаҫтава˙нуhа}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Ҫту|ҫту]].

{{якорь|Апаҫтава̃не̃}}{{razr|Апаҫтава̃не̃}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Ҫту|ҫту]].

{{якорь|Апама}}{{razr|Апа-ма}}, ''{{lang|lat|{{comment|adj.|adjectivum (лат.) — имя прилагательное}},'' ultimus}}, послѣдній; ''{{lang|lat|{{comment|acc.|accusativus (лат.) — винительный падеж}} {{comment|s.|singularis (лат.) — единственное число}} {{comment|neutr.|neutrum (лат.) — средний род}}}}'' [[#Апӗмӗм|апӗмӗм]], ''{{опечатка|зъ|съ|О1}} {{comment|знач.|значением}} {{lang|lat|{{comment|adv.|adverbium (лат.) — наречие}},'' ad ultimum, ad extremum}}, напослѣдокъ, наконецъ, {{lang|de|zuletzt}}, ''{{comment|Шп.|Шпигель}}''

{{якорь|Апӗмӗм}}{{razr|Апӗмӗм}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Апама|апа-ма]].

{{якорь|Апа̃к̔тара}}{{razr|Апа̃к̔тара}} ''(по {{comment|Бюрн.|Бюрнуфу}}'' апа&amp;thinsp;+&amp;thinsp;ач), ''{{lang|lat|{{comment|adj.|adjectivum (лат.) — имя прилагательное}}, {{comment|abl.|ablativus (лат.) — аблатив}} {{comment|s.|singularis (лат.) — единственное число}}}}'' [[#Апа̃к̔тарад̣|апа̃к̔тарад̣]], ''{{lang|lat|{{comment|abl.|ablativus (лат.) — аблатив}} {{comment|pl.|pluralis (лат.) — множественное число}}}}'' апак̔тарае̃мо̃jо̃, {{lang|lat|septentrionalis}}, сѣверный. ''{{comment|Противоположн.|Противоположное}}'' [[#Рапит̔ѡитара|рапит̔ѡитара]]. ''По {{comment|Санскр.|санскритски}}'' апа̃ч ({{lang|lat|{{comment|n.|nominativus (лат.) — именительный падеж}}}} апа̃к) ''значитъ:'' южный.

{{якорь|Апа̃к̔тарад̣}}{{razr|Апа̃к̔тарад̣}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Апа̃к̔тара|апа̃к̔тара]].

{{якорь|Абавад̣}}{{razr|Абавад̣}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Бу̃|бу̃]].

{{якорь|Аjа˙нh}}{{razr|Аjа˙нh}}, ''{{lang|lat|{{comment|n.|neutrum (лат.) — средний род}}, {{comment|nom.|nominativus (лат.) — именительный падеж}}}}'' аjо̃, ''{{lang|lat|{{comment|instr.|instrumentalis (лат.) — инструментальный падеж}}}}''
|{{lang|lat|malus, pravus}}, нечистый, злой, дурной (IV, 4, ''с {{comment|подр.|подробностью}}'' маинjус) ''{{comment|Срав.|Сравни}}'' [[#Ака|ака]]. {{опечатка|&amp;nbsp;|{{comment|См.|Смотри}} [[#Чисти|чисти]] ''и'' [[#Чид̣|чид̣]]|О2|nocat=}}.

{{якорь|Ачистӗм}}{{razr|Ачистӗм}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Ачиста|ачиста]].

{{якорь|Ачисто}}{{razr|Ачисто}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Ачиста|ачиста]].

{{якорь|Аж̃jамнӗм}}{{razr|Аж̃jамнӗм}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#За̃|за̃]].

{{якорь|Аж̃jа̃ити}}{{razr|А-ж̃jа̃ити}}, ''{{lang|lat|{{comment|f.|femininum (лат.) — женский род}}, {{comment|acc.|accusativus (лат.) — винительный падеж}} {{comment|s.|singularis (лат.) — единственное число}}}}'' [[#Аж̃jа̃ити̃м|аж̃jа̃ити̃м]], {{lang|lat|vitae absentia vel finis}}, отсутствие или прекращение жизни.

{{якорь|Аж̃jа̃ити̃м}}{{razr|А-ж̃jа̃ити̃м}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Аж̃jа̃ити|а-ж̃jа̃ити]].

{{якорь|Ат̔а̃}}{{razr|Ат̔а̃}}, ''{{lang|lat|{{comment|adv.|adverbium (лат.) — наречие}},'' sic}}, так. ''{{comment|Соотнос.|Соотносится}} с'' [[#Jат̔а̃|jат̔а̃]]. ''{{comment|санскр.|санскритский}}'' тат̔а̃.

{{якорь|Ада̃}}{{razr|А-да̃}}, ''{{lang|lat|{{comment|adv.|adverbium (лат.) — наречие}}}}, {{comment|т.&amp;nbsp;ж.&amp;nbsp;ч.|то же что}} {{comment|Санскр.|санскритский}}'' тада̃, {{lang|lat|tunc}}, тогда.

{{якорь|Ад̣}}{{razr|Ад̣}}, ''{{comment|т.&amp;nbsp;ж.&amp;nbsp;ч.|то же что}}'' [[#А̃ад|а̃ад]].

{{якорь|Ап}}{{razr|Ап}}, {{=}} ''{{comment|санскр.|санскритский}}'' ап, ''{{lang|lat|{{comment|f.|femininum (лат.) — женский род}}, {{comment|acc.|accusativus (лат.) — винительный падеж}} {{comment|s.|singularis (лат.) — единственное число}}}}'' [[#А̃пӗм|а̃пӗм]], ''{{lang|lat|{{comment|abl.|ablativus (лат.) — аблатив}}}}'' [[#Апад̣|апад̣]]; ''{{lang|lat|{{comment|acc.|accusativus (лат.) — винительный падеж}} {{comment|dual.|dualis (лат.) — двойственное число}}}} [[#А̃па|а̃па]], {{lang|lat|{{comment|acc.|accusativus (лат.) — винительный падеж}} {{comment|pl.|pluralis (лат.) — множественное число}}}}'' [[#А̃по̃|а̃по̃]], {{lang|lat|aqua}}, вода.

{{якорь|Апа}}{{razr|Апа}}, ''{{lang|lat|{{comment|praep.|praepositio (лат.) — предлог}},'' super, sursum}}, на, вверх. ''В соединении с {{comment|гл.|глаголом}}, {{comment|т.&amp;nbsp;ж.&amp;nbsp;ч.|то же что}} {{comment|санскр.|санскритский}}'' апа, {{lang|lat|ab}}, от (''выражает'' удаление, лишение). ''{{comment|Срав.|Сравни}} {{comment|греч.|греческий}} ''{{lang|el|ἁπό}}.'' {{comment|Противоположн.|Противоположное}}'' [[#Ава|ава]].

{{якорь|Апатачад}}{{razr|Апатачад}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Тач|тач]].

{{якорь|Апатаjӗн}}{{razr|Апатаjӗн}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Пад|пад]].

{{якорь|Ападварад̣}}{{razr|Ападварад̣}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Двар|двар]].

{{якорь|Апаjаҫ}}{{razr|Апа-jаҫ}} (jаҫа˙нh, jаҫо̃), ''{{lang|lat|{{comment|denom.|denominativum (лат. ) — деноминативный глагол}},'' privare splendore, fortitudine}}, лишать блеска, силы; ''1. {{lang|lat|{{comment|s.|singularis (лат.) — единственное число}} {{comment|imperat.|imperativum (лат.) — повелительное наклонение}}'' (''{{comment|trans.|transitivum (лат.) — переходный глагол}}'')}} апаjаҫа̃ни, (II, 9), ''1. {{lang|lat|{{comment|pl.|pluralis (лат.) — множественное число}} {{comment|imperat.|imperativum (лат.) — повелительное наклонение}}'' (''{{comment|intr.|intransitivum (лат.) — непереходный глагол}}'')}} апаjаҫа̃ма (II, 8).

{{якорь|Апаjаҫа̃ни}}{{razr|Апаjаҫа̃ни}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Апаjаҫ|апаjаҫ]].

{{якорь|Апаjаҫа̃ма}}{{razr|Апаjаҫа̃ма}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Апаjаҫ|апаjаҫ]].

{{якорь|Апара}}{{razr|Апара}} {{=}} ''{{comment|санскр.|санскритский}}'' апара, ''{{lang|lat|{{comment|adj.|adjectivum (лат.) — имя прилагательное}}, {{comment|acc.|accusativus (лат.) — винительный падеж}} {{comment|s.|singularis (лат.) — единственное число}}}}'' [[#Апарӗм|Апарӗм]], другой, {{lang|lat|alius}}.

{{якорь|Апарачид}}{{razr|Апара-чид̣}}, {{lang|lat|{{comment|n.|nominativus (лат.) — именительный падеж}} ''{{comment|pl.|pluralis (лат.) — множественное число}}}}'' апарачид̣, {{lang|lat|alius quisque}}, кто-либо другой, {{comment|кто-л.|кто-либо}} (как тот, так и другой) из прочих.

{{якорь|Апарӗм}}{{razr|Апарӗм}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Апара|апара]].

{{якорь|Апаҫтава˙нуhа}}{{razr|Апаҫтава˙нуhа}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Ҫту|ҫту]].

{{якорь|Апаҫтава̃не̃}}{{razr|Апаҫтава̃не̃}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Ҫту|ҫту]].

{{якорь|Апама}}{{razr|Апа-ма}}, ''{{lang|lat|{{comment|adj.|adjectivum (лат.) — имя прилагательное}},'' ultimus}}, последний; ''{{lang|lat|{{comment|acc.|accusativus (лат.) — винительный падеж}} {{comment|s.|singularis (лат.) — единственное число}} {{comment|neutr.|neutrum (лат.) — средний род}}}}'' [[#Апӗмӗм|апӗмӗм]], ''{{опечатка|з|со|О1}} {{comment|знач.|значением}} {{lang|lat|{{comment|adv.|adverbium (лат.) — наречие}},'' ad ultimum, ad extremum}}, напоследок, наконец, {{lang|de|zuletzt}}, ''{{comment|Шп.|Шпигель}}''

{{якорь|Апӗмӗм}}{{razr|Апӗмӗм}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Апама|апа-ма]].

{{якорь|Апа̃к̔тара}}{{razr|Апа̃к̔тара}} ''(по {{comment|Бюрн.|Бюрнуфу}}'' апа&amp;thinsp;+&amp;thinsp;ач), ''{{lang|lat|{{comment|adj.|adjectivum (лат.) — имя прилагательное}}, {{comment|abl.|ablativus (лат.) — аблатив}} {{comment|s.|singularis (лат.) — единственное число}}}}'' [[#Апа̃к̔тарад̣|апа̃к̔тарад̣]], ''{{lang|lat|{{comment|abl.|ablativus (лат.) — аблатив}} {{comment|pl.|pluralis (лат.) — множественное число}}}}'' апак̔тарае̃мо̃jо̃, {{lang|lat|septentrionalis}}, северный. ''{{comment|Противоположн.|Противоположное}}'' [[#Рапит̔ѡитара|рапит̔ѡитара]]. ''По {{comment|санскр.|санскритски}}'' апа̃ч ({{lang|lat|{{comment|n.|nominativus (лат.) — именительный падеж}}}} апа̃к) ''значит:'' южный.

{{якорь|Апа̃к̔тарад̣}}{{razr|Апа̃к̔тарад̣}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Апа̃к̔тара|апа̃к̔тара]].

{{якорь|Абавад̣}}{{razr|Абавад̣}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Бу̃|бу̃]].

{{якорь|Аjа˙нh}}{{razr|Аjа˙нh}}, ''{{lang|lat|{{comment|n.|neutrum (лат.) — средний род}}, {{comment|nom.|nominativus (лат.) — именительный падеж}}}}'' аjо̃, ''{{lang|lat|{{comment|instr.|instrumentalis (лат.) — инструментальный падеж}}}}''}}&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>pqtvmqqsouxtw8gyg23220qqmsbb4o3</sha1>
    </revision>
    <revision>
      <id>5755933</id>
      <parentid>5755932</parentid>
      <timestamp>2026-10-08T12:30:26Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>KleverI</username>
        <id>1083</id>
      </contributor>
      <minor />
      <origin>5755933</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="17203" sha1="pin3wn6f89djv5zlcxc0y6p5agyyrxx" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;1&quot; user=&quot;KleverI&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;&lt;/noinclude&gt;{{ВАР|{{lang|lat|malus, pravus}}, нечистый, злой, дурной (IV, 4, ''съ {{comment|подр.|подробностью}}'' маинjус) ''{{comment|Срав.|Сравни}}'' [[#Ака|ака]]. {{опечатка|&amp;nbsp;|{{comment|См.|Смотри}} [[#Чисти|чисти]] ''и'' [[#Чид̣|чид̣]]|О2|nocat=}}.

{{якорь|Ачистӗм}}{{razr|Ачистӗм}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Ачиста|ачиста]].

{{якорь|Ачисто}}{{razr|Ачисто}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Ачиста|ачиста]].

{{якорь|Аж̃jамнӗм}}{{razr|Аж̃jамнӗм}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#За̃|за̃]].

{{якорь|Аж̃jа̃ити}}{{razr|А-ж̃jа̃ити}}, ''{{lang|lat|{{comment|f.|femininum (лат.) — женский род}}, {{comment|acc.|accusativus (лат.) — винительный падеж}} {{comment|s.|singularis (лат.) — единственное число}}}}'' [[#Аж̃jа̃ити̃м|аж̃jа̃ити̃м]], {{lang|lat|vitae absentia vel finis}}, отсутствіе или прекращеніе жизни.

{{якорь|Аж̃jа̃ити̃м}}{{razr|А-ж̃jа̃ити̃м}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#А-ж̃jа̃ити|а-ж̃jа̃ити]].

{{якорь|Ат̔а̃}}{{razr|Ат̔а̃}}, ''{{lang|lat|{{comment|adv.|adverbium (лат.) — наречие}},'' sic}}, такъ. ''{{comment|Соотнос.|Соотносится}} съ'' [[#Jат̔а̃|jат̔а̃]]. ''{{comment|Санскр.|санскритский}}'' тат̔а̃.

{{якорь|Ада̃}}{{razr|А-да̃}}, ''{{lang|lat|{{comment|adv.|adverbium (лат.) — наречие}}}}, {{comment|т.&amp;nbsp;ж.&amp;nbsp;ч.|то же что}} {{comment|Санскр.|санскритский}}'' тада̃, {{lang|lat|tunc}}, тогда.

{{якорь|Ад̣}}{{razr|Ад̣}}, ''{{comment|т.&amp;nbsp;ж.&amp;nbsp;ч.|то же что}}'' [[#А̃ад|а̃ад]].

{{якорь|Ап}}{{razr|Ап}}, {{=}} ''{{comment|Санскр.|санскритский}}'' ап, ''{{lang|lat|{{comment|f.|femininum (лат.) — женский род}}, {{comment|acc.|accusativus (лат.) — винительный падеж}} {{comment|s.|singularis (лат.) — единственное число}}}}'' [[#А̃пӗм|а̃пӗм]], ''{{lang|lat|{{comment|abl.|ablativus (лат.) — аблатив}}}}'' [[#Апад̣|апад̣]]; ''{{lang|lat|{{comment|acc.|accusativus (лат.) — винительный падеж}} {{comment|dual.|dualis (лат.) — двойственное число}}}} [[#А̃па|а̃па]], {{lang|lat|{{comment|acc.|accusativus (лат.) — винительный падеж}} {{comment|pl.|pluralis (лат.) — множественное число}}}}'' [[#А̃по̃|а̃по̃]], {{lang|lat|aqua}}, вода.

{{якорь|Апа}}{{razr|Апа}}, ''{{lang|lat|{{comment|praep.|praepositio (лат.) — предлог}},'' super, sursum}}, на, вверхъ. ''Въ соединеніи съ {{comment|гл.|глаголом}}, {{comment|т.&amp;nbsp;ж.&amp;nbsp;ч.|то же что}} {{comment|Санскр.|санскритский}}'' апа, {{lang|lat|ab}}, отъ (''выражаетъ'' удаленіе, лишеніе). ''{{comment|Срав.|Сравни}} {{comment|Греч.|греческий}} ''{{lang|el|ἁπό}}.'' {{comment|Противоположн.|Противоположное}}'' [[#Ава|ава]].

{{якорь|Апатачад}}{{razr|Апатачад}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Тач|тач]].

{{якорь|Апатаjӗн}}{{razr|Апатаjӗн}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Пад|пад]].

{{якорь|Ападварад̣}}{{razr|Ападварад̣}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Двар|двар]].

{{якорь|Апаjаҫ}}{{razr|Апа-jаҫ}} (jаҫа˙нh, jаҫо̃), ''{{lang|lat|{{comment|denom.|denominativum (лат. ) — деноминативный глагол}},'' privare splendore, fortitudine}}, лишать блеска, силы; ''1. {{lang|lat|{{comment|s.|singularis (лат.) — единственное число}} {{comment|imperat.|imperativum (лат.) — повелительное наклонение}}'' (''{{comment|trans.|transitivum (лат.) — переходный глагол}}'')}} апаjаҫа̃ни, (II, 9), ''1. {{lang|lat|{{comment|pl.|pluralis (лат.) — множественное число}} {{comment|imperat.|imperativum (лат.) — повелительное наклонение}}'' (''{{comment|intr.|intransitivum (лат.) — непереходный глагол}}'')}} апаjаҫа̃ма (II, 8).

{{якорь|Апаjаҫа̃ни}}{{razr|Апаjаҫа̃ни}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Апаjаҫ|апаjаҫ]].

{{якорь|Апаjаҫа̃ма}}{{razr|Апаjаҫа̃ма}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Апаjаҫ|апаjаҫ]].

{{якорь|Апара}}{{razr|Апара}} {{=}} ''{{comment|Санскр.|санскритский}}'' апара, ''{{lang|lat|{{comment|adj.|adjectivum (лат.) — имя прилагательное}}, {{comment|acc.|accusativus (лат.) — винительный падеж}} {{comment|s.|singularis (лат.) — единственное число}}}}'' [[#Апарӗм|апарӗм]], другой, {{lang|lat|alius}}.

{{якорь|Апарачид}}{{razr|Апара-чид̣}}, {{lang|lat|{{comment|n.|nominativus (лат.) — именительный падеж}} ''{{comment|pl.|pluralis (лат.) — множественное число}}}}'' апарачид̣, {{lang|lat|alius quisque}}, кто либо другой, {{comment|кто л.|кто-либо}} (какъ тотъ такъ и другой) изъ прочихъ.

{{якорь|Апарӗм}}{{razr|Апарӗм}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Апара|апара]].

{{якорь|Апаҫтава˙нуhа}}{{razr|Апаҫтава˙нуhа}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Ҫту|ҫту]].

{{якорь|Апаҫтава̃не̃}}{{razr|Апаҫтава̃не̃}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Ҫту|ҫту]].

{{якорь|Апама}}{{razr|Апа-ма}}, ''{{lang|lat|{{comment|adj.|adjectivum (лат.) — имя прилагательное}},'' ultimus}}, послѣдній; ''{{lang|lat|{{comment|acc.|accusativus (лат.) — винительный падеж}} {{comment|s.|singularis (лат.) — единственное число}} {{comment|neutr.|neutrum (лат.) — средний род}}}}'' [[#Апӗмӗм|апӗмӗм]], ''{{опечатка|зъ|съ|О1}} {{comment|знач.|значением}} {{lang|lat|{{comment|adv.|adverbium (лат.) — наречие}},'' ad ultimum, ad extremum}}, напослѣдокъ, наконецъ, {{lang|de|zuletzt}}, ''{{comment|Шп.|Шпигель}}''

{{якорь|Апӗмӗм}}{{razr|Апӗмӗм}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Апама|апа-ма]].

{{якорь|Апа̃к̔тара}}{{razr|Апа̃к̔тара}} ''(по {{comment|Бюрн.|Бюрнуфу}}'' апа&amp;thinsp;+&amp;thinsp;ач), ''{{lang|lat|{{comment|adj.|adjectivum (лат.) — имя прилагательное}}, {{comment|abl.|ablativus (лат.) — аблатив}} {{comment|s.|singularis (лат.) — единственное число}}}}'' [[#Апа̃к̔тарад̣|апа̃к̔тарад̣]], ''{{lang|lat|{{comment|abl.|ablativus (лат.) — аблатив}} {{comment|pl.|pluralis (лат.) — множественное число}}}}'' апак̔тарае̃мо̃jо̃, {{lang|lat|septentrionalis}}, сѣверный. ''{{comment|Противоположн.|Противоположное}}'' [[#Рапит̔ѡитара|рапит̔ѡитара]]. ''По {{comment|Санскр.|санскритски}}'' апа̃ч ({{lang|lat|{{comment|n.|nominativus (лат.) — именительный падеж}}}} апа̃к) ''значитъ:'' южный.

{{якорь|Апа̃к̔тарад̣}}{{razr|Апа̃к̔тарад̣}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Апа̃к̔тара|апа̃к̔тара]].

{{якорь|Абавад̣}}{{razr|Абавад̣}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Бу̃|бу̃]].

{{якорь|Аjа˙нh}}{{razr|Аjа˙нh}}, ''{{lang|lat|{{comment|n.|neutrum (лат.) — средний род}}, {{comment|nom.|nominativus (лат.) — именительный падеж}}}}'' аjо̃, ''{{lang|lat|{{comment|instr.|instrumentalis (лат.) — инструментальный падеж}}}}''
|{{lang|lat|malus, pravus}}, нечистый, злой, дурной (IV, 4, ''с {{comment|подр.|подробностью}}'' маинjус) ''{{comment|Срав.|Сравни}}'' [[#Ака|ака]]. {{опечатка|&amp;nbsp;|{{comment|См.|Смотри}} [[#Чисти|чисти]] ''и'' [[#Чид̣|чид̣]]|О2|nocat=}}.

{{якорь|Ачистӗм}}{{razr|Ачистӗм}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Ачиста|ачиста]].

{{якорь|Ачисто}}{{razr|Ачисто}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Ачиста|ачиста]].

{{якорь|Аж̃jамнӗм}}{{razr|Аж̃jамнӗм}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#За̃|за̃]].

{{якорь|Аж̃jа̃ити}}{{razr|А-ж̃jа̃ити}}, ''{{lang|lat|{{comment|f.|femininum (лат.) — женский род}}, {{comment|acc.|accusativus (лат.) — винительный падеж}} {{comment|s.|singularis (лат.) — единственное число}}}}'' [[#Аж̃jа̃ити̃м|аж̃jа̃ити̃м]], {{lang|lat|vitae absentia vel finis}}, отсутствие или прекращение жизни.

{{якорь|Аж̃jа̃ити̃м}}{{razr|А-ж̃jа̃ити̃м}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Аж̃jа̃ити|а-ж̃jа̃ити]].

{{якорь|Ат̔а̃}}{{razr|Ат̔а̃}}, ''{{lang|lat|{{comment|adv.|adverbium (лат.) — наречие}},'' sic}}, так. ''{{comment|Соотнос.|Соотносится}} с'' [[#Jат̔а̃|jат̔а̃]]. ''{{comment|санскр.|санскритский}}'' тат̔а̃.

{{якорь|Ада̃}}{{razr|А-да̃}}, ''{{lang|lat|{{comment|adv.|adverbium (лат.) — наречие}}}}, {{comment|т.&amp;nbsp;ж.&amp;nbsp;ч.|то же что}} {{comment|Санскр.|санскритский}}'' тада̃, {{lang|lat|tunc}}, тогда.

{{якорь|Ад̣}}{{razr|Ад̣}}, ''{{comment|т.&amp;nbsp;ж.&amp;nbsp;ч.|то же что}}'' [[#А̃ад|а̃ад]].

{{якорь|Ап}}{{razr|Ап}}, {{=}} ''{{comment|санскр.|санскритский}}'' ап, ''{{lang|lat|{{comment|f.|femininum (лат.) — женский род}}, {{comment|acc.|accusativus (лат.) — винительный падеж}} {{comment|s.|singularis (лат.) — единственное число}}}}'' [[#А̃пӗм|а̃пӗм]], ''{{lang|lat|{{comment|abl.|ablativus (лат.) — аблатив}}}}'' [[#Апад̣|апад̣]]; ''{{lang|lat|{{comment|acc.|accusativus (лат.) — винительный падеж}} {{comment|dual.|dualis (лат.) — двойственное число}}}} [[#А̃па|а̃па]], {{lang|lat|{{comment|acc.|accusativus (лат.) — винительный падеж}} {{comment|pl.|pluralis (лат.) — множественное число}}}}'' [[#А̃по̃|а̃по̃]], {{lang|lat|aqua}}, вода.

{{якорь|Апа}}{{razr|Апа}}, ''{{lang|lat|{{comment|praep.|praepositio (лат.) — предлог}},'' super, sursum}}, на, вверх. ''В соединении с {{comment|гл.|глаголом}}, {{comment|т.&amp;nbsp;ж.&amp;nbsp;ч.|то же что}} {{comment|санскр.|санскритский}}'' апа, {{lang|lat|ab}}, от (''выражает'' удаление, лишение). ''{{comment|Срав.|Сравни}} {{comment|греч.|греческий}} ''{{lang|el|ἁπό}}.'' {{comment|Противоположн.|Противоположное}}'' [[#Ава|ава]].

{{якорь|Апатачад}}{{razr|Апатачад}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Тач|тач]].

{{якорь|Апатаjӗн}}{{razr|Апатаjӗн}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Пад|пад]].

{{якорь|Ападварад̣}}{{razr|Ападварад̣}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Двар|двар]].

{{якорь|Апаjаҫ}}{{razr|Апа-jаҫ}} (jаҫа˙нh, jаҫо̃), ''{{lang|lat|{{comment|denom.|denominativum (лат. ) — деноминативный глагол}},'' privare splendore, fortitudine}}, лишать блеска, силы; ''1. {{lang|lat|{{comment|s.|singularis (лат.) — единственное число}} {{comment|imperat.|imperativum (лат.) — повелительное наклонение}}'' (''{{comment|trans.|transitivum (лат.) — переходный глагол}}'')}} апаjаҫа̃ни, (II, 9), ''1. {{lang|lat|{{comment|pl.|pluralis (лат.) — множественное число}} {{comment|imperat.|imperativum (лат.) — повелительное наклонение}}'' (''{{comment|intr.|intransitivum (лат.) — непереходный глагол}}'')}} апаjаҫа̃ма (II, 8).

{{якорь|Апаjаҫа̃ни}}{{razr|Апаjаҫа̃ни}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Апаjаҫ|апаjаҫ]].

{{якорь|Апаjаҫа̃ма}}{{razr|Апаjаҫа̃ма}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Апаjаҫ|апаjаҫ]].

{{якорь|Апара}}{{razr|Апара}} {{=}} ''{{comment|санскр.|санскритский}}'' апара, ''{{lang|lat|{{comment|adj.|adjectivum (лат.) — имя прилагательное}}, {{comment|acc.|accusativus (лат.) — винительный падеж}} {{comment|s.|singularis (лат.) — единственное число}}}}'' [[#Апарӗм|апарӗм]], другой, {{lang|lat|alius}}.

{{якорь|Апарачид}}{{razr|Апара-чид̣}}, {{lang|lat|{{comment|n.|nominativus (лат.) — именительный падеж}} ''{{comment|pl.|pluralis (лат.) — множественное число}}}}'' апарачид̣, {{lang|lat|alius quisque}}, кто-либо другой, {{comment|кто-л.|кто-либо}} (как тот, так и другой) из прочих.

{{якорь|Апарӗм}}{{razr|Апарӗм}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Апара|апара]].

{{якорь|Апаҫтава˙нуhа}}{{razr|Апаҫтава˙нуhа}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Ҫту|ҫту]].

{{якорь|Апаҫтава̃не̃}}{{razr|Апаҫтава̃не̃}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Ҫту|ҫту]].

{{якорь|Апама}}{{razr|Апа-ма}}, ''{{lang|lat|{{comment|adj.|adjectivum (лат.) — имя прилагательное}},'' ultimus}}, последний; ''{{lang|lat|{{comment|acc.|accusativus (лат.) — винительный падеж}} {{comment|s.|singularis (лат.) — единственное число}} {{comment|neutr.|neutrum (лат.) — средний род}}}}'' [[#Апӗмӗм|апӗмӗм]], ''{{опечатка|з|со|О1}} {{comment|знач.|значением}} {{lang|lat|{{comment|adv.|adverbium (лат.) — наречие}},'' ad ultimum, ad extremum}}, напоследок, наконец, {{lang|de|zuletzt}}, ''{{comment|Шп.|Шпигель}}''

{{якорь|Апӗмӗм}}{{razr|Апӗмӗм}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Апама|апа-ма]].

{{якорь|Апа̃к̔тара}}{{razr|Апа̃к̔тара}} ''(по {{comment|Бюрн.|Бюрнуфу}}'' апа&amp;thinsp;+&amp;thinsp;ач), ''{{lang|lat|{{comment|adj.|adjectivum (лат.) — имя прилагательное}}, {{comment|abl.|ablativus (лат.) — аблатив}} {{comment|s.|singularis (лат.) — единственное число}}}}'' [[#Апа̃к̔тарад̣|апа̃к̔тарад̣]], ''{{lang|lat|{{comment|abl.|ablativus (лат.) — аблатив}} {{comment|pl.|pluralis (лат.) — множественное число}}}}'' апак̔тарае̃мо̃jо̃, {{lang|lat|septentrionalis}}, северный. ''{{comment|Противоположн.|Противоположное}}'' [[#Рапит̔ѡитара|рапит̔ѡитара]]. ''По {{comment|санскр.|санскритски}}'' апа̃ч ({{lang|lat|{{comment|n.|nominativus (лат.) — именительный падеж}}}} апа̃к) ''значит:'' южный.

{{якорь|Апа̃к̔тарад̣}}{{razr|Апа̃к̔тарад̣}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Апа̃к̔тара|апа̃к̔тара]].

{{якорь|Абавад̣}}{{razr|Абавад̣}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Бу̃|бу̃]].

{{якорь|Аjа˙нh}}{{razr|Аjа˙нh}}, ''{{lang|lat|{{comment|n.|neutrum (лат.) — средний род}}, {{comment|nom.|nominativus (лат.) — именительный падеж}}}}'' аjо̃, ''{{lang|lat|{{comment|instr.|instrumentalis (лат.) — инструментальный падеж}}}}''}}&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>pin3wn6f89djv5zlcxc0y6p5agyyrxx</sha1>
    </revision>
    <revision>
      <id>5756059</id>
      <parentid>5755933</parentid>
      <timestamp>2026-10-09T04:26:24Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>KleverI</username>
        <id>1083</id>
      </contributor>
      <minor />
      <origin>5756059</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="17199" sha1="qh9qdbwabntd9xrvvbtmh8orzd64x8u" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;1&quot; user=&quot;KleverI&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;&lt;/noinclude&gt;{{ВАР|{{lang|lat|malus, pravus}}, нечистый, злой, дурной (IV, 4, ''съ {{comment|подр.|подробностью}}'' маинjус) ''{{comment|Срав.|Сравни}}'' [[#Ака|ака]]. {{опечатка|&amp;nbsp;|{{comment|См.|Смотри}} [[#Чисти|чисти]] ''и'' [[#Чид̣|чид̣]]|О2|nocat=}}.

{{якорь|Ачистӗм}}{{razr|Ачистӗм}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Ачиста|ачиста]].

{{якорь|Ачисто}}{{razr|Ачисто}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Ачиста|ачиста]].

{{якорь|Аж̃jамнӗм}}{{razr|Аж̃jамнӗм}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#За̃|за̃]].

{{якорь|Аж̃jа̃ити}}{{razr|А-ж̃jа̃ити}}, ''{{lang|lat|{{comment|f.|femininum (лат.) — женский род}}, {{comment|acc.|accusativus (лат.) — винительный падеж}} {{comment|s.|singularis (лат.) — единственное число}}}}'' [[#Аж̃jа̃ити̃м|аж̃jа̃ити̃м]], {{lang|lat|vitae absentia vel finis}}, отсутствіе или прекращеніе жизни.

{{якорь|Аж̃jа̃ити̃м}}{{razr|А-ж̃jа̃ити̃м}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#А-ж̃jа̃ити|а-ж̃jа̃ити]].

{{якорь|Ат̔а̃}}{{razr|Ат̔а̃}}, ''{{lang|lat|{{comment|adv.|adverbium (лат.) — наречие}},'' sic}}, такъ. ''{{comment|Соотнос.|Соотносится}} съ'' [[#Jат̔а̃|jат̔а̃]]. ''{{comment|Санскр.|санскритский}}'' тат̔а̃.

{{якорь|Ада̃}}{{razr|А-да̃}}, ''{{lang|lat|{{comment|adv.|adverbium (лат.) — наречие}}}}, {{comment|т.&amp;nbsp;ж.&amp;nbsp;ч.|то же что}} {{comment|Санскр.|санскритский}}'' тада̃, {{lang|lat|tunc}}, тогда.

{{якорь|Ад̣}}{{razr|Ад̣}}, ''{{comment|т.&amp;nbsp;ж.&amp;nbsp;ч.|то же что}}'' [[#А̃ад|а̃ад]].

{{якорь|Ап}}{{razr|Ап}}, {{=}} ''{{comment|Санскр.|санскритский}}'' ап, ''{{lang|lat|{{comment|f.|femininum (лат.) — женский род}}, {{comment|acc.|accusativus (лат.) — винительный падеж}} {{comment|s.|singularis (лат.) — единственное число}}}}'' [[#А̃пӗм|а̃пӗм]], ''{{lang|lat|{{comment|abl.|ablativus (лат.) — аблатив}}}}'' [[#Апад̣|апад̣]]; ''{{lang|lat|{{comment|acc.|accusativus (лат.) — винительный падеж}} {{comment|dual.|dualis (лат.) — двойственное число}}}} [[#А̃па|а̃па]], {{lang|lat|{{comment|acc.|accusativus (лат.) — винительный падеж}} {{comment|pl.|pluralis (лат.) — множественное число}}}}'' [[#А̃по̃|а̃по̃]], {{lang|lat|aqua}}, вода.

{{якорь|Апа}}{{razr|Апа}}, ''{{lang|lat|{{comment|praep.|praepositio (лат.) — предлог}},'' super, sursum}}, на, вверхъ. ''Въ соединеніи съ {{comment|гл.|глаголом}}, {{comment|т.&amp;nbsp;ж.&amp;nbsp;ч.|то же что}} {{comment|Санскр.|санскритский}}'' апа, {{lang|lat|ab}}, отъ (''выражаетъ'' удаленіе, лишеніе). ''{{comment|Срав.|Сравни}} {{comment|Греч.|греческий}} ''{{lang|el|ἁπό}}.'' {{comment|Противоположн.|Противоположное}}'' [[#Ава|ава]].

{{якорь|Апатачад}}{{razr|Апатачад}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Тач|тач]].

{{якорь|Апатаjӗн}}{{razr|Апатаjӗн}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Пад|пад]].

{{якорь|Ападварад̣}}{{razr|Ападварад̣}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Двар|двар]].

{{якорь|Апаjаҫ}}{{razr|Апа-jаҫ}} (jаҫа˙нh, jаҫо̃), ''{{lang|lat|{{comment|denom.|denominativum (лат. ) — деноминативный глагол}},'' privare splendore, fortitudine}}, лишать блеска, силы; ''1. {{lang|lat|{{comment|s.|singularis (лат.) — единственное число}} {{comment|imperat.|imperativum (лат.) — повелительное наклонение}}'' (''{{comment|trans.|transitivum (лат.) — переходный глагол}}'')}} апаjаҫа̃ни, (II, 9), ''1. {{lang|lat|{{comment|pl.|pluralis (лат.) — множественное число}} {{comment|imperat.|imperativum (лат.) — повелительное наклонение}}'' (''{{comment|intr.|intransitivum (лат.) — непереходный глагол}}'')}} апаjаҫа̃ма (II, 8).

{{якорь|Апаjаҫа̃ни}}{{razr|Апаjаҫа̃ни}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Апаjаҫ|апаjаҫ]].

{{якорь|Апаjаҫа̃ма}}{{razr|Апаjаҫа̃ма}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Апаjаҫ|апаjаҫ]].

{{якорь|Апара}}{{razr|Апара}} {{=}} ''{{comment|Санскр.|санскритский}}'' апара, ''{{lang|lat|{{comment|adj.|adjectivum (лат.) — имя прилагательное}}, {{comment|acc.|accusativus (лат.) — винительный падеж}} {{comment|s.|singularis (лат.) — единственное число}}}}'' [[#Апарӗм|апарӗм]], другой, {{lang|lat|alius}}.

{{якорь|Апарачид}}{{razr|Апара-чид̣}}, {{lang|lat|{{comment|n.|nominativus (лат.) — именительный падеж}} ''{{comment|pl.|pluralis (лат.) — множественное число}}}}'' апарачид̣, {{lang|lat|alius quisque}}, кто либо другой, {{comment|кто л.|кто-либо}} (какъ тотъ такъ и другой) изъ прочихъ.

{{якорь|Апарӗм}}{{razr|Апарӗм}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Апара|апара]].

{{якорь|Апаҫтава˙нуhа}}{{razr|Апаҫтава˙нуhа}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Ҫту|ҫту]].

{{якорь|Апаҫтава̃не̃}}{{razr|Апаҫтава̃не̃}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Ҫту|ҫту]].

{{якорь|Апама}}{{razr|Апа-ма}}, ''{{lang|lat|{{comment|adj.|adjectivum (лат.) — имя прилагательное}},'' ultimus}}, послѣдній; ''{{lang|lat|{{comment|acc.|accusativus (лат.) — винительный падеж}} {{comment|s.|singularis (лат.) — единственное число}} {{comment|neutr.|neutrum (лат.) — средний род}}}}'' [[#Апӗмӗм|апӗмӗм]], ''{{опечатка|зъ|съ|О1}} {{comment|знач.|значением}} {{lang|lat|{{comment|adv.|adverbium (лат.) — наречие}},'' ad ultimum, ad extremum}}, напослѣдокъ, наконецъ, {{lang|de|zuletzt}}, ''{{comment|Шп.|Шпигель}}''

{{якорь|Апӗмӗм}}{{razr|Апӗмӗм}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Апама|апа-ма]].

{{якорь|Апа̃к̔тара}}{{razr|Апа̃к̔тара}} ''(по {{comment|Бюрн.|Бюрнуфу}}'' апа&amp;thinsp;+&amp;thinsp;ач), ''{{lang|lat|{{comment|adj.|adjectivum (лат.) — имя прилагательное}}, {{comment|abl.|ablativus (лат.) — аблатив}} {{comment|s.|singularis (лат.) — единственное число}}}}'' [[#Апа̃к̔тарад̣|апа̃к̔тарад̣]], ''{{lang|lat|{{comment|abl.|ablativus (лат.) — аблатив}} {{comment|pl.|pluralis (лат.) — множественное число}}}}'' апак̔тарае̃мо̃jо̃, {{lang|lat|septentrionalis}}, сѣверный. ''{{comment|Противоположн.|Противоположное}}'' [[#Рапит̔wитара|рапит̔wитара]]. ''По {{comment|Санскр.|санскритски}}'' апа̃ч ({{lang|lat|{{comment|n.|nominativus (лат.) — именительный падеж}}}} апа̃к) ''значитъ:'' южный.

{{якорь|Апа̃к̔тарад̣}}{{razr|Апа̃к̔тарад̣}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Апа̃к̔тара|апа̃к̔тара]].

{{якорь|Абавад̣}}{{razr|Абавад̣}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Бу̃|бу̃]].

{{якорь|Аjа˙нh}}{{razr|Аjа˙нh}}, ''{{lang|lat|{{comment|n.|neutrum (лат.) — средний род}}, {{comment|nom.|nominativus (лат.) — именительный падеж}}}}'' аjо̃, ''{{lang|lat|{{comment|instr.|instrumentalis (лат.) — инструментальный падеж}}}}''
|{{lang|lat|malus, pravus}}, нечистый, злой, дурной (IV, 4, ''с {{comment|подр.|подробностью}}'' маинjус) ''{{comment|Срав.|Сравни}}'' [[#Ака|ака]]. {{опечатка|&amp;nbsp;|{{comment|См.|Смотри}} [[#Чисти|чисти]] ''и'' [[#Чид̣|чид̣]]|О2|nocat=}}.

{{якорь|Ачистӗм}}{{razr|Ачистӗм}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Ачиста|ачиста]].

{{якорь|Ачисто}}{{razr|Ачисто}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Ачиста|ачиста]].

{{якорь|Аж̃jамнӗм}}{{razr|Аж̃jамнӗм}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#За̃|за̃]].

{{якорь|Аж̃jа̃ити}}{{razr|А-ж̃jа̃ити}}, ''{{lang|lat|{{comment|f.|femininum (лат.) — женский род}}, {{comment|acc.|accusativus (лат.) — винительный падеж}} {{comment|s.|singularis (лат.) — единственное число}}}}'' [[#Аж̃jа̃ити̃м|аж̃jа̃ити̃м]], {{lang|lat|vitae absentia vel finis}}, отсутствие или прекращение жизни.

{{якорь|Аж̃jа̃ити̃м}}{{razr|А-ж̃jа̃ити̃м}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Аж̃jа̃ити|а-ж̃jа̃ити]].

{{якорь|Ат̔а̃}}{{razr|Ат̔а̃}}, ''{{lang|lat|{{comment|adv.|adverbium (лат.) — наречие}},'' sic}}, так. ''{{comment|Соотнос.|Соотносится}} с'' [[#Jат̔а̃|jат̔а̃]]. ''{{comment|санскр.|санскритский}}'' тат̔а̃.

{{якорь|Ада̃}}{{razr|А-да̃}}, ''{{lang|lat|{{comment|adv.|adverbium (лат.) — наречие}}}}, {{comment|т.&amp;nbsp;ж.&amp;nbsp;ч.|то же что}} {{comment|Санскр.|санскритский}}'' тада̃, {{lang|lat|tunc}}, тогда.

{{якорь|Ад̣}}{{razr|Ад̣}}, ''{{comment|т.&amp;nbsp;ж.&amp;nbsp;ч.|то же что}}'' [[#А̃ад|а̃ад]].

{{якорь|Ап}}{{razr|Ап}}, {{=}} ''{{comment|санскр.|санскритский}}'' ап, ''{{lang|lat|{{comment|f.|femininum (лат.) — женский род}}, {{comment|acc.|accusativus (лат.) — винительный падеж}} {{comment|s.|singularis (лат.) — единственное число}}}}'' [[#А̃пӗм|а̃пӗм]], ''{{lang|lat|{{comment|abl.|ablativus (лат.) — аблатив}}}}'' [[#Апад̣|апад̣]]; ''{{lang|lat|{{comment|acc.|accusativus (лат.) — винительный падеж}} {{comment|dual.|dualis (лат.) — двойственное число}}}} [[#А̃па|а̃па]], {{lang|lat|{{comment|acc.|accusativus (лат.) — винительный падеж}} {{comment|pl.|pluralis (лат.) — множественное число}}}}'' [[#А̃по̃|а̃по̃]], {{lang|lat|aqua}}, вода.

{{якорь|Апа}}{{razr|Апа}}, ''{{lang|lat|{{comment|praep.|praepositio (лат.) — предлог}},'' super, sursum}}, на, вверх. ''В соединении с {{comment|гл.|глаголом}}, {{comment|т.&amp;nbsp;ж.&amp;nbsp;ч.|то же что}} {{comment|санскр.|санскритский}}'' апа, {{lang|lat|ab}}, от (''выражает'' удаление, лишение). ''{{comment|Срав.|Сравни}} {{comment|греч.|греческий}} ''{{lang|el|ἁπό}}.'' {{comment|Противоположн.|Противоположное}}'' [[#Ава|ава]].

{{якорь|Апатачад}}{{razr|Апатачад}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Тач|тач]].

{{якорь|Апатаjӗн}}{{razr|Апатаjӗн}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Пад|пад]].

{{якорь|Ападварад̣}}{{razr|Ападварад̣}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Двар|двар]].

{{якорь|Апаjаҫ}}{{razr|Апа-jаҫ}} (jаҫа˙нh, jаҫо̃), ''{{lang|lat|{{comment|denom.|denominativum (лат. ) — деноминативный глагол}},'' privare splendore, fortitudine}}, лишать блеска, силы; ''1. {{lang|lat|{{comment|s.|singularis (лат.) — единственное число}} {{comment|imperat.|imperativum (лат.) — повелительное наклонение}}'' (''{{comment|trans.|transitivum (лат.) — переходный глагол}}'')}} апаjаҫа̃ни, (II, 9), ''1. {{lang|lat|{{comment|pl.|pluralis (лат.) — множественное число}} {{comment|imperat.|imperativum (лат.) — повелительное наклонение}}'' (''{{comment|intr.|intransitivum (лат.) — непереходный глагол}}'')}} апаjаҫа̃ма (II, 8).

{{якорь|Апаjаҫа̃ни}}{{razr|Апаjаҫа̃ни}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Апаjаҫ|апаjаҫ]].

{{якорь|Апаjаҫа̃ма}}{{razr|Апаjаҫа̃ма}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Апаjаҫ|апаjаҫ]].

{{якорь|Апара}}{{razr|Апара}} {{=}} ''{{comment|санскр.|санскритский}}'' апара, ''{{lang|lat|{{comment|adj.|adjectivum (лат.) — имя прилагательное}}, {{comment|acc.|accusativus (лат.) — винительный падеж}} {{comment|s.|singularis (лат.) — единственное число}}}}'' [[#Апарӗм|апарӗм]], другой, {{lang|lat|alius}}.

{{якорь|Апарачид}}{{razr|Апара-чид̣}}, {{lang|lat|{{comment|n.|nominativus (лат.) — именительный падеж}} ''{{comment|pl.|pluralis (лат.) — множественное число}}}}'' апарачид̣, {{lang|lat|alius quisque}}, кто-либо другой, {{comment|кто-л.|кто-либо}} (как тот, так и другой) из прочих.

{{якорь|Апарӗм}}{{razr|Апарӗм}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Апара|апара]].

{{якорь|Апаҫтава˙нуhа}}{{razr|Апаҫтава˙нуhа}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Ҫту|ҫту]].

{{якорь|Апаҫтава̃не̃}}{{razr|Апаҫтава̃не̃}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Ҫту|ҫту]].

{{якорь|Апама}}{{razr|Апа-ма}}, ''{{lang|lat|{{comment|adj.|adjectivum (лат.) — имя прилагательное}},'' ultimus}}, последний; ''{{lang|lat|{{comment|acc.|accusativus (лат.) — винительный падеж}} {{comment|s.|singularis (лат.) — единственное число}} {{comment|neutr.|neutrum (лат.) — средний род}}}}'' [[#Апӗмӗм|апӗмӗм]], ''{{опечатка|з|со|О1}} {{comment|знач.|значением}} {{lang|lat|{{comment|adv.|adverbium (лат.) — наречие}},'' ad ultimum, ad extremum}}, напоследок, наконец, {{lang|de|zuletzt}}, ''{{comment|Шп.|Шпигель}}''

{{якорь|Апӗмӗм}}{{razr|Апӗмӗм}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Апама|апа-ма]].

{{якорь|Апа̃к̔тара}}{{razr|Апа̃к̔тара}} ''(по {{comment|Бюрн.|Бюрнуфу}}'' апа&amp;thinsp;+&amp;thinsp;ач), ''{{lang|lat|{{comment|adj.|adjectivum (лат.) — имя прилагательное}}, {{comment|abl.|ablativus (лат.) — аблатив}} {{comment|s.|singularis (лат.) — единственное число}}}}'' [[#Апа̃к̔тарад̣|апа̃к̔тарад̣]], ''{{lang|lat|{{comment|abl.|ablativus (лат.) — аблатив}} {{comment|pl.|pluralis (лат.) — множественное число}}}}'' апак̔тарае̃мо̃jо̃, {{lang|lat|septentrionalis}}, северный. ''{{comment|Противоположн.|Противоположное}}'' [[#Рапит̔wитара|рапит̔wитара]]. ''По {{comment|санскр.|санскритски}}'' апа̃ч ({{lang|lat|{{comment|n.|nominativus (лат.) — именительный падеж}}}} апа̃к) ''значит:'' южный.

{{якорь|Апа̃к̔тарад̣}}{{razr|Апа̃к̔тарад̣}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Апа̃к̔тара|апа̃к̔тара]].

{{якорь|Абавад̣}}{{razr|Абавад̣}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Бу̃|бу̃]].

{{якорь|Аjа˙нh}}{{razr|Аjа˙нh}}, ''{{lang|lat|{{comment|n.|neutrum (лат.) — средний род}}, {{comment|nom.|nominativus (лат.) — именительный падеж}}}}'' аjо̃, ''{{lang|lat|{{comment|instr.|instrumentalis (лат.) — инструментальный падеж}}}}''}}&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>qh9qdbwabntd9xrvvbtmh8orzd64x8u</sha1>
    </revision>
    <revision>
      <id>5756061</id>
      <parentid>5756059</parentid>
      <timestamp>2026-10-09T04:42:53Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>KleverI</username>
        <id>1083</id>
      </contributor>
      <minor />
      <origin>5756061</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="17223" sha1="9uds948z0f9fii6514i0gyvsffupomp" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;1&quot; user=&quot;KleverI&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;&lt;/noinclude&gt;{{ВАР|{{lang|lat|malus, pravus}}, нечистый, злой, дурной (IV, 4, ''съ {{comment|подр.|подробностью}}'' маинjус) ''{{comment|Срав.|Сравни}}'' [[#Ака|ака]]. {{опечатка|&amp;nbsp;|{{comment|См.|Смотри}} [[#Чисти|чисти]] ''и'' [[#Чид̣|чид̣]]|О2|nocat=}}.

{{якорь|Ачистӗм}}{{razr|Ачистӗм}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Ачиста|ачиста]].

{{якорь|Ачисто}}{{razr|Ачисто}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Ачиста|ачиста]].

{{якорь|Аж̃jамнӗм}}{{razr|Аж̃jамнӗм}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#За̃|за̃]].

{{якорь|Аж̃jа̃ити}}{{razr|А-ж̃jа̃ити}}, ''{{lang|lat|{{comment|f.|femininum (лат.) — женский род}}, {{comment|acc.|accusativus (лат.) — винительный падеж}} {{comment|s.|singularis (лат.) — единственное число}}}}'' [[#Аж̃jа̃ити̃м|аж̃jа̃ити̃м]], {{lang|lat|vitae absentia vel finis}}, отсутствіе или прекращеніе жизни.

{{якорь|Аж̃jа̃ити̃м}}{{razr|А-ж̃jа̃ити̃м}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#А-ж̃jа̃ити|а-ж̃jа̃ити]].

{{якорь|Ат̔а̃}}{{razr|Ат̔а̃}}, ''{{lang|lat|{{comment|adv.|adverbium (лат.) — наречие}},'' sic}}, такъ. ''{{comment|Соотнос.|Соотносится}} съ'' [[#Jат̔а̃|jат̔а̃]]. ''{{comment|Санскр.|санскритский}}'' тат̔а̃.

{{якорь|Ада̃}}{{razr|А-да̃}}, ''{{lang|lat|{{comment|adv.|adverbium (лат.) — наречие}}}}, {{comment|т.&amp;nbsp;ж.&amp;nbsp;ч.|то же что}} {{comment|Санскр.|санскритский}}'' тада̃, {{lang|lat|tunc}}, тогда.

{{якорь|Ад̣}}{{razr|Ад̣}}, ''{{comment|т.&amp;nbsp;ж.&amp;nbsp;ч.|то же что}}'' [[#А̃ад|а̃ад]].

{{якорь|Ап}}{{razr|Ап}}, {{=}} ''{{comment|Санскр.|санскритский}}'' ап, ''{{lang|lat|{{comment|f.|femininum (лат.) — женский род}}, {{comment|acc.|accusativus (лат.) — винительный падеж}} {{comment|s.|singularis (лат.) — единственное число}}}}'' [[#А̃пӗм|а̃пӗм]], ''{{lang|lat|{{comment|abl.|ablativus (лат.) — аблатив}}}}'' [[#Апад̣|апад̣]]; ''{{lang|lat|{{comment|acc.|accusativus (лат.) — винительный падеж}} {{comment|dual.|dualis (лат.) — двойственное число}}}} [[#А̃па|а̃па]], {{lang|lat|{{comment|acc.|accusativus (лат.) — винительный падеж}} {{comment|pl.|pluralis (лат.) — множественное число}}}}'' [[#А̃по̃|а̃по̃]], {{lang|lat|aqua}}, вода.

{{якорь|Апа}}{{razr|Апа}}, ''{{lang|lat|{{comment|praep.|praepositio (лат.) — предлог}},'' super, sursum}}, на, вверхъ. ''Въ соединеніи съ {{comment|гл.|глаголом}}, {{comment|т.&amp;nbsp;ж.&amp;nbsp;ч.|то же что}} {{comment|Санскр.|санскритский}}'' апа, {{lang|lat|ab}}, отъ (''выражаетъ'' удаленіе, лишеніе). ''{{comment|Срав.|Сравни}} {{comment|Греч.|греческий}} ''{{lang|el|ἁπό}}.'' {{comment|Противоположн.|Противоположное}}'' [[#Ава|ава]].

{{якорь|Апатачад}}{{razr|Апатачад}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Тач|тач]].

{{якорь|Апатаjӗн}}{{razr|Апатаjӗн}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Пад|пад]].

{{якорь|Ападварад̣}}{{razr|Ападварад̣}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Двар|двар]].

{{якорь|Апаjаҫ}}{{razr|Апа-jаҫ}} (jаҫа˙нh, jаҫо̃), ''{{lang|lat|{{comment|denom.|denominativum (лат. ) — деноминативный глагол}},'' privare splendore, fortitudine}}, лишать блеска, силы; ''1. {{lang|lat|{{comment|s.|singularis (лат.) — единственное число}} {{comment|imperat.|imperativum (лат.) — повелительное наклонение}}'' (''{{comment|trans.|transitivum (лат.) — переходный глагол}}'')}} апаjаҫа̃ни, (II, 9), ''1. {{lang|lat|{{comment|pl.|pluralis (лат.) — множественное число}} {{comment|imperat.|imperativum (лат.) — повелительное наклонение}}'' (''{{comment|intr.|intransitivum (лат.) — непереходный глагол}}'')}} апаjаҫа̃ма (II, 8).

{{якорь|Апаjаҫа̃ни}}{{razr|Апаjаҫа̃ни}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Апаjаҫ|апаjаҫ]].

{{якорь|Апаjаҫа̃ма}}{{razr|Апаjаҫа̃ма}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Апаjаҫ|апаjаҫ]].

{{якорь|Апара}}{{razr|Апара}} {{=}} ''{{comment|Санскр.|санскритский}}'' апара, ''{{lang|lat|{{comment|adj.|adjectivum (лат.) — имя прилагательное}}, {{comment|acc.|accusativus (лат.) — винительный падеж}} {{comment|s.|singularis (лат.) — единственное число}}}}'' [[#Апарӗм|апарӗм]], другой, {{lang|lat|alius}}.

{{якорь|Апарачид}}{{razr|Апара-чид̣}}, {{lang|lat|{{comment|n.|nominativus (лат.) — именительный падеж}} ''{{comment|pl.|pluralis (лат.) — множественное число}}}}'' апарачид̣, {{lang|lat|alius quisque}}, кто либо другой, {{comment|кто л.|кто-либо}} (какъ тотъ такъ и другой) изъ прочихъ.

{{якорь|Апарӗм}}{{razr|Апарӗм}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Апара|апара]].

{{якорь|Апаҫтава˙нуhа}}{{razr|Апаҫтава˙нуhа}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Ҫту|ҫту]].

{{якорь|Апаҫтава̃не̃}}{{razr|Апаҫтава̃не̃}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Ҫту|ҫту]].

{{якорь|Апама}}{{razr|Апа-ма}}, ''{{lang|lat|{{comment|adj.|adjectivum (лат.) — имя прилагательное}},'' ultimus}}, послѣдній; ''{{lang|lat|{{comment|acc.|accusativus (лат.) — винительный падеж}} {{comment|s.|singularis (лат.) — единственное число}} {{comment|neutr.|neutrum (лат.) — средний род}}}}'' [[#Апӗмӗм|апӗмӗм]], ''{{опечатка|зъ|съ|О1}} {{comment|знач.|значением}} {{lang|lat|{{comment|adv.|adverbium (лат.) — наречие}},'' ad ultimum, ad extremum}}, напослѣдокъ, наконецъ, {{lang|de|zuletzt}}, ''{{comment|Шп.|Шпигель}}''

{{якорь|Апӗмӗм}}{{razr|Апӗмӗм}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Апама|апа-ма]].

{{якорь|Апа̃к̔тара}}{{razr|Апа̃к̔тара}} ''(по {{comment|Бюрн.|Бюрнуфу}}'' [[#Апа|апа]]&amp;thinsp;+&amp;thinsp;ач), ''{{lang|lat|{{comment|adj.|adjectivum (лат.) — имя прилагательное}}, {{comment|abl.|ablativus (лат.) — аблатив}} {{comment|s.|singularis (лат.) — единственное число}}}}'' [[#Апа̃к̔тарад̣|апа̃к̔тарад̣]], ''{{lang|lat|{{comment|abl.|ablativus (лат.) — аблатив}} {{comment|pl.|pluralis (лат.) — множественное число}}}}'' апак̔тарае̃мо̃jо̃, {{lang|lat|septentrionalis}}, сѣверный. ''{{comment|Противоположн.|Противоположное}}'' [[#Рапит̔wитара|рапит̔wитара]]. ''По {{comment|Санскр.|санскритски}}'' апа̃ч ({{lang|lat|{{comment|n.|nominativus (лат.) — именительный падеж}}}} апа̃к) ''значитъ:'' южный.

{{якорь|Апа̃к̔тарад̣}}{{razr|Апа̃к̔тарад̣}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Апа̃к̔тара|апа̃к̔тара]].

{{якорь|Абавад̣}}{{razr|Абавад̣}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Бу̃|бу̃]].

{{якорь|Аjа˙нh}}{{razr|Аjа˙нh}}, ''{{lang|lat|{{comment|n.|neutrum (лат.) — средний род}}, {{comment|nom.|nominativus (лат.) — именительный падеж}}}}'' аjо̃, ''{{lang|lat|{{comment|instr.|instrumentalis (лат.) — инструментальный падеж}}}}''
|{{lang|lat|malus, pravus}}, нечистый, злой, дурной (IV, 4, ''с {{comment|подр.|подробностью}}'' маинjус) ''{{comment|Срав.|Сравни}}'' [[#Ака|ака]]. {{опечатка|&amp;nbsp;|{{comment|См.|Смотри}} [[#Чисти|чисти]] ''и'' [[#Чид̣|чид̣]]|О2|nocat=}}.

{{якорь|Ачистӗм}}{{razr|Ачистӗм}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Ачиста|ачиста]].

{{якорь|Ачисто}}{{razr|Ачисто}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Ачиста|ачиста]].

{{якорь|Аж̃jамнӗм}}{{razr|Аж̃jамнӗм}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#За̃|за̃]].

{{якорь|Аж̃jа̃ити}}{{razr|А-ж̃jа̃ити}}, ''{{lang|lat|{{comment|f.|femininum (лат.) — женский род}}, {{comment|acc.|accusativus (лат.) — винительный падеж}} {{comment|s.|singularis (лат.) — единственное число}}}}'' [[#Аж̃jа̃ити̃м|аж̃jа̃ити̃м]], {{lang|lat|vitae absentia vel finis}}, отсутствие или прекращение жизни.

{{якорь|Аж̃jа̃ити̃м}}{{razr|А-ж̃jа̃ити̃м}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Аж̃jа̃ити|а-ж̃jа̃ити]].

{{якорь|Ат̔а̃}}{{razr|Ат̔а̃}}, ''{{lang|lat|{{comment|adv.|adverbium (лат.) — наречие}},'' sic}}, так. ''{{comment|Соотнос.|Соотносится}} с'' [[#Jат̔а̃|jат̔а̃]]. ''{{comment|санскр.|санскритский}}'' тат̔а̃.

{{якорь|Ада̃}}{{razr|А-да̃}}, ''{{lang|lat|{{comment|adv.|adverbium (лат.) — наречие}}}}, {{comment|т.&amp;nbsp;ж.&amp;nbsp;ч.|то же что}} {{comment|Санскр.|санскритский}}'' тада̃, {{lang|lat|tunc}}, тогда.

{{якорь|Ад̣}}{{razr|Ад̣}}, ''{{comment|т.&amp;nbsp;ж.&amp;nbsp;ч.|то же что}}'' [[#А̃ад|а̃ад]].

{{якорь|Ап}}{{razr|Ап}}, {{=}} ''{{comment|санскр.|санскритский}}'' ап, ''{{lang|lat|{{comment|f.|femininum (лат.) — женский род}}, {{comment|acc.|accusativus (лат.) — винительный падеж}} {{comment|s.|singularis (лат.) — единственное число}}}}'' [[#А̃пӗм|а̃пӗм]], ''{{lang|lat|{{comment|abl.|ablativus (лат.) — аблатив}}}}'' [[#Апад̣|апад̣]]; ''{{lang|lat|{{comment|acc.|accusativus (лат.) — винительный падеж}} {{comment|dual.|dualis (лат.) — двойственное число}}}} [[#А̃па|а̃па]], {{lang|lat|{{comment|acc.|accusativus (лат.) — винительный падеж}} {{comment|pl.|pluralis (лат.) — множественное число}}}}'' [[#А̃по̃|а̃по̃]], {{lang|lat|aqua}}, вода.

{{якорь|Апа}}{{razr|Апа}}, ''{{lang|lat|{{comment|praep.|praepositio (лат.) — предлог}},'' super, sursum}}, на, вверх. ''В соединении с {{comment|гл.|глаголом}}, {{comment|т.&amp;nbsp;ж.&amp;nbsp;ч.|то же что}} {{comment|санскр.|санскритский}}'' апа, {{lang|lat|ab}}, от (''выражает'' удаление, лишение). ''{{comment|Срав.|Сравни}} {{comment|греч.|греческий}} ''{{lang|el|ἁπό}}.'' {{comment|Противоположн.|Противоположное}}'' [[#Ава|ава]].

{{якорь|Апатачад}}{{razr|Апатачад}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Тач|тач]].

{{якорь|Апатаjӗн}}{{razr|Апатаjӗн}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Пад|пад]].

{{якорь|Ападварад̣}}{{razr|Ападварад̣}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Двар|двар]].

{{якорь|Апаjаҫ}}{{razr|Апа-jаҫ}} (jаҫа˙нh, jаҫо̃), ''{{lang|lat|{{comment|denom.|denominativum (лат. ) — деноминативный глагол}},'' privare splendore, fortitudine}}, лишать блеска, силы; ''1. {{lang|lat|{{comment|s.|singularis (лат.) — единственное число}} {{comment|imperat.|imperativum (лат.) — повелительное наклонение}}'' (''{{comment|trans.|transitivum (лат.) — переходный глагол}}'')}} апаjаҫа̃ни, (II, 9), ''1. {{lang|lat|{{comment|pl.|pluralis (лат.) — множественное число}} {{comment|imperat.|imperativum (лат.) — повелительное наклонение}}'' (''{{comment|intr.|intransitivum (лат.) — непереходный глагол}}'')}} апаjаҫа̃ма (II, 8).

{{якорь|Апаjаҫа̃ни}}{{razr|Апаjаҫа̃ни}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Апаjаҫ|апаjаҫ]].

{{якорь|Апаjаҫа̃ма}}{{razr|Апаjаҫа̃ма}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Апаjаҫ|апаjаҫ]].

{{якорь|Апара}}{{razr|Апара}} {{=}} ''{{comment|санскр.|санскритский}}'' апара, ''{{lang|lat|{{comment|adj.|adjectivum (лат.) — имя прилагательное}}, {{comment|acc.|accusativus (лат.) — винительный падеж}} {{comment|s.|singularis (лат.) — единственное число}}}}'' [[#Апарӗм|апарӗм]], другой, {{lang|lat|alius}}.

{{якорь|Апарачид}}{{razr|Апара-чид̣}}, {{lang|lat|{{comment|n.|nominativus (лат.) — именительный падеж}} ''{{comment|pl.|pluralis (лат.) — множественное число}}}}'' апарачид̣, {{lang|lat|alius quisque}}, кто-либо другой, {{comment|кто-л.|кто-либо}} (как тот, так и другой) из прочих.

{{якорь|Апарӗм}}{{razr|Апарӗм}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Апара|апара]].

{{якорь|Апаҫтава˙нуhа}}{{razr|Апаҫтава˙нуhа}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Ҫту|ҫту]].

{{якорь|Апаҫтава̃не̃}}{{razr|Апаҫтава̃не̃}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Ҫту|ҫту]].

{{якорь|Апама}}{{razr|Апа-ма}}, ''{{lang|lat|{{comment|adj.|adjectivum (лат.) — имя прилагательное}},'' ultimus}}, последний; ''{{lang|lat|{{comment|acc.|accusativus (лат.) — винительный падеж}} {{comment|s.|singularis (лат.) — единственное число}} {{comment|neutr.|neutrum (лат.) — средний род}}}}'' [[#Апӗмӗм|апӗмӗм]], ''{{опечатка|з|со|О1}} {{comment|знач.|значением}} {{lang|lat|{{comment|adv.|adverbium (лат.) — наречие}},'' ad ultimum, ad extremum}}, напоследок, наконец, {{lang|de|zuletzt}}, ''{{comment|Шп.|Шпигель}}''

{{якорь|Апӗмӗм}}{{razr|Апӗмӗм}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Апама|апа-ма]].

{{якорь|Апа̃к̔тара}}{{razr|Апа̃к̔тара}} ''(по {{comment|Бюрн.|Бюрнуфу}}'' [[#Апа|апа]]&amp;thinsp;+&amp;thinsp;ач), ''{{lang|lat|{{comment|adj.|adjectivum (лат.) — имя прилагательное}}, {{comment|abl.|ablativus (лат.) — аблатив}} {{comment|s.|singularis (лат.) — единственное число}}}}'' [[#Апа̃к̔тарад̣|апа̃к̔тарад̣]], ''{{lang|lat|{{comment|abl.|ablativus (лат.) — аблатив}} {{comment|pl.|pluralis (лат.) — множественное число}}}}'' апак̔тарае̃мо̃jо̃, {{lang|lat|septentrionalis}}, северный. ''{{comment|Противоположн.|Противоположное}}'' [[#Рапит̔wитара|рапит̔wитара]]. ''По {{comment|санскр.|санскритски}}'' апа̃ч ({{lang|lat|{{comment|n.|nominativus (лат.) — именительный падеж}}}} апа̃к) ''значит:'' южный.

{{якорь|Апа̃к̔тарад̣}}{{razr|Апа̃к̔тарад̣}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Апа̃к̔тара|апа̃к̔тара]].

{{якорь|Абавад̣}}{{razr|Абавад̣}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Бу̃|бу̃]].

{{якорь|Аjа˙нh}}{{razr|Аjа˙нh}}, ''{{lang|lat|{{comment|n.|neutrum (лат.) — средний род}}, {{comment|nom.|nominativus (лат.) — именительный падеж}}}}'' аjо̃, ''{{lang|lat|{{comment|instr.|instrumentalis (лат.) — инструментальный падеж}}}}''}}&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>9uds948z0f9fii6514i0gyvsffupomp</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Коссович К. Четыре статьи из Зендавесты (1861).pdf/136</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1230974</id>
    <revision>
      <id>5756080</id>
      <parentid>5755833</parentid>
      <timestamp>2026-10-09T07:59:22Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>KleverI</username>
        <id>1083</id>
      </contributor>
      <minor />
      <origin>5756080</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="13327" sha1="5ut7zjwpo66iejnvkj52yv51xn92s56" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;1&quot; user=&quot;KleverI&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;&lt;/noinclude&gt;{{ВАР|[[#Аjа˙нhа|аjа˙нhа]], ''{{lang|lat|{{comment|g.|genetivus (лат.) — родительный падеж}}}}'' [[#Аjа˙нhо̃|аjа˙нhо̃]], {{lang|lat|aes, ahenum}}, мѣдь, мѣдный котелъ. ''{{comment|Срав.|Сравни}} {{comment|Санскр.|санскритский}}'' аjаh.

{{якорь|Аjа˙нhа}}{{razr|Аjа˙нhа}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Аjа˙нh|аjа˙нh]].

{{якорь|Аjа˙нhа̃}}{{razr|Аjа˙нhа̃}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Jа̃|jа̃]].

{{якорь|Аjа̃о}}{{razr|Аjа̃о}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Ае̃м|ае̃м]].

{{якорь|Араҫка}}{{razr|Араҫка}}, {{lang|lat|{{comment|n.|nominativus (лат.) — именительный падеж}} {{comment|s.|singularis (лат.) — единственное число}}}} [[#Араҫко̃|араҫко̃]], и̃ршjа̃ ''([[w:en:Neryosang Dhaval|{{comment|Нер.|Нериосенг}}]]),'' {{lang|lat|invidia}}, зависть.

{{якорь|Араҫко̃}}{{razr|Араҫко̃}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Араҫка|араҫка]].

{{якорь|Арҫ}}{{razr|Арҫ}}, ''въ началѣ словъ {{comment|слож.|сложных}}, {{comment|т.&amp;nbsp;ж.&amp;nbsp;ч.|то же что}}'' [[#Ӗрӗзу|ӗрӗзу]].

&lt;small&gt;1.&lt;/small&gt; {{якорь|Ава1}}{{razr|Ава}}, ''{{lang|lat|{{comment|pronom.|pronomen (лат.) — местоимение}} {{comment|demonstr.|demonstrativum (лат.) — указательное местоимение}},'' hic, iste}}, тотъ, этотъ. ''На {{comment|древне-Персид.|древнеперсидских}} {{comment|надпис.|надписях}}:'' awa. ''{{comment|Срав.|Сравни}} Славянское'' {{опечатка|овый|оный|О1}}.

&lt;small&gt;2.&lt;/small&gt; {{якорь|Ава2}}{{razr|Ава}} {{=}} ''{{comment|Санскр.|санскритский}} ава, {{lang|lat|{{comment|praep.|praepositio (лат.) — предлог}},'' infra, deorsum}}, внизу, внизъ, — {{lang|lat|in, contra}}, на, противъ, {{lang|el|κατά}}. ''{{comment|Противоположн.|Противоположное}}'' [[#Апа|апа]].

{{якорь|Ава}}{{razr|Ава}}, ''{{comment|т.&amp;nbsp;ж.&amp;nbsp;ч.|то же что}} 2.'' [[#Ава2|ава]].

{{якорь|Ави}}{{razr|Ави}}, аои, ''{{lang|lat|{{comment|praep.|praepositio (лат.) — предлог}},'' supra, in}}, на, въ, {{lang|el|κατά}}, — {{lang|lat|ad}}, къ. ''{{comment|Срав.|Сравни}}'' {{comment|Греч.|греческий}} {{lang|el|ἐπί}}. ''На {{comment|древне-Персид.|древнеперсидских}} {{comment|надп.|надписях}} этотъ предлогъ звучитъ:'' awiya.

{{якорь|Авае̃ната̃}}{{razr|Авае̃ната̃}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' 1. [[#Ван1|ван]].

{{якорь|Аво̃}}{{razr|Аво̃}} {{=}} ''{{comment|Санскр.|санскритский}} {{comment|Вед.|ведический}}'' аваh˙, ''{{comment|т.&amp;nbsp;ж.&amp;nbsp;ч.|то же что}} 2.'' [[#Ава2|ава]].

&lt;small&gt;1.&lt;/small&gt; {{якорь|Аҫ1}}{{razr|Аҫ}} {{=}} ''{{comment|Санскр.|санскритский}}'' аҫ, 1) {{lang|lat|pervadere, penetrare, occupare, conscendere}}, обхватывать, овладѣвать, вступать, — {{lang|lat|{{comment|3 ''p.''|3ª persona (лат.) — третье лицо}} ''{{comment|s.|singularis (лат.) — единственное число}} {{comment|c. praep.|cum praepositio (лат.) — с предлогом}}}}'' [[#А̃|а̃]] (''по {{comment|Бюрн.|Бюрнуфу}}'') [[#А̃ҫнаоити|а̃ҫнаоити]], {{lang|de|sich setzt}}, ''{{comment|Шп.|Шпигель}};'' 2) ''{{lang|lat|{{comment|trans.|transitivum (лат.) — переходный глагол}},'' traducere}}, дать возможность перейти, переправить, {{lang|de|hinweg bringen}}, ''{{comment|Шп.|Шпигель}}''

&lt;small&gt;2.&lt;/small&gt; {{якорь|Аҫ2}}{{razr|Аҫ}} (аш), ''частица, усиливающая значеніе {{comment|прилаг.|прилагательного}} имени, особенно же въ {{comment|прев. ст.|превосходной степени}}, подобно {{comment|Греч.|греческий}}'' {{lang|el|ὠς}}, ''{{comment|н.&amp;nbsp;{{comment|n.|nominativus (лат.) — именительный падеж}}|например}}'' аҫ ваhиста, {{lang|lat|longe optimus}}, {{lang|el|ὠς ἄριστος}}, наилучшій.

{{якорь|Аҫарӗта}}{{razr|{{опечатка|А-сарӗта|А-ҫарӗта|О2}}}}, ''{{lang|lat|{{comment|adj.|adjectivum (лат.) — имя прилагательное}}, {{comment|n.|nominativus (лат.) — именительный падеж}} {{comment|s.|singularis (лат.) — единственное число}}}}'' [[#Аҫарӗто̃|аҫарӗто̃]], {{lang|lat|non vulneratus}}, неуязвленный, {{lang|de|nicht verletzt}}, ''{{comment|Шп.|Шпигель}} {{comment|Срав.|Сравни}} {{comment|Санскр.|санскритский}}'' ҫара, стрѣла.

{{якорь|Аҫарӗто̃}}{{razr|Аҫарӗто̃}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Аҫарӗта|аҫарӗта]].

{{якорь|Аҫан}}{{razr|Аҫан}} {{=}} ''{{comment|Санскр.|санскритский}}'' аhан, {{lang|lat|dies}}, день.

{{якорь|Аҫена˙нh}}{{razr|Аҫена˙нh}}, ''{{lang|lat|{{comment|n.|nominativus (лат.) — именительный падеж}}, {{comment|acc.|accusativus (лат.) — винительный падеж}} {{comment|s.|singularis (лат.) — единственное число}}}}'' [[#Аҫено̃|аҫено̃]], {{lang|lat|coelum}}, небо. ''{{comment|Срав.|Сравни}}'' [[#Аҫан|аҫан]] ''и'' [[#Аҫман|аҫман]].

{{якорь|Аҫено̃}}{{razr|Аҫено̃}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Аҫна˙нh|аҫна˙нh]].

{{якорь|Аҫа̃н}}{{razr|Аҫа̃н}}, ''{{lang|lat|{{comment|acc.|accusativus (лат.) — винительный падеж}} {{comment|pl.|pluralis (лат.) — множественное число}}}}'' [[#Аҫа̃но̃|аҫа̃но̃]], {{lang|lat|saxum}}, камень, по {{comment|предположн.|предположению}} [[w:Рот, Генрих|Рота]] (''{{lang|de|Roth}}''), употреблявшійся для извлеченія сока
|[[#Аjа˙нhа|аjа˙нhа]], ''{{lang|lat|{{comment|g.|genetivus (лат.) — родительный падеж}}}}'' [[#Аjа˙нhо̃|аjа˙нhо̃]], {{lang|lat|aes, ahenum}}, медь, медный котел. ''{{comment|Срав.|Сравни}} {{comment|санскр.|санскритский}}'' аjаh.

{{якорь|Аjа˙нhа}}{{razr|Аjа˙нhа}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Аjа˙нh|аjа˙нh]].

{{якорь|Аjа˙нhа̃}}{{razr|Аjа˙нhа̃}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Jа̃|jа̃]].

{{якорь|Аjа̃о}}{{razr|Аjа̃о}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Ае̃м|ае̃м]].

{{якорь|Араҫка}}{{razr|Араҫка}}, {{lang|lat|{{comment|n.|nominativus (лат.) — именительный падеж}} {{comment|s.|singularis (лат.) — единственное число}}}} [[#Араҫко̃|араҫко̃]], и̃ршjа̃ ''([[w:en:Neryosang Dhaval|{{comment|Нер.|Нериосенг}}]]),'' {{lang|lat|invidia}}, зависть.

{{якорь|Араҫко̃}}{{razr|Араҫко̃}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Араҫка|араҫка]].

{{якорь|Арҫ}}{{razr|Арҫ}}, ''в начале слов {{comment|слож.|сложных}}, {{comment|т.&amp;nbsp;ж.&amp;nbsp;ч.|то же что}}'' [[#Ӗрӗзу|ӗрӗзу]].

&lt;small&gt;1.&lt;/small&gt; {{якорь|Ава1}}{{razr|Ава}}, ''{{lang|lat|{{comment|pronom.|pronomen (лат.) — местоимение}} {{comment|demonstr.|demonstrativum (лат.) — указательное местоимение}},'' hic, iste}}, тот, этот. ''На {{comment|древнеперсид.|древнеперсидских}} {{comment|надпис.|надписях}}:'' awa. ''{{comment|Срав.|Сравни}} славянское'' {{опечатка|овый|оный|О1}}.

&lt;small&gt;2.&lt;/small&gt; {{якорь|Ава2}}{{razr|Ава}} {{=}} ''{{comment|Санскр.|санскритский}} ава, {{lang|lat|{{comment|praep.|praepositio (лат.) — предлог}},'' infra, deorsum}}, внизу, вниз, — {{lang|lat|in, contra}}, на, против, {{lang|el|κατά}}. ''{{comment|Противоположн.|Противоположное}}'' [[#Апа|апа]].

{{якорь|Ава}}{{razr|Ава}}, ''{{comment|т.&amp;nbsp;ж.&amp;nbsp;ч.|то же что}} 2.'' [[#Ава2|ава]].

{{якорь|Ави}}{{razr|Ави}}, аои, ''{{lang|lat|{{comment|praep.|praepositio (лат.) — предлог}},'' supra, in}}, на, в, {{lang|el|κατά}}, — {{lang|lat|ad}}, к. ''{{comment|Срав.|Сравни}}'' {{comment|греч.|греческий}} {{lang|el|ἐπί}}. ''На {{comment|древнеперсид.|древнеперсидских}} {{comment|надп.|надписях}} этот предлог звучит:'' awiya.

{{якорь|Авае̃ната̃}}{{razr|Авае̃ната̃}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' 1. [[#Ван1|ван]].

{{якорь|Аво̃}}{{razr|Аво̃}} {{=}} ''{{comment|санскр.|санскритский}} {{comment|вед.|ведический}}'' аваh˙, ''{{comment|т.&amp;nbsp;ж.&amp;nbsp;ч.|то же что}} 2.'' [[#Ава2|ава]].

&lt;small&gt;1.&lt;/small&gt; {{якорь|Аҫ1}}{{razr|Аҫ}} {{=}} ''{{comment|Санскр.|санскритский}}'' аҫ, 1) {{lang|lat|pervadere, penetrare, occupare, conscendere}}, обхватывать, овладевать, вступать, — {{lang|lat|{{comment|3 ''p.''|3ª persona (лат.) — третье лицо}} ''{{comment|s.|singularis (лат.) — единственное число}} {{comment|c. praep.|cum praepositio (лат.) — с предлогом}}}}'' [[#А̃|а̃]] (''по {{comment|Бюрн.|Бюрнуфу}}'') [[#А̃ҫнаоити|а̃ҫнаоити]], {{lang|de|sich setzt}}, ''{{comment|Шп.|Шпигель}};'' 2) ''{{lang|lat|{{comment|trans.|transitivum (лат.) — переходный глагол}},'' traducere}}, дать возможность перейти, переправить, {{lang|de|hinweg bringen}}, ''{{comment|Шп.|Шпигель}}''

&lt;small&gt;2.&lt;/small&gt; {{якорь|Аҫ2}}{{razr|Аҫ}} (аш), ''частица, усиливающая значение {{comment|прилаг.|прилагательного}} имени, особенно же в {{comment|прев. ст.|превосходной степени}}, подобно {{comment|греч.|греческий}}'' {{lang|el|ὠς}}, ''{{comment|н.&amp;nbsp;{{comment|n.|nominativus (лат.) — именительный падеж}}|например}}'' аҫ ваhиста, {{lang|lat|longe optimus}}, {{lang|el|ὠς ἄριστος}}, наилучший.

{{якорь|Аҫарӗта}}{{razr|{{опечатка|А-сарӗта|А-ҫарӗта|О2}}}}, ''{{lang|lat|{{comment|adj.|adjectivum (лат.) — имя прилагательное}}, {{comment|n.|nominativus (лат.) — именительный падеж}} {{comment|s.|singularis (лат.) — единственное число}}}}'' [[#Аҫарӗто̃|аҫарӗто̃]], {{lang|lat|non vulneratus}}, неуязвленный, {{lang|de|nicht verletzt}}, ''{{comment|Шп.|Шпигель}} {{comment|Срав.|Сравни}} {{comment|санскр.|санскритский}}'' ҫара, стрела.

{{якорь|Аҫарӗто̃}}{{razr|Аҫарӗто̃}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Аҫарӗта|аҫарӗта]].

{{якорь|Аҫан}}{{razr|Аҫан}} {{=}} ''{{comment|санскр.|санскритский}}'' аhан, {{lang|lat|dies}}, день.

{{якорь|Аҫена˙нh}}{{razr|Аҫена˙нh}}, ''{{lang|lat|{{comment|n.|nominativus (лат.) — именительный падеж}}, {{comment|acc.|accusativus (лат.) — винительный падеж}} {{comment|s.|singularis (лат.) — единственное число}}}}'' [[#Аҫено̃|аҫено̃]], {{lang|lat|coelum}}, небо. ''{{comment|Срав.|Сравни}}'' [[#Аҫан|аҫан]] ''и'' [[#Аҫман|аҫман]].

{{якорь|Аҫено̃}}{{razr|Аҫено̃}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Аҫна˙нh|аҫна˙нh]].

{{якорь|Аҫа̃н}}{{razr|Аҫа̃н}}, ''{{lang|lat|{{comment|acc.|accusativus (лат.) — винительный падеж}} {{comment|pl.|pluralis (лат.) — множественное число}}}}'' [[#Аҫа̃но̃|аҫа̃но̃]], {{lang|lat|saxum}}, камень, по {{comment|предположн.|предположению}} [[w:Рот, Генрих|Рота]] (''{{lang|de|Roth}}''), употреблявшийся для извлечения сока}}&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>5ut7zjwpo66iejnvkj52yv51xn92s56</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Коссович К. Четыре статьи из Зендавесты (1861).pdf/137</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1230987</id>
    <revision>
      <id>5755936</id>
      <parentid>5755520</parentid>
      <timestamp>2026-10-08T12:32:21Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>KleverI</username>
        <id>1083</id>
      </contributor>
      <minor />
      <origin>5755936</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="14930" sha1="kp2avmprjv65zd6s1cgvf3tvk273afh" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;1&quot; user=&quot;KleverI&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;&lt;/noinclude&gt;{{ВАР|изъ священнаго растенія [[w:Хаома|Со̃мы]] (''{{comment|Зенд.|зендский}}'' hаома).

{{якорь|Аҫа̃но̃}}{{razr|Аҫа̃но̃}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Аҫа̃н|аҫа̃н]].

{{якорь|Аҫиста̃}}{{razr|Аҫиста̃}}, ''{{lang|lat|{{comment|superl.|superlativus (лат.) — превосходная степень}}, {{comment|adv.|adverbium (лат.) — наречие}}}}'' (''{{comment|собств.|собственно}} {{lang|lat|{{comment|acc.|accusativus (лат.) — винительный падеж}} {{comment|pl.|pluralis (лат.) — множественное число}} {{comment|neutr.|neutrum (лат.) — средний род}}}}'' отъ ''{{lang|lat|{{comment|adj.|adjectivum (лат.) — имя прилагательное}}}}'' [[#А̃су|а̃су]]), {{lang|lat|celerrime}}, очень скоро, быстро, мгновенно.

&lt;small&gt;1.&lt;/small&gt; {{якорь|Аҫта1}}{{razr|Аҫта}} {{=}} ''{{comment|Санскр.|санскритский}}'' аст̔и, ''{{lang|lat|{{comment|m.|masculinum (лат.) — мужской род}},''  os}}, кость. ''{{comment|Срав.|Сравни}} {{comment|Греч.|греческий}}'' {{lang|el|ὀστέον}}.

&lt;small&gt;2.&lt;/small&gt; {{якорь|Аҫта2}}{{razr|Аҫта}}, {{lang|lat|{{comment|m.|masculinum (лат.) — мужской род}}, ''{{comment|n.|nominativus (лат.) — именительный падеж}} {{comment|s.|singularis (лат.) — единственное число}}}}'' [[#Аҫто̃|аҫто̃]], {{lang|lat|nuncius}}, вѣстникъ, {{lang|de|ein Gesandter}}, ''{{comment|Шп.|Шпигель}} По {{comment|Шп.|Шпигелю}} отъ {{comment|кор.|корня}}'' аҫ ''въ {{comment|знач.|значении}}'' идти.

{{якорь|Аҫта̃р}}{{razr|Аҫта̃р}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Ста̃рӗ|ҫта̃рӗ]].

{{якорь|Аҫти}}{{razr|Аҫти}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Ас|ас]].

{{якорь|Аҫту}}{{razr|Аҫту}}, ''{{comment|т.&amp;nbsp;ж.&amp;nbsp;ч.|то же что}}'' [[#Асу|асу]] ([[#Ас|ас]]) {{lang|lat|quid­quid exsistens, res, — exsistentia}}, что либо существующее, предметъ, вещь, — существованіе. ''{{comment|Срав.|Сравни}} {{comment|Санскр.|санскритский}}'' васту ''и {{comment|Р. обл.|русское областное}}'' вешть; — ''{{comment|срав.|сравни}} также {{comment|Санскр.|санскритский}}'' вас, ''и'' ас ''и еще:'' васту ''и'' васу.

{{якорь|Аҫто}}{{razr|Аҫто}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Аҫта|аҫта]].

{{якорь|Аҫтвато̃}}{{razr|Аҫтвато̃}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Аҫтвад̣|аҫтвад̣]].

{{якорь|Аҫтвад̣}}{{razr|Аҫтвад̣}} ([[#Аҫту|аҫту]] {{=}} [[#Асу|асу]], [[#Аhу|аhу]]), ''{{lang|lat|{{comment|adj.|adjectivum (лат.) — имя прилагательное}}, {{comment|f.|femininum (лат.) — женский род}}}}'' [[#Аҫтваити|аҫтваити]], ''{{lang|lat|{{comment|gen.|genetivus (лат.) — родительный падеж}} {{comment|s.|singularis (лат.) — единственное число}} {{comment|m.|masculinum (лат.) — мужской род}}}}'' [[#Аҫтватаҫ|аҫтватаҫ]] ''и'' [[#Аҫтвато|аҫтвато]], ''{{lang|lat|{{comment|acc.|accusativus (лат.) — винительный падеж}} {{comment|s.|singularis (лат.) — единственное число}} {{comment|f.|femininum (лат.) — женский род}}}}'' [[#Аҫтваити̃м|аҫтваити̃м]], ''{{lang|lat|{{comment|d.|dativus (лат.) — дательный падеж}}}}'' [[#Аҫтваитjа̃и|аҫтваитjа̃и]], ''{{lang|lat|{{comment|g.|genetivus (лат.) — родительный падеж}} {{comment|pl.|pluralis (лат.) — множественное число}} {{comment|f.|femininum (лат.) — женский род}}}}'' [[#Аҫтваитинан̧м|аҫтваитинан̧м]], {{lang|lat|rebus sive animantibus abundans, plenus}}, ''{{comment|собств.|собственно}}'' обильный существами, — наполненный живыми существами, {{lang|de|mit Körper begabt}}, ''{{comment|Шп.|Шпигель}}''

{{якорь|Аҫтваитиа˙нhу}}{{razr|Аҫтваити-а˙нhу}} ([[#Аҫтвад̣|аҫтвад̣]]), ''{{lang|lat|{{comment|f.|femininum (лат.) — женский род}}, {{comment|g.|genetivus (лат.) — родительный падеж}} {{comment|s.|singularis (лат.) — единственное число}}}}'' [[#Аҫтваитиа˙нhво̃|аҫтваитиа˙нhво̃]], {{lang|lat|mundus animantium}}, міръ населенный живыми существами, {{lang|de|die mit Körper begabte Welt}}. ''{{comment|Шп.|Шпигель}}''

{{якорь|Аҫтваитинан̧м}}{{razr|Аҫтваитинан̧м}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Аҫтвад̣|аҫтвад̣]].

{{якорь|Аҫтваитиа˙нhво̃}}{{razr|Аҫтваитиа˙нhво̃}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Аҫтваитиа˙нhу|аҫтваитиа˙нhу]].

{{якорь|Аҫтваити̃м}}{{razr|Аҫтваити̃м}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Аҫтвад̣|аҫтвад̣]].

{{якорь|Аҫпа}}{{razr|Аҫпа}} {{=}} {{comment|Санскр.|санскритский}} аҫва, ''{{lang|lat|{{comment|m.|masculinum (лат.) — мужской род}},'' equus}}, лошадь. ''По аналогіи Боппова сближенія {{comment|Санскр.|санскритский}} ''аҫман ''съ {{comment|Славян.|славянский}}'' камень, ''Зендское'' аҫпа ''можно бы сблизить съ {{comment|старо Русс.|старорусский}} ''комонь {{=}} конь. ''На {{comment|древне-Персид.|древнеперсидской}} {{comment|надпис.|надписи}} это слово звучитъ:'' {{опечатка|asba|asba-|О2}}.

{{якорь|Аҫпо̃гарӗм}}{{razr|Аҫпо̃-гарӗм}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Аҫпо̃гаро̃|аҫпо̃-гаро̃]].

{{якорь|Аҫпо̃гаро̃}}{{razr|Аҫпо̃-гаро̃}} (аҫпа&amp;thinsp;+&amp;thinsp;гара), ''{{lang|lat|{{comment|adj.|adjectivum (лат.) — имя прилагательное}} {{comment|comp.|comparativus (лат.) — сравнительная степень}}, {{comment|acc.|accusativus (лат.) — винительный падеж}} {{comment|s.|singularis (лат.) — единственное число}}}}'' [[#Аҫпо̃гарӗм|аҫпо̃-гарӗм]], {{lang|lat|equos deglutiens}}, глотающій лошадей.

{{якорь|Аҫрва̃тӗм}}{{razr|Аҫрва̃тӗм}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Ҫру|ҫру]].

{{якорь|Аҫман}}{{razr|Аҫман}} {{=}} ''{{comment|Санскр.|санскритский}} {{comment|вед.|ведический}}'' аҫман, {{lang|lat|coelum}}, небо. ''На {{перенос|древне-|Перс.|дефис=}}''
|из священного растения [[w:Хаома|со̃мы]] (''{{comment|зенд.|зендский}}'' hаома).

{{якорь|Аҫа̃но̃}}{{razr|Аҫа̃но̃}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Аҫа̃н|аҫа̃н]].

{{якорь|Аҫиста̃}}{{razr|Аҫиста̃}}, ''{{lang|lat|{{comment|superl.|superlativus (лат.) — превосходная степень}}, {{comment|adv.|adverbium (лат.) — наречие}}}}'' (''{{comment|собств.|собственно}} {{lang|lat|{{comment|acc.|accusativus (лат.) — винительный падеж}} {{comment|pl.|pluralis (лат.) — множественное число}} {{comment|neutr.|neutrum (лат.) — средний род}}}}'' от ''{{lang|lat|{{comment|adj.|adjectivum (лат.) — имя прилагательное}}}}'' [[#А̃су|а̃су]]), {{lang|lat|celerrime}}, очень скоро, быстро, мгновенно.

&lt;small&gt;1.&lt;/small&gt; {{якорь|Аҫта1}}{{razr|Аҫта}} {{=}} ''{{comment|санскр.|санскритский}}'' аст̔и, ''{{lang|lat|{{comment|m.|masculinum (лат.) — мужской род}},''  os}}, кость. ''{{comment|Срав.|Сравни}} {{comment|греч.|греческий}}'' {{lang|el|ὀστέον}}.

&lt;small&gt;2.&lt;/small&gt; {{якорь|Аҫта2}}{{razr|Аҫта}}, {{lang|lat|{{comment|m.|masculinum (лат.) — мужской род}}, ''{{comment|n.|nominativus (лат.) — именительный падеж}} {{comment|s.|singularis (лат.) — единственное число}}}}'' [[#Аҫто̃|аҫто̃]], {{lang|lat|nuncius}}, вестник, {{lang|de|ein Gesandter}}, ''{{comment|Шп.|Шпигель}} По {{comment|Шп.|Шпигелю}} от {{comment|кор.|корня}}'' аҫ ''в {{comment|знач.|значении}}'' идти.

{{якорь|Аҫта̃р}}{{razr|Аҫта̃р}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Ста̃рӗ|ҫта̃рӗ]].

{{якорь|Аҫти}}{{razr|Аҫти}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Ас|ас]].

{{якорь|Аҫту}}{{razr|Аҫту}}, ''{{comment|т.&amp;nbsp;ж.&amp;nbsp;ч.|то же что}}'' [[#Асу|асу]] ([[#Ас|ас]]) {{lang|lat|quid­quid exsistens, res, — exsistentia}}, что либо существующее, предмет, вещь, — существование. ''{{comment|Срав.|Сравни}} {{comment|санскр.|санскритский}}'' васту ''и {{comment|р. обл.|русское областное}}'' вешть; — ''{{comment|срав.|сравни}} также {{comment|санскр.|санскритский}}'' вас, ''и'' ас ''и еще:'' васту ''и'' васу.

{{якорь|Аҫто}}{{razr|Аҫто}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Аҫта|аҫта]].

{{якорь|Аҫтвато̃}}{{razr|Аҫтвато̃}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Аҫтвад̣|аҫтвад̣]].

{{якорь|Аҫтвад̣}}{{razr|Аҫтвад̣}} ([[#Аҫту|аҫту]] {{=}} [[#Асу|асу]], [[#Аhу|аhу]]), ''{{lang|lat|{{comment|adj.|adjectivum (лат.) — имя прилагательное}}, {{comment|f.|femininum (лат.) — женский род}}}}'' [[#Аҫтваити|аҫтваити]], ''{{lang|lat|{{comment|gen.|genetivus (лат.) — родительный падеж}} {{comment|s.|singularis (лат.) — единственное число}} {{comment|m.|masculinum (лат.) — мужской род}}}}'' [[#Аҫтватаҫ|аҫтватаҫ]] ''и'' [[#Аҫтвато|аҫтвато]], ''{{lang|lat|{{comment|acc.|accusativus (лат.) — винительный падеж}} {{comment|s.|singularis (лат.) — единственное число}} {{comment|f.|femininum (лат.) — женский род}}}}'' [[#Аҫтваити̃м|аҫтваити̃м]], ''{{lang|lat|{{comment|d.|dativus (лат.) — дательный падеж}}}}'' [[#Аҫтваитjа̃и|аҫтваитjа̃и]], ''{{lang|lat|{{comment|g.|genetivus (лат.) — родительный падеж}} {{comment|pl.|pluralis (лат.) — множественное число}} {{comment|f.|femininum (лат.) — женский род}}}}'' [[#Аҫтваитинан̧м|аҫтваитинан̧м]], {{lang|lat|rebus sive animantibus abundans, plenus}}, ''{{comment|собств.|собственно}}'' обильный существами, — наполненный живыми существами, {{lang|de|mit Körper begabt}}, ''{{comment|Шп.|Шпигель}}''

{{якорь|Аҫтваитиа˙нhу}}{{razr|Аҫтваити-а˙нhу}} ([[#Аҫтвад̣|аҫтвад̣]]), ''{{lang|lat|{{comment|f.|femininum (лат.) — женский род}}, {{comment|g.|genetivus (лат.) — родительный падеж}} {{comment|s.|singularis (лат.) — единственное число}}}}'' [[#Аҫтваитиа˙нhво̃|аҫтваитиа˙нhво̃]], {{lang|lat|mundus animantium}}, мир, населенный живыми существами, {{lang|de|die mit Körper begabte Welt}}. ''{{comment|Шп.|Шпигель}}''

{{якорь|Аҫтваитинан̧м}}{{razr|Аҫтваитинан̧м}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Аҫтвад̣|аҫтвад̣]].

{{якорь|Аҫтваитиа˙нhво̃}}{{razr|Аҫтваитиа˙нhво̃}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Аҫтваитиа˙нhу|аҫтваитиа˙нhу]].

{{якорь|Аҫтваити̃м}}{{razr|Аҫтваити̃м}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Аҫтвад̣|аҫтвад̣]].

{{якорь|Аҫпа}}{{razr|Аҫпа}} {{=}} {{comment|санскр.|санскритский}} аҫва, ''{{lang|lat|{{comment|m.|masculinum (лат.) — мужской род}},'' equus}}, лошадь. ''По аналогии Боппова сближения {{comment|санскр.|санскритский}} ''аҫман ''с {{comment|славян.|славянский}}'' камень, ''зендское'' аҫпа ''можно бы сблизить с {{comment|старорусс.|старорусский}} ''комонь {{=}} конь. ''На {{comment|древнеперсид.|древнеперсидской}} {{comment|надпис.|надписи}} это слово звучит:'' {{опечатка|asba|asba-|О2}}.

{{якорь|Аҫпо̃гарӗм}}{{razr|Аҫпо̃-гарӗм}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Аҫпо̃гаро̃|аҫпо̃-гаро̃]].

{{якорь|Аҫпо̃гаро̃}}{{razr|Аҫпо̃-гаро̃}} (аҫпа&amp;thinsp;+&amp;thinsp;гара), ''{{lang|lat|{{comment|adj.|adjectivum (лат.) — имя прилагательное}} {{comment|comp.|comparativus (лат.) — сравнительная степень}}, {{comment|acc.|accusativus (лат.) — винительный падеж}} {{comment|s.|singularis (лат.) — единственное число}}}}'' [[#Аҫпо̃гарӗм|аҫпо̃-гарӗм]], {{lang|lat|equos deglutiens}}, глотающий лошадей.

{{якорь|Аҫрва̃тӗм}}{{razr|Аҫрва̃тӗм}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Ҫру|ҫру]].

{{якорь|Аҫман}}{{razr|Аҫман}} {{=}} ''{{comment|санскр.|санскритский}} {{comment|вед.|ведический}}'' аҫман, {{lang|lat|coelum}}, небо. ''На {{перенос|древне-|перс.|дефис=}}''}}&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>kp2avmprjv65zd6s1cgvf3tvk273afh</sha1>
    </revision>
    <revision>
      <id>5756062</id>
      <parentid>5755936</parentid>
      <timestamp>2026-10-09T04:44:34Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>KleverI</username>
        <id>1083</id>
      </contributor>
      <minor />
      <origin>5756062</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="14986" sha1="s0z9lh9u9xp0lsqqkzv7iuwgorz93i1" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;1&quot; user=&quot;KleverI&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;&lt;/noinclude&gt;{{ВАР|изъ священнаго растенія [[w:Хаома|Со̃мы]] (''{{comment|Зенд.|зендский}}'' hаома).

{{якорь|Аҫа̃но̃}}{{razr|Аҫа̃но̃}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Аҫа̃н|аҫа̃н]].

{{якорь|Аҫиста̃}}{{razr|Аҫиста̃}}, ''{{lang|lat|{{comment|superl.|superlativus (лат.) — превосходная степень}}, {{comment|adv.|adverbium (лат.) — наречие}}}}'' (''{{comment|собств.|собственно}} {{lang|lat|{{comment|acc.|accusativus (лат.) — винительный падеж}} {{comment|pl.|pluralis (лат.) — множественное число}} {{comment|neutr.|neutrum (лат.) — средний род}}}}'' отъ ''{{lang|lat|{{comment|adj.|adjectivum (лат.) — имя прилагательное}}}}'' [[#А̃су|а̃су]]), {{lang|lat|celerrime}}, очень скоро, быстро, мгновенно.

&lt;small&gt;1.&lt;/small&gt; {{якорь|Аҫта1}}{{razr|Аҫта}} {{=}} ''{{comment|Санскр.|санскритский}}'' аст̔и, ''{{lang|lat|{{comment|m.|masculinum (лат.) — мужской род}},''  os}}, кость. ''{{comment|Срав.|Сравни}} {{comment|Греч.|греческий}}'' {{lang|el|ὀστέον}}.

&lt;small&gt;2.&lt;/small&gt; {{якорь|Аҫта2}}{{razr|Аҫта}}, {{lang|lat|{{comment|m.|masculinum (лат.) — мужской род}}, ''{{comment|n.|nominativus (лат.) — именительный падеж}} {{comment|s.|singularis (лат.) — единственное число}}}}'' [[#Аҫто̃|аҫто̃]], {{lang|lat|nuncius}}, вѣстникъ, {{lang|de|ein Gesandter}}, ''{{comment|Шп.|Шпигель}} По {{comment|Шп.|Шпигелю}} отъ {{comment|кор.|корня}}'' аҫ ''въ {{comment|знач.|значении}}'' идти.

{{якорь|Аҫта̃р}}{{razr|Аҫта̃р}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Ста̃рӗ|ҫта̃рӗ]].

{{якорь|Аҫти}}{{razr|Аҫти}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Ас|ас]].

{{якорь|Аҫту}}{{razr|Аҫту}}, ''{{comment|т.&amp;nbsp;ж.&amp;nbsp;ч.|то же что}}'' [[#Асу|асу]] ([[#Ас|ас]]) {{lang|lat|quid­quid exsistens, res, — exsistentia}}, что либо существующее, предметъ, вещь, — существованіе. ''{{comment|Срав.|Сравни}} {{comment|Санскр.|санскритский}}'' васту ''и {{comment|Р. обл.|русское областное}}'' вешть; — ''{{comment|срав.|сравни}} также {{comment|Санскр.|санскритский}}'' вас, ''и'' ас ''и еще:'' васту ''и'' васу.

{{якорь|Аҫто}}{{razr|Аҫто}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Аҫта|аҫта]].

{{якорь|Аҫтвато̃}}{{razr|Аҫтвато̃}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Аҫтвад̣|аҫтвад̣]].

{{якорь|Аҫтвад̣}}{{razr|Аҫтвад̣}} ([[#Аҫту|аҫту]] {{=}} [[#Асу|асу]], [[#Аhу|аhу]]), ''{{lang|lat|{{comment|adj.|adjectivum (лат.) — имя прилагательное}}, {{comment|f.|femininum (лат.) — женский род}}}}'' [[#Аҫтваити|аҫтваити]], ''{{lang|lat|{{comment|gen.|genetivus (лат.) — родительный падеж}} {{comment|s.|singularis (лат.) — единственное число}} {{comment|m.|masculinum (лат.) — мужской род}}}}'' [[#Аҫтватаҫ|аҫтватаҫ]] ''и'' [[#Аҫтвато|аҫтвато]], ''{{lang|lat|{{comment|acc.|accusativus (лат.) — винительный падеж}} {{comment|s.|singularis (лат.) — единственное число}} {{comment|f.|femininum (лат.) — женский род}}}}'' [[#Аҫтваити̃м|аҫтваити̃м]], ''{{lang|lat|{{comment|d.|dativus (лат.) — дательный падеж}}}}'' [[#Аҫтваитjа̃и|аҫтваитjа̃и]], ''{{lang|lat|{{comment|g.|genetivus (лат.) — родительный падеж}} {{comment|pl.|pluralis (лат.) — множественное число}} {{comment|f.|femininum (лат.) — женский род}}}}'' [[#Аҫтваитинан̧м|аҫтваитинан̧м]], {{lang|lat|rebus sive animantibus abundans, plenus}}, ''{{comment|собств.|собственно}}'' обильный существами, — наполненный живыми существами, {{lang|de|mit Körper begabt}}, ''{{comment|Шп.|Шпигель}}''

{{якорь|Аҫтваитиа˙нhу}}{{razr|Аҫтваити-а˙нhу}} ([[#Аҫтвад̣|аҫтвад̣]]), ''{{lang|lat|{{comment|f.|femininum (лат.) — женский род}}, {{comment|g.|genetivus (лат.) — родительный падеж}} {{comment|s.|singularis (лат.) — единственное число}}}}'' [[#Аҫтваитиа˙нhво̃|аҫтваитиа˙нhво̃]], {{lang|lat|mundus animantium}}, міръ населенный живыми существами, {{lang|de|die mit Körper begabte Welt}}. ''{{comment|Шп.|Шпигель}}''

{{якорь|Аҫтваитинан̧м}}{{razr|Аҫтваитинан̧м}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Аҫтвад̣|аҫтвад̣]].

{{якорь|Аҫтваитиа˙нhво̃}}{{razr|Аҫтваитиа˙нhво̃}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Аҫтваитиа˙нhу|аҫтваитиа˙нhу]].

{{якорь|Аҫтваити̃м}}{{razr|Аҫтваити̃м}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Аҫтвад̣|аҫтвад̣]].

{{якорь|Аҫпа}}{{razr|Аҫпа}} {{=}} {{comment|Санскр.|санскритский}} аҫва, ''{{lang|lat|{{comment|m.|masculinum (лат.) — мужской род}},'' equus}}, лошадь. ''По аналогіи Боппова сближенія {{comment|Санскр.|санскритский}} ''аҫман ''съ {{comment|Славян.|славянский}}'' камень, ''Зендское'' аҫпа ''можно бы сблизить съ {{comment|старо Русс.|старорусский}} ''комонь {{=}} конь. ''На {{comment|древне-Персид.|древнеперсидской}} {{comment|надпис.|надписи}} это слово звучитъ:'' {{опечатка|asba|asba-|О2}}.

{{якорь|Аҫпо̃гарӗм}}{{razr|Аҫпо̃-гарӗм}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Аҫпо̃гаро̃|аҫпо̃-гаро̃]].

{{якорь|Аҫпо̃гаро̃}}{{razr|Аҫпо̃-гаро̃}} ([[#Аҫпа|аҫпа]]&amp;thinsp;+&amp;thinsp;[[#Гара|гара]]), ''{{lang|lat|{{comment|adj.|adjectivum (лат.) — имя прилагательное}} {{comment|comp.|comparativus (лат.) — сравнительная степень}}, {{comment|acc.|accusativus (лат.) — винительный падеж}} {{comment|s.|singularis (лат.) — единственное число}}}}'' [[#Аҫпо̃гарӗм|аҫпо̃-гарӗм]], {{lang|lat|equos deglutiens}}, глотающій лошадей.

{{якорь|Аҫрва̃тӗм}}{{razr|Аҫрва̃тӗм}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Ҫру|ҫру]].

{{якорь|Аҫман}}{{razr|Аҫман}} {{=}} ''{{comment|Санскр.|санскритский}} {{comment|вед.|ведический}}'' аҫман, {{lang|lat|coelum}}, небо. ''На {{перенос|древне-|Перс.|дефис=}}''
|из священного растения [[w:Хаома|со̃мы]] (''{{comment|зенд.|зендский}}'' hаома).

{{якорь|Аҫа̃но̃}}{{razr|Аҫа̃но̃}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Аҫа̃н|аҫа̃н]].

{{якорь|Аҫиста̃}}{{razr|Аҫиста̃}}, ''{{lang|lat|{{comment|superl.|superlativus (лат.) — превосходная степень}}, {{comment|adv.|adverbium (лат.) — наречие}}}}'' (''{{comment|собств.|собственно}} {{lang|lat|{{comment|acc.|accusativus (лат.) — винительный падеж}} {{comment|pl.|pluralis (лат.) — множественное число}} {{comment|neutr.|neutrum (лат.) — средний род}}}}'' от ''{{lang|lat|{{comment|adj.|adjectivum (лат.) — имя прилагательное}}}}'' [[#А̃су|а̃су]]), {{lang|lat|celerrime}}, очень скоро, быстро, мгновенно.

&lt;small&gt;1.&lt;/small&gt; {{якорь|Аҫта1}}{{razr|Аҫта}} {{=}} ''{{comment|санскр.|санскритский}}'' аст̔и, ''{{lang|lat|{{comment|m.|masculinum (лат.) — мужской род}},''  os}}, кость. ''{{comment|Срав.|Сравни}} {{comment|греч.|греческий}}'' {{lang|el|ὀστέον}}.

&lt;small&gt;2.&lt;/small&gt; {{якорь|Аҫта2}}{{razr|Аҫта}}, {{lang|lat|{{comment|m.|masculinum (лат.) — мужской род}}, ''{{comment|n.|nominativus (лат.) — именительный падеж}} {{comment|s.|singularis (лат.) — единственное число}}}}'' [[#Аҫто̃|аҫто̃]], {{lang|lat|nuncius}}, вестник, {{lang|de|ein Gesandter}}, ''{{comment|Шп.|Шпигель}} По {{comment|Шп.|Шпигелю}} от {{comment|кор.|корня}}'' аҫ ''в {{comment|знач.|значении}}'' идти.

{{якорь|Аҫта̃р}}{{razr|Аҫта̃р}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Ста̃рӗ|ҫта̃рӗ]].

{{якорь|Аҫти}}{{razr|Аҫти}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Ас|ас]].

{{якорь|Аҫту}}{{razr|Аҫту}}, ''{{comment|т.&amp;nbsp;ж.&amp;nbsp;ч.|то же что}}'' [[#Асу|асу]] ([[#Ас|ас]]) {{lang|lat|quid­quid exsistens, res, — exsistentia}}, что либо существующее, предмет, вещь, — существование. ''{{comment|Срав.|Сравни}} {{comment|санскр.|санскритский}}'' васту ''и {{comment|р. обл.|русское областное}}'' вешть; — ''{{comment|срав.|сравни}} также {{comment|санскр.|санскритский}}'' вас, ''и'' ас ''и еще:'' васту ''и'' васу.

{{якорь|Аҫто}}{{razr|Аҫто}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Аҫта|аҫта]].

{{якорь|Аҫтвато̃}}{{razr|Аҫтвато̃}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Аҫтвад̣|аҫтвад̣]].

{{якорь|Аҫтвад̣}}{{razr|Аҫтвад̣}} ([[#Аҫту|аҫту]] {{=}} [[#Асу|асу]], [[#Аhу|аhу]]), ''{{lang|lat|{{comment|adj.|adjectivum (лат.) — имя прилагательное}}, {{comment|f.|femininum (лат.) — женский род}}}}'' [[#Аҫтваити|аҫтваити]], ''{{lang|lat|{{comment|gen.|genetivus (лат.) — родительный падеж}} {{comment|s.|singularis (лат.) — единственное число}} {{comment|m.|masculinum (лат.) — мужской род}}}}'' [[#Аҫтватаҫ|аҫтватаҫ]] ''и'' [[#Аҫтвато|аҫтвато]], ''{{lang|lat|{{comment|acc.|accusativus (лат.) — винительный падеж}} {{comment|s.|singularis (лат.) — единственное число}} {{comment|f.|femininum (лат.) — женский род}}}}'' [[#Аҫтваити̃м|аҫтваити̃м]], ''{{lang|lat|{{comment|d.|dativus (лат.) — дательный падеж}}}}'' [[#Аҫтваитjа̃и|аҫтваитjа̃и]], ''{{lang|lat|{{comment|g.|genetivus (лат.) — родительный падеж}} {{comment|pl.|pluralis (лат.) — множественное число}} {{comment|f.|femininum (лат.) — женский род}}}}'' [[#Аҫтваитинан̧м|аҫтваитинан̧м]], {{lang|lat|rebus sive animantibus abundans, plenus}}, ''{{comment|собств.|собственно}}'' обильный существами, — наполненный живыми существами, {{lang|de|mit Körper begabt}}, ''{{comment|Шп.|Шпигель}}''

{{якорь|Аҫтваитиа˙нhу}}{{razr|Аҫтваити-а˙нhу}} ([[#Аҫтвад̣|аҫтвад̣]]), ''{{lang|lat|{{comment|f.|femininum (лат.) — женский род}}, {{comment|g.|genetivus (лат.) — родительный падеж}} {{comment|s.|singularis (лат.) — единственное число}}}}'' [[#Аҫтваитиа˙нhво̃|аҫтваитиа˙нhво̃]], {{lang|lat|mundus animantium}}, мир, населенный живыми существами, {{lang|de|die mit Körper begabte Welt}}. ''{{comment|Шп.|Шпигель}}''

{{якорь|Аҫтваитинан̧м}}{{razr|Аҫтваитинан̧м}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Аҫтвад̣|аҫтвад̣]].

{{якорь|Аҫтваитиа˙нhво̃}}{{razr|Аҫтваитиа˙нhво̃}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Аҫтваитиа˙нhу|аҫтваитиа˙нhу]].

{{якорь|Аҫтваити̃м}}{{razr|Аҫтваити̃м}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Аҫтвад̣|аҫтвад̣]].

{{якорь|Аҫпа}}{{razr|Аҫпа}} {{=}} {{comment|санскр.|санскритский}} аҫва, ''{{lang|lat|{{comment|m.|masculinum (лат.) — мужской род}},'' equus}}, лошадь. ''По аналогии Боппова сближения {{comment|санскр.|санскритский}} ''аҫман ''с {{comment|славян.|славянский}}'' камень, ''зендское'' аҫпа ''можно бы сблизить с {{comment|старорусс.|старорусский}} ''комонь {{=}} конь. ''На {{comment|древнеперсид.|древнеперсидской}} {{comment|надпис.|надписи}} это слово звучит:'' {{опечатка|asba|asba-|О2}}.

{{якорь|Аҫпо̃гарӗм}}{{razr|Аҫпо̃-гарӗм}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Аҫпо̃гаро̃|аҫпо̃-гаро̃]].

{{якорь|Аҫпо̃гаро̃}}{{razr|Аҫпо̃-гаро̃}} ([[#Аҫпа|аҫпа]]&amp;thinsp;+&amp;thinsp;[[#Гара|гара]]), ''{{lang|lat|{{comment|adj.|adjectivum (лат.) — имя прилагательное}} {{comment|comp.|comparativus (лат.) — сравнительная степень}}, {{comment|acc.|accusativus (лат.) — винительный падеж}} {{comment|s.|singularis (лат.) — единственное число}}}}'' [[#Аҫпо̃гарӗм|аҫпо̃-гарӗм]], {{lang|lat|equos deglutiens}}, глотающий лошадей.

{{якорь|Аҫрва̃тӗм}}{{razr|Аҫрва̃тӗм}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Ҫру|ҫру]].

{{якорь|Аҫман}}{{razr|Аҫман}} {{=}} ''{{comment|санскр.|санскритский}} {{comment|вед.|ведический}}'' аҫман, {{lang|lat|coelum}}, небо. ''На {{перенос|древне-|перс.|дефис=}}''}}&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>s0z9lh9u9xp0lsqqkzv7iuwgorz93i1</sha1>
    </revision>
    <revision>
      <id>5756081</id>
      <parentid>5756062</parentid>
      <timestamp>2026-10-09T08:00:11Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>KleverI</username>
        <id>1083</id>
      </contributor>
      <minor />
      <origin>5756081</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="14990" sha1="joi5fgupes52ad0z4a9ixpdshpj7xcm" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;1&quot; user=&quot;KleverI&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;&lt;/noinclude&gt;{{ВАР|изъ священнаго растенія [[w:Хаома|Со̃мы]] (''{{comment|Зенд.|зендский}}'' hаома).

{{якорь|Аҫа̃но̃}}{{razr|Аҫа̃но̃}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Аҫа̃н|аҫа̃н]].

{{якорь|Аҫиста̃}}{{razr|Аҫиста̃}}, ''{{lang|lat|{{comment|superl.|superlativus (лат.) — превосходная степень}}, {{comment|adv.|adverbium (лат.) — наречие}}}}'' (''{{comment|собств.|собственно}} {{lang|lat|{{comment|acc.|accusativus (лат.) — винительный падеж}} {{comment|pl.|pluralis (лат.) — множественное число}} {{comment|neutr.|neutrum (лат.) — средний род}}}}'' отъ ''{{lang|lat|{{comment|adj.|adjectivum (лат.) — имя прилагательное}}}}'' [[#А̃су|а̃су]]), {{lang|lat|celerrime}}, очень скоро, быстро, мгновенно.

&lt;small&gt;1.&lt;/small&gt; {{якорь|Аҫта1}}{{razr|Аҫта}} {{=}} ''{{comment|Санскр.|санскритский}}'' аст̔и, ''{{lang|lat|{{comment|m.|masculinum (лат.) — мужской род}},''  os}}, кость. ''{{comment|Срав.|Сравни}} {{comment|Греч.|греческий}}'' {{lang|el|ὀστέον}}.

&lt;small&gt;2.&lt;/small&gt; {{якорь|Аҫта2}}{{razr|Аҫта}}, {{lang|lat|{{comment|m.|masculinum (лат.) — мужской род}}, ''{{comment|n.|nominativus (лат.) — именительный падеж}} {{comment|s.|singularis (лат.) — единственное число}}}}'' [[#Аҫто̃|аҫто̃]], {{lang|lat|nuncius}}, вѣстникъ, {{lang|de|ein Gesandter}}, ''{{comment|Шп.|Шпигель}} По {{comment|Шп.|Шпигелю}} отъ {{comment|кор.|корня}}'' аҫ ''въ {{comment|знач.|значении}}'' идти.

{{якорь|Аҫта̃р}}{{razr|Аҫта̃р}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Ста̃рӗ|ҫта̃рӗ]].

{{якорь|Аҫти}}{{razr|Аҫти}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Ас|ас]].

{{якорь|Аҫту}}{{razr|Аҫту}}, ''{{comment|т.&amp;nbsp;ж.&amp;nbsp;ч.|то же что}}'' [[#Асу|асу]] ([[#Ас|ас]]) {{lang|lat|quid­quid exsistens, res, — exsistentia}}, что либо существующее, предметъ, вещь, — существованіе. ''{{comment|Срав.|Сравни}} {{comment|Санскр.|санскритский}}'' васту ''и {{comment|Р. обл.|русское областное}}'' вешть; — ''{{comment|срав.|сравни}} также {{comment|Санскр.|санскритский}}'' вас, ''и'' ас ''и еще:'' васту ''и'' васу.

{{якорь|Аҫто}}{{razr|Аҫто}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Аҫта|аҫта]].

{{якорь|Аҫтвато̃}}{{razr|Аҫтвато̃}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Аҫтвад̣|аҫтвад̣]].

{{якорь|Аҫтвад̣}}{{razr|Аҫтвад̣}} ([[#Аҫту|аҫту]] {{=}} [[#Асу|асу]], [[#Аhу|аhу]]), ''{{lang|lat|{{comment|adj.|adjectivum (лат.) — имя прилагательное}}, {{comment|f.|femininum (лат.) — женский род}}}}'' [[#Аҫтваити|аҫтваити]], ''{{lang|lat|{{comment|gen.|genetivus (лат.) — родительный падеж}} {{comment|s.|singularis (лат.) — единственное число}} {{comment|m.|masculinum (лат.) — мужской род}}}}'' [[#Аҫтватаҫ|аҫтватаҫ]] ''и'' [[#Аҫтвато|аҫтвато]], ''{{lang|lat|{{comment|acc.|accusativus (лат.) — винительный падеж}} {{comment|s.|singularis (лат.) — единственное число}} {{comment|f.|femininum (лат.) — женский род}}}}'' [[#Аҫтваити̃м|аҫтваити̃м]], ''{{lang|lat|{{comment|d.|dativus (лат.) — дательный падеж}}}}'' [[#Аҫтваитjа̃и|аҫтваитjа̃и]], ''{{lang|lat|{{comment|g.|genetivus (лат.) — родительный падеж}} {{comment|pl.|pluralis (лат.) — множественное число}} {{comment|f.|femininum (лат.) — женский род}}}}'' [[#Аҫтваитинан̧м|аҫтваитинан̧м]], {{lang|lat|rebus sive animantibus abundans, plenus}}, ''{{comment|собств.|собственно}}'' обильный существами, — наполненный живыми существами, {{lang|de|mit Körper begabt}}, ''{{comment|Шп.|Шпигель}}''

{{якорь|Аҫтваитиа˙нhу}}{{razr|Аҫтваити-а˙нhу}} ([[#Аҫтвад̣|аҫтвад̣]]), ''{{lang|lat|{{comment|f.|femininum (лат.) — женский род}}, {{comment|g.|genetivus (лат.) — родительный падеж}} {{comment|s.|singularis (лат.) — единственное число}}}}'' [[#Аҫтваитиа˙нhво̃|аҫтваитиа˙нhво̃]], {{lang|lat|mundus animantium}}, міръ населенный живыми существами, {{lang|de|die mit Körper begabte Welt}}. ''{{comment|Шп.|Шпигель}}''

{{якорь|Аҫтваитинан̧м}}{{razr|Аҫтваитинан̧м}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Аҫтвад̣|аҫтвад̣]].

{{якорь|Аҫтваитиа˙нhво̃}}{{razr|Аҫтваитиа˙нhво̃}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Аҫтваитиа˙нhу|аҫтваитиа˙нhу]].

{{якорь|Аҫтваити̃м}}{{razr|Аҫтваити̃м}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Аҫтвад̣|аҫтвад̣]].

{{якорь|Аҫпа}}{{razr|Аҫпа}} {{=}} {{comment|Санскр.|санскритский}} аҫва, ''{{lang|lat|{{comment|m.|masculinum (лат.) — мужской род}},'' equus}}, лошадь. ''По аналогіи Боппова сближенія {{comment|Санскр.|санскритский}} ''аҫман ''съ {{comment|Славян.|славянский}}'' камень, ''Зендское'' аҫпа ''можно бы сблизить съ {{comment|старо Русс.|старорусский}} ''комонь {{=}} конь. ''На {{comment|древне-Персид.|древнеперсидских}} {{comment|надпис.|надписях}} это слово звучитъ:'' {{опечатка|asba|asba-|О2}}.

{{якорь|Аҫпо̃гарӗм}}{{razr|Аҫпо̃-гарӗм}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Аҫпо̃гаро̃|аҫпо̃-гаро̃]].

{{якорь|Аҫпо̃гаро̃}}{{razr|Аҫпо̃-гаро̃}} ([[#Аҫпа|аҫпа]]&amp;thinsp;+&amp;thinsp;[[#Гара|гара]]), ''{{lang|lat|{{comment|adj.|adjectivum (лат.) — имя прилагательное}} {{comment|comp.|comparativus (лат.) — сравнительная степень}}, {{comment|acc.|accusativus (лат.) — винительный падеж}} {{comment|s.|singularis (лат.) — единственное число}}}}'' [[#Аҫпо̃гарӗм|аҫпо̃-гарӗм]], {{lang|lat|equos deglutiens}}, глотающій лошадей.

{{якорь|Аҫрва̃тӗм}}{{razr|Аҫрва̃тӗм}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Ҫру|ҫру]].

{{якорь|Аҫман}}{{razr|Аҫман}} {{=}} ''{{comment|Санскр.|санскритский}} {{comment|вед.|ведический}}'' аҫман, {{lang|lat|coelum}}, небо. ''На {{перенос|древне-|Перс.|дефис=}}''
|из священного растения [[w:Хаома|со̃мы]] (''{{comment|зенд.|зендский}}'' hаома).

{{якорь|Аҫа̃но̃}}{{razr|Аҫа̃но̃}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Аҫа̃н|аҫа̃н]].

{{якорь|Аҫиста̃}}{{razr|Аҫиста̃}}, ''{{lang|lat|{{comment|superl.|superlativus (лат.) — превосходная степень}}, {{comment|adv.|adverbium (лат.) — наречие}}}}'' (''{{comment|собств.|собственно}} {{lang|lat|{{comment|acc.|accusativus (лат.) — винительный падеж}} {{comment|pl.|pluralis (лат.) — множественное число}} {{comment|neutr.|neutrum (лат.) — средний род}}}}'' от ''{{lang|lat|{{comment|adj.|adjectivum (лат.) — имя прилагательное}}}}'' [[#А̃су|а̃су]]), {{lang|lat|celerrime}}, очень скоро, быстро, мгновенно.

&lt;small&gt;1.&lt;/small&gt; {{якорь|Аҫта1}}{{razr|Аҫта}} {{=}} ''{{comment|санскр.|санскритский}}'' аст̔и, ''{{lang|lat|{{comment|m.|masculinum (лат.) — мужской род}},''  os}}, кость. ''{{comment|Срав.|Сравни}} {{comment|греч.|греческий}}'' {{lang|el|ὀστέον}}.

&lt;small&gt;2.&lt;/small&gt; {{якорь|Аҫта2}}{{razr|Аҫта}}, {{lang|lat|{{comment|m.|masculinum (лат.) — мужской род}}, ''{{comment|n.|nominativus (лат.) — именительный падеж}} {{comment|s.|singularis (лат.) — единственное число}}}}'' [[#Аҫто̃|аҫто̃]], {{lang|lat|nuncius}}, вестник, {{lang|de|ein Gesandter}}, ''{{comment|Шп.|Шпигель}} По {{comment|Шп.|Шпигелю}} от {{comment|кор.|корня}}'' аҫ ''в {{comment|знач.|значении}}'' идти.

{{якорь|Аҫта̃р}}{{razr|Аҫта̃р}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Ста̃рӗ|ҫта̃рӗ]].

{{якорь|Аҫти}}{{razr|Аҫти}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Ас|ас]].

{{якорь|Аҫту}}{{razr|Аҫту}}, ''{{comment|т.&amp;nbsp;ж.&amp;nbsp;ч.|то же что}}'' [[#Асу|асу]] ([[#Ас|ас]]) {{lang|lat|quid­quid exsistens, res, — exsistentia}}, что либо существующее, предмет, вещь, — существование. ''{{comment|Срав.|Сравни}} {{comment|санскр.|санскритский}}'' васту ''и {{comment|р. обл.|русское областное}}'' вешть; — ''{{comment|срав.|сравни}} также {{comment|санскр.|санскритский}}'' вас, ''и'' ас ''и еще:'' васту ''и'' васу.

{{якорь|Аҫто}}{{razr|Аҫто}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Аҫта|аҫта]].

{{якорь|Аҫтвато̃}}{{razr|Аҫтвато̃}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Аҫтвад̣|аҫтвад̣]].

{{якорь|Аҫтвад̣}}{{razr|Аҫтвад̣}} ([[#Аҫту|аҫту]] {{=}} [[#Асу|асу]], [[#Аhу|аhу]]), ''{{lang|lat|{{comment|adj.|adjectivum (лат.) — имя прилагательное}}, {{comment|f.|femininum (лат.) — женский род}}}}'' [[#Аҫтваити|аҫтваити]], ''{{lang|lat|{{comment|gen.|genetivus (лат.) — родительный падеж}} {{comment|s.|singularis (лат.) — единственное число}} {{comment|m.|masculinum (лат.) — мужской род}}}}'' [[#Аҫтватаҫ|аҫтватаҫ]] ''и'' [[#Аҫтвато|аҫтвато]], ''{{lang|lat|{{comment|acc.|accusativus (лат.) — винительный падеж}} {{comment|s.|singularis (лат.) — единственное число}} {{comment|f.|femininum (лат.) — женский род}}}}'' [[#Аҫтваити̃м|аҫтваити̃м]], ''{{lang|lat|{{comment|d.|dativus (лат.) — дательный падеж}}}}'' [[#Аҫтваитjа̃и|аҫтваитjа̃и]], ''{{lang|lat|{{comment|g.|genetivus (лат.) — родительный падеж}} {{comment|pl.|pluralis (лат.) — множественное число}} {{comment|f.|femininum (лат.) — женский род}}}}'' [[#Аҫтваитинан̧м|аҫтваитинан̧м]], {{lang|lat|rebus sive animantibus abundans, plenus}}, ''{{comment|собств.|собственно}}'' обильный существами, — наполненный живыми существами, {{lang|de|mit Körper begabt}}, ''{{comment|Шп.|Шпигель}}''

{{якорь|Аҫтваитиа˙нhу}}{{razr|Аҫтваити-а˙нhу}} ([[#Аҫтвад̣|аҫтвад̣]]), ''{{lang|lat|{{comment|f.|femininum (лат.) — женский род}}, {{comment|g.|genetivus (лат.) — родительный падеж}} {{comment|s.|singularis (лат.) — единственное число}}}}'' [[#Аҫтваитиа˙нhво̃|аҫтваитиа˙нhво̃]], {{lang|lat|mundus animantium}}, мир, населенный живыми существами, {{lang|de|die mit Körper begabte Welt}}. ''{{comment|Шп.|Шпигель}}''

{{якорь|Аҫтваитинан̧м}}{{razr|Аҫтваитинан̧м}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Аҫтвад̣|аҫтвад̣]].

{{якорь|Аҫтваитиа˙нhво̃}}{{razr|Аҫтваитиа˙нhво̃}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Аҫтваитиа˙нhу|аҫтваитиа˙нhу]].

{{якорь|Аҫтваити̃м}}{{razr|Аҫтваити̃м}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Аҫтвад̣|аҫтвад̣]].

{{якорь|Аҫпа}}{{razr|Аҫпа}} {{=}} {{comment|санскр.|санскритский}} аҫва, ''{{lang|lat|{{comment|m.|masculinum (лат.) — мужской род}},'' equus}}, лошадь. ''По аналогии Боппова сближения {{comment|санскр.|санскритский}} ''аҫман ''с {{comment|славян.|славянский}}'' камень, ''зендское'' аҫпа ''можно бы сблизить с {{comment|старорусс.|старорусский}} ''комонь {{=}} конь. ''На {{comment|древнеперсид.|древнеперсидских}} {{comment|надпис.|надписях}} это слово звучит:'' {{опечатка|asba|asba-|О2}}.

{{якорь|Аҫпо̃гарӗм}}{{razr|Аҫпо̃-гарӗм}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Аҫпо̃гаро̃|аҫпо̃-гаро̃]].

{{якорь|Аҫпо̃гаро̃}}{{razr|Аҫпо̃-гаро̃}} ([[#Аҫпа|аҫпа]]&amp;thinsp;+&amp;thinsp;[[#Гара|гара]]), ''{{lang|lat|{{comment|adj.|adjectivum (лат.) — имя прилагательное}} {{comment|comp.|comparativus (лат.) — сравнительная степень}}, {{comment|acc.|accusativus (лат.) — винительный падеж}} {{comment|s.|singularis (лат.) — единственное число}}}}'' [[#Аҫпо̃гарӗм|аҫпо̃-гарӗм]], {{lang|lat|equos deglutiens}}, глотающий лошадей.

{{якорь|Аҫрва̃тӗм}}{{razr|Аҫрва̃тӗм}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Ҫру|ҫру]].

{{якорь|Аҫман}}{{razr|Аҫман}} {{=}} ''{{comment|санскр.|санскритский}} {{comment|вед.|ведический}}'' аҫман, {{lang|lat|coelum}}, небо. ''На {{перенос|древне-|перс.|дефис=}}''}}&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>joi5fgupes52ad0z4a9ixpdshpj7xcm</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Петля (Милицына)</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1231070</id>
    <revision>
      <id>5755994</id>
      <parentid>5755919</parentid>
      <timestamp>2026-10-08T18:50:27Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <origin>5755994</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="18286" sha1="o1jcyp4d2jmmkzgcapxpm7h92yhv9nl" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = [[Елизавета Митрофановна Милицына]] 
| НАЗВАНИЕ              = Петля
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1926
| ИСТОЧНИК              = Петля. Ростов-Дон: Севкавкнига, 1926.
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИЦИТАТНИК          = 
| ВИКИНОВОСТИ           = 
| ВИКИСКЛАД             = 
| ДРУГОЕ                = 
| КАЧЕСТВО              = 4 &lt;!-- оценка по 4-балльной шкале --&gt;
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-Russia-expired
| СТИЛЬ                 = text
}}__NOEDITSECTION__
=== Петля ===
Здорово толканула революция Кузьму Петровича Чапыркина, дала ему такую „чекушку&quot;, от которой он и по-сейчас ещё не отчешется и ходит словно в синяках... На что был крепок, не признавал чужого горя, чужих слёз, а в ту пору не выдержал, „расплескал сам себя&quot; и выронил, было, своё нажитое, крепко зажатое в кулаке, стиснутое где-то в самом сердце. Увели красные черти со двора добрых коней, выгребли яму с хлебом — роздали голытьбе, его в кулаки втесали, наложили контрибуцию. Думали — задушили, ан нет, отрыгнул опять.

Подвернулись голодные года — кто умирал, а он наживал — вернул всё с лихвою.

Промелькнули в памяти бледные, опухшие лица женщин, чьи шёлковые платки, юбки и холсты лежат в его кованных сундуках; промелькнули умирающие дети, старики и громадные мужики, ползающие перед ним на коленях; почудился протяжный, многоголосый стон...

— Дурак раздаёт, — погладив пегую бороду, сказал Чапыркин, — а умный берёт; дурак проживал, а умный наживал.

— Ты с кем это? — спросила хозяйка, сидевшая на сундуке и пахтавшая масло.

Он взглянул исподлобья на её расплывшиеся бока, как тесто оттянувшиеся груди, колыхающиеся под ситцевой кофтой, и сердито сказал:

— Про себя это я.

Покосился на двор, где над сараем, крытым железом, стояли: жатка, сеялка, плуги, телеги на железном ходу, бревна, сваленные у рубленого забора,— всё, что взял он у умирающих в голодный год; вспомнил и коров, лошадей, да не каких-нибудь, а заводских; перелетел взглядом через соломенные крыши села — на бугор, где вертелся его ветряк... Мутные глаза полузакрылись толстыми веками, по толстым губам пробежала, как лиса, мотнув хвостом, хитрая улыбка и юркнула куда-то в заросли пегой бороды:

— Хотели меня „товарищщи&quot; с копыльев сбить, да никакая вага не взяла!

— Ты это про што? — отозвалась хозяйка.

— Да всё про „товарищщей&quot;, всё нас пересамить хотят, на советский шпиль поставить.

— Видно, хто с чем зародился, с тем и умрёт, — облизала жирные пальцы хозяйка.

— Они коло нас ещё почешутся, — подмигнул хозяин: — Пусть-ка возьмут теперь с меня продналог: сыновей-то всех поделил, только по лошади досталось, а двоим только по корове — в безлошадные попали. Хе-хе-хе... На бумаге поделились, а жить будем вместе, теперь так делают. Лошади и коровы племенные... пусть беднота платит за своих кляч, как за две десятины, а мы не только не платим, а ещё и премии берём.

— Не телок, рукав не жуёшь, — ласково кинула хозяйка, оглядывая сытую коренастую фигуру хозяина, одетого в чортову кожу.

— В люди ни за чем не ходим, — самодовольно сказал он ,— а люди к нам идут... Из наших рук ничего не вырвется, не беспокойси!

Он захватил кусок бороды в рот и выкинул:

— Земли государственные снимаем мы, опричь некому, „лишние души&quot; — опять наши... И так торги подводим, што почти задарма достаются: за углом сговоримся — все заживные, „подлокотников&quot; найдём, они на торгах цену дают, а мы молчим, за ними и остаётся, а мы засеваем.

— Видно, своими умыслами сильно ворочаете, коли удаётся вам пролетарию провести, — смеётся хозяйка.

— Опять школа: ремонт ей нужен, у бедноты денег нет поправлять её, к нам: „Дайте, наши дети неучами остаются&quot;, —  а мы стоим да посмеиваемся:

— Што-ж, мол, „товарищщи&quot; вам не помогут?

— У них самих нет.

— А-а-а, знать, теперь мы вам понадобились!

— Ведь и ваши дети учиться в школе будут.

— Это без закона-то божьего? У нас хватя, мы их и по домам обучим. Так и быть дадим денег, но только под луговую.

— Да, ведь, этак нам придётся скотину сокращать, — нам корму не хватя.

— Смотрите сами.

— Попрыгают, попрыгают округ нас, как черти коло заклятой черты, — смотришь — сдались, отпарсачили двадцать десятин лугу.

Опять юркнула в бороду хитрая улыбка...

— Опять, лесом кто подживается? Беднота, пока бегамши по дворам, пилы да топоры насберёт, мы уже в лесу весь „любок&quot; попилим и по домам развезём... Семянные ссуды, опять, и комиссия, и то, и сё; впустим в комиссию своих и получим по восемь пудов на лошадь овса, а бедняки по два пуда. Опять, землю снимаем и ей торгуем...

Хозяин встал, расправил ноги, упёрся, крякнул, словно поднимал и осаживал мешок с зерном, и сказал:

— Им с нами тягаться трудно!
{{---|width=5em}}
Разыгрался погожий денёк, хлещет солнцем, словно золотыми снопами кидает... Смеются лохматые крыши... беленькие хатки, кудрявые ветлы...

— На сходку, на сходку! — звенит ротастый Терешка, заглядывая весёлыми, как зайчики, глазами в тёмные хаты.

— Тётка Дарья... дядя Панфилыч... беспременно, што-б все... на сходку, на сходку!..

К окну Чапыркина приплюснулся круглый нос.

— Чево ты глотку-то раззявил?

— На сходку, дяденька Кузьма!

— Не глухой!.. Собранья, сходки, лекции, што-б вас задавило совсем! — бурчал Чапыркин, надевая крытую поддёвку.

— На сходку, на сходку! — звенел Терешка, пробегая дальше.

— Глянь, понеслись уж лоскуты, — заглянул в окно Чапыркин, — раньше боялись и рот раскрыть, а теперь — „по существу дела&quot; слово просят; раньше только „когокать&quot; могли, а теперь, оратели, как понесут, так уши просвистят... Не што-нибудь, — международное положение поднимут, во всём копаются, пристанут к тебе, норовят всё нутро из тебя повытрясти, никак от них не отчитаешься, не токмо мы, они нам теперь буки забивают...

— Высотятся, — отозвалась хозяйка, — смело поступают, не глядят, што на тебе одежа суконная, свои лохмоты ценят...

— Ну и вре-е-мечко! —тянет Чапыркин: — вяжут тебя по рукам и ногам!

Он расчесал пятернёю пегую бороду, натянул картуз и, сказав „пока&quot;, вышел со двора.

По улице, не спеша, переставлял ноги, как человек „почётный&quot; и в сапогах которого не менее, как по пуду веса.

У сельсовета собралось много народа... На брёвнах возвышается над толпою кучка красноармейцев, члены ячейки шутят с мужиками, бабами. Солнце играет на бритых лицах, алеют звезды, полоски нашивок... Оно забралось в кудлатые мужицкие головы и бороды, ветерок раздувает бабьи платки и коротайки.

— Развело правительство эту пролетарию! — шипит Чапыркин, осматривая рваные свиты, , латаные в несколько слоёв штаны: — И до того её балует, до того балует што и конца , нет, и, ежель это так. и дальше продолжится, плохо будет: на взнузданном коне способнее и ездить, а невзнузданный, он тебя сбросит.

— Ну, погоди, мы им укорот дадим, — роняет через толстые губы сват Косуркин, — мы их утяпаем. Если за нами середняк пойдёт, мы на него влияние имеем, нас большинство будет.

— Э, ребята! Собранья-то хороша, — слышатся разговоры: —Глянь, как посещать стали, большой антирес проявляют.

— Пора... давно пора!

— Надо призидиюм выбирать...

— А то как-жа!

— Понатаскались по фронтам-то, — рассматривает бритые лица Чапыркин, — отсмолили глотки, отточили языки на дехретах... А-а, меня увидали, взяли на мушку. Ну што-ж, я не один, как пуп на животе, нас тут много! — роняет он в бороду: — Митряшкин так и кольнул взглядом, норовит все черева у тя повытаскать да собакам побросать... И Сенька Шкворень тут и Голиков Павлушка — все „ухобаки&quot;; как какая добычная вещь попадётся в руки, так и стараются выбить...

Сход гудит, то стихая, то поднимаясь в криках... Выбирают президиум; на крыльцо тащут стол под красной скатертью.

В президиуме батрак и три красноармейца.

— Товарищи! Граждане! Посмотрим вокруг, што у нас творится в селе, — забасил Митряшкин, — посмотрим, как у нас тормозится советское строительство жизни. Мы видим всюду разлад... кулацкий элемент организован, он проникает всюду, он и в кредитном товариществе, и в комитете взаимопомощи, он забирает в свои руки просорушки, мельницы, арендные земли и так далее, а мы стоим и смотрим; надо бедноте организоваться, прокладывать себе дорогу!

И только дошёл он до торгов, до „лишних душ&quot;, до семенной ссуды, — что-то будто ухнуло, плесканулось, словно плотина прорвалась и понесла... Выскакивали из толпы вдовы и кричали о „непашах&quot;, об украденных у них землях. Выходили батраки, ушитые в несколько слоёв заплатами; беспризорные, у которых за бесценок скупили имущество...

— Мы были на фронтах, — кричали красноармейцы, — а тут кулачье лучшие места захватило, а мы переселяться теперь на край села должны!

И, казалось, поплыли в этом бурном словесном потоке „лишние души&quot;, обманные торги, обманные переделы, несправедливо розданные семссуды, лес, который натаскали себе за взятки богатеи, и школа, за которую отдали им 20 десятин луговой... Проплыли пред сотнями горящих глаз: усатое правление расторговавшегося кооператива, председатель комитета взаимопомощи, поевший половину фонда, голодные года, кованные сундуки, трупы умерших от голода...

— Давай Чапыркина сюда! Где он? — кричит кто-то.

Чапыркин оседает, словно опускается на дно.

— Объединяйтесь, — долетают до него отдельные слова, —боритесь, воспитывайте в себе гражданственность... Скоро перевыборы: выбирайте новое правление в кредитное товарищество, другого председателя в сельсовет...

Чапыркин безнадёжно машет рукой и ныряет в толпу; выплывает он к амбарушкам и, как побитый, волочится по задам ко двору.

— Ну, хозяйка, — отдуваясь и отряхиваясь пыхтит он, — нагорело нам всем от пролетария! Такую отходную отслужили, што и передать нельзя... Дележи наши считают подложными и хотят у нас обратно лучшие места отобрать, где мы для вида срубчики поставили.

Хозяйка с укоризной взглянула на образа, переставшие источать милосердие на богатых, и сказала:

— А ты говорил, вы их „утяпаете&quot;, вот-те и „утяпали&quot;!

— Накопировали нас на собраньи и постановили так, што теперь долго не надышешься... Ячейка, красноармейцы, вдовы, батраки и даже середняки, которые раньше за нами тянулись, — все соеденились против нас. „Очищайте, — кричали, — территорию, у вас кулацкие души, и никакого размаху мы им не дадим&quot;!

Чапыркин окинул тоскующим взглядом своё нажитое и, свесив голову, сказал:

— Не жизня, а петля!
[[Категория:Рассказы]]
[[Категория:Проза Елизаветы Митрофановны Милицыной]]</text>
      <sha1>o1jcyp4d2jmmkzgcapxpm7h92yhv9nl</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Встреча (Милицына)</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1231072</id>
    <revision>
      <id>5755995</id>
      <parentid>5755918</parentid>
      <timestamp>2026-10-08T18:50:50Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <origin>5755995</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="15376" sha1="5xcuyli9evts8yo9n17g5ovu61iqc77" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = [[Елизавета Митрофановна Милицына]] 
| НАЗВАНИЕ              = Встреча
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1926
| ИСТОЧНИК              = Встреча. Ростов-Дон: Севкавкнига, 1926.
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИЦИТАТНИК          = 
| ВИКИНОВОСТИ           = 
| ВИКИСКЛАД             = 
| ДРУГОЕ                = 
| КАЧЕСТВО              = 4 &lt;!-- оценка по 4-балльной шкале --&gt;
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-Russia-expired
| СТИЛЬ                 = text
}}__NOEDITSECTION__
=== Встреча ===
С холмистых линий вешней парящейся земли, из сёл и затерянных в логах деревушек сходился на большую дорогу народ.

Сходился не скорбный с почерневшими лицами, с палочками и сухариками, как на поклонение к „угоднику&quot; не нёс за сотни вёрст нестерпимую обиду, капли горьких слез, тяжесть беспросветной доли. Не встречать шёл „чудотворную&quot;, что ходила по богатым сёлам, по богатым людям; не полз, не приседал он, чтобы „заступница&quot; прошла над его тёмными головами. В смуте и трепете не бросал гроши, откупаясь от лютых бед. Не кричали тут монахи: „жертвуйте, жертвуйте!&quot; Не записывали жирные в толстые книги на вечный помин.... Не реяла над народом смерть, скорая избавительница от мук жизни, — широкая в небесных селениях, где гуляют мёртвые.... Не вопили тут калеки, привезённые в ящиках и тележках, гноящиеся, выжженные тьмою, искорёженные ею, стянутые своими жилами, затоптанные, брошенные людьми.

Сходился народ с красными знамёнами встречать не „чудотворную&quot;, а первый трактор, идущий со станции в село Колдыбаевку.

Выписали трактор не зажиточные в своё машинное объединение, а голытьба села Колдыбаевки, отделившаяся от зажиточных, отрезавшая себе землю к одному краю, соединившаяся в сельско-хозяйственный коллектив.

Стоят тощие безлошадники, тёмные, как их заплатанные зипуны, испитые вдовы в ветхих панёвках, старики с толстою мозолистою кожею на руках,— стоят, смотрят вдаль. Нетерпеливая молодёжь ушла на станцию.

Вышли и зажиточные,— посмотреть на недавних неоплатных должников, которые оказались теперь хозяевами трактора.

Брали зажиточные до этого исполу землю у бедноты, но хорошо её обрабатывать им расчёта не было; хлеба у них и своего много, а им выгодней в вечной кабале людей держать. Соберёт бедняк хороший урожай — его не докличешься, а голодного от порога не отгонишь, на всякую работу из-за куска хлеба набивается. Где уж тут при таком урожае удобрить поле, лошадь завести; последнюю коровёнку продаёт. Смело снимали зажиточные землю в госфонде: просо полоть, рожь и сено убирать, молотить, пахать,— всё беднота делает, да ещё накланяется, да ещё спасибо наговорит.

Зажиточных в селе третья часть, кулаков и совсем немного, но спутали они бедноту, выбиться не может.

Боится беднота на выборах голос против подать,— хлеба не дадут, обрабатывать не поедут, и проходят засильники в сельсовет, в кооператив, в комитет взаимопомощи.

У вдов и сирот землю запахивают... Наливает рожь, а кто засеял — неизвестно; приедут в ночь, уберут и свезут.

В комиссию по отмерке земли кулаки своих пропустят, а те и намеряют много лишков,— всё в руки богатых идёт и с сельсоветом делятся, где их же шуринья и кумовья сидят, а вдовам в самом дальнем поле „непашь&quot; отрежут.

Придут они, покричат, покричат над „непашью&quot;, как над покойником: куда-ж идти, как не к зажиточному,— у него лошади и плуги.

— Бери землю, пользуйся.

— Два года посева — мои, третий твой.

— А два года што с малыми детьми буду есть?

— Это твоё дело.

Отдают им вдовы и из третьего года, а сами бьются, кусок в кусок колотят. Ткут и прядут горюхи на зажиточных, а им того и надо.

Поглаживали зажиточные бороды, в честные почётные люди грабялись, слово скажут, себя не расплескают, а беднота буравится, колемытится, друг на друге свой голод, свои несчастья вымещает....

Вот и трактор на гору поднялся и весь, как на ладонке, виден.... Всё ближе и ближе идёт.... урчит.

— Кормилец наш! — кидается к трактору беднота, осматривает со всех сторон, гладит руками.... некоторые плачут....

За шоффера — Егор Ржаных правит. Лицо смуглое, бритое, новое лицо, словно не родился Егор в селе Колдыбаевке, не жил в гнилой завалюшке.... грязный, оборванный не выпрашивал слезовых кусков и не бросали в него, как каменьями, жёстким словом — „бог подаст&quot;.

Высоко поднял Егор голову, широкую грудь вольному ветру подставил; натруди орден „Красного Знамени&quot;: за заслуги революции награждён.

Острым взглядом, как косой, подкашивает, только не кричит: — долой богачей с дороги, беднота идёт!.. Не та беднота, что стояла перед вами без шапок, закупленная, запуганная, сивухою отравленная... Не ваши тут подлокотники, во всех драках и кулачных боях телохранители... Идёт другая—организованная, сознательная сила!

К трактору две телеги прикреплены, зелёными ветками убранные; на телегах старики важно так сидят, в руках зелёные ветки держат.

С почётом везут стариков, поротых когда-то в волости, битых становыми и урядниками, побывавших в ссылках и тюрьмах в первую революцию.... Это у них, теперь торжественных и улыбающихся, враг белый, проходя через село, разорил дворы, отобрал хлеб и скотину, повешал на церковных воротах их сыновей.... мучил их, сжигал живьём, убивал в избах при родителях. У других погибли сыновья на фронтах, оставили сирот на стариков....

— Трактор нам несёт громадный сдвиг,— доносятся слова Егора Ржаных,— он несёт нам объединение, которое поднимет наше упавшее хозяйство.

— Ура! — кричит беднота и машет шапками....

— Пусть не радуются,— косясь из-за широкой скулы на трактор, бурчит Ермил Богомолов,— пропадут и с трактором, последних коровёнок со двора сгонят....

— Товарищи! Трактор съютит нас в одну семью, даст нам великую радость в трудовой сплочённости!

— Ура-а-а!...

— Пусть, пусть попашут,— отливая на солнце рыжею бородою, подмигивая на трактор, смеётся Илья Коркунов,— а мы засевать будем....

— Не болейте об нас, правительство нам семян даст,— словно подпаливает горячим взглядом рыжую бороду Коркунова высокий тощий Метелкин.

— Правительство?.. подставляй мешок.... ничего не получите, к нам придёте.

— Мы, к вам!

Метелкин меряет взглядом обширный живот Коркунова, набитый блинами и ветчиной.

— Как бы тебе масляницу не пришлось кончить!

— Ну-у?

— Верно, говорю, наш трактор просо толочь будет.

— Кишка тонка с нами тягаться.

— Выдержим....

—- Вот попомни моё слово: вверзятся они в яму вместе с трактором—кивает Ермил носом, на подобие клина вбитым в широкое плоское лицо,— туда же, лезут, лоскуты.

— А всё Егорка Ржаных.... От него все огни засияли, всё село перекрутил,—сердито кидает Коркунов,— вишь встал, руки размахнул, похоже всю землю под себя подграбить хочет... большевик проклятый!...

— Лёг, как большой камень середь нашей дороги, никакими вагами не сдвинешь.

— Перетащить бы его на свою сторону, в наше машинное объединение.

— Пробовали... Даже помогу сулили... Не пошёл: „Не предатель я,— говорит,— бедноты&quot;.

— Коляный чёрт!

— Мне,— говорит,— вольготнее с ними, они скорее вас вперёд уйдут, у них не мёртвая машинная спайка, а живая.

— Десять десятин земли уже сняли,— завистливо косится на зелёный поезд Поликарп Быхтеев,— травой суданкой засевать собираются, подсолнухами и просом; это всё на уплату за трактор пойдёт, и рассрочили им плату до 28 года. Мельницу исправляют, просорушку, чтоб и зимой у них трактор без дела не стоял...

— Будем,— говорит,— брать за пахоту с богатых 10 рублей, а с бедноты по три с полтиной...

— Теперь и земли никто нам исполу не отдаст.

— И не думай...

— Погодь... Как прихлопнет их неурожаем, все скрючатся, а нам голод не страшен, мы через него опять наживёмся.

— И трактор отдадут, только дай хлеба.

— Будут жрать дохлятину...

— Приползут к нам на коленках...

— Товарищи! Вот она перед вами земля!— протягивает руки к простору Ржаных, — она ждёт от нас творчества, она ждёт от нас великой любви... Идём же к ней не жадными одиночками, собственниками, высасывающими из неё все соки, изрезавшими её на чересполосицы, засорившими её сорняками, изранившими её оврагами, изрубившими её леса,— идём коллективом с единой волею!..

— Высоко залетел, крылья обобьёшь,— слышатся шипящие голоса.

— Безбожник, всю молодёжь супротив веры натрапил.

— Большое влияние имеет.

— Взять бы его на испуг.

— Прищучить где-нибудь, да помять бока, а то голосист больно.

— Вперёд, вперёд, товарищи, к новой жизни и знанию!..

Реют красные знамёна, ликует вешняя земля, дышет волнообразными плоскогорьями; дышат вместе с нею широкие мужичьи груди, улетают взгляды в пространство зеленеющих озимей.

Урчит трактор, убранный ветвями, увлекая за собою народ.
[[Категория:Рассказы]]
[[Категория:Проза Елизаветы Митрофановны Милицыной]]</text>
      <sha1>5xcuyli9evts8yo9n17g5ovu61iqc77</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Бабья дорога (Милицына)</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1231073</id>
    <revision>
      <id>5755996</id>
      <parentid>5755917</parentid>
      <timestamp>2026-10-08T18:51:24Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <origin>5755996</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="26077" sha1="187wwmkcz2olkvt60oz1k3mxqj8ko8i" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = [[Елизавета Митрофановна Милицына]] 
| НАЗВАНИЕ              = Бабья дорога
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1925
| ИСТОЧНИК              = Бабья дорога. Краснодар : тип. «Буревестник», 1925.
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИЦИТАТНИК          = 
| ВИКИНОВОСТИ           = 
| ВИКИСКЛАД             = 
| ДРУГОЕ                = 
| КАЧЕСТВО              = 4 &lt;!-- оценка по 4-балльной шкале --&gt;
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-Russia-expired
| СТИЛЬ                 = text
}}__NOEDITSECTION__
=== Бабья дорога ===
Любила молодая Веруха молодого Илюху, не насмотрится: и в глазах-то у него вешние всполохи, и чёрные размашистые брови, как крылья, и высок-то он, стволен да гибок...

Брачная поветка среди навозного двора лучше всех кирпичных связей; корова не мычит, а в трубу играет, овцы не овцы, а что-то особенное, старая лошадь тоже дорога: Илюшка мальчонком на ней в ночное ездил, пахать учился. Курочки пеструшки-веселушки. Весь двор: сарай и плетни, — всё будто родное стало. Прялка и стан веселят: Веруха на них топкие холсты прядёт да Илюшке рубашки шьёт — водит его в будни, как в праздники.

Свёкора со свекровьей почитает, ну и они её завсегда повышают, словно вот в макушку целуют.

Дедушка Ефрем, словно связанный, спеленатый старостью, узорчатые лапти ей плетёт, ребятишки за ней следом бегают....

Выйдет Веруха на улицу — белые хатки из-за подсолнухов и высокой мальвы на неё приветливо смотрят, плетни вдоль улички бегут, вишняк молодой сдерживают.

Милы Верухе вишнёвые цветы, в этих цветах она и венчалась. Знает все, как она Илюшку любит: холмы, покрытые хлебами, ручей внизу, заросший камышом, живой мосток из двух слежек, переброшенный с берега на берег; знают тихие вербы, белые облачка, плывущие над белыми хатами, и степной ветер, что заставляет улыбаться её широкою степною улыбкой.

Почти совсем не говорят молодые: за них говорит всё кругом и так красиво, что в простых словах того не передашь; глянут только друг на друга — и всё понятно. На огороде вместе работают; картошки из-под земли сулят уродиться, веселят огурцы, тыквы, подсолнухи ботеют, масло дадут, а степь, куда ходили они траву глядеть, закидало цветами, залило медвяными запахами.

В лесу были — берёзки, высокие да белые, плакучими ветвями им махали, дубы что-то шептали, сосны золотые, зелёные ели синеватою дымкою окутывались, — и всё это заключалось в одном слове «Илюшенька».

Не нахвалится свекровь своей молодой, когда стоит за воротами с другими старухами: и в поле-то, и в доме-то, — везде Веруха хороша, на всякую работу гожа.

Стоит Веруха на душистом стогу в алой юбке, поле — полем, рубаха на ней миткалевая, на голове синий платок. За красной юбкой розовыми грядами облака залегли, над головою степной коршун парит. Ловко подхватывает она сено, что Илюшка ей на вилах подаёт...

— Посмотрю я на вашу молодую, — говорил рыжебородый дядя Савел, — горит у неё в руках всякая работа.

— Не сглазь, Савелыч, и так мужики её тут глазами сожрали, — отвечает свекровь, опасливо озираясь на зелёный луг, усеянный народом.

— Знать она вам мила, — улыбается краснощёкая Устеха, вытирая потное лицо концом белого фартука.
{{---|width=5em}}
Запели осенние ветры печальные песни, зашумела солома на крыше, завыла непогода в трубе.

Прядёт Веруха, тянет тонкими пальцами тонкую нитку, и снятся ей наяву светлые сны: плывут облака над степью, блистают росы, купая белые кашки и золотую медвяницу.

Лежит Илья на печи рядом с дедом и оба тоскуют: дед смерти ждёт, Илья жизни, но не этой, где скрипят самопрялки, не давая спать, где надоедливо сверещит под печкой чурюкан, где над головою посреди хаты висит полка, а на ней лежит чёрный хлеб, а тоскует о другой жизни, где шумит и бьётся город... Хочется Илье быть человеком учёным, разворотливым, чтобы мог он воспользовать свой интерес, и он косится на дедушку, который зажился, на ослабевшую мать, на грыжу отца, на детей, которых нарожали без расчёта.

Уеду, — думает Илюха, — как никак, можа собьюсь, буду служить в совете, а то и в городе.

Веруха внесла ржаной сноп, постлала его около судницы, свалилась сама. Слез Илюха с печи, лёг рядом, шепчет:

Скоро мне на повторную идти, я в деревню не вернусь, может какие курсы или должность найду, а ты, Веруха, покамест поддержи хозяйство. Старики слабые, дети ещё к работе не подошли — на тебя вся надежда.

Ты учиться будешь, а я тёмной останусь; разве я тебе мила буду?

Не бойся, не брошу, — только развяжи мне руки.

Долго говорили молодые.. Поплакала Веруха, но согласилась отпустить Илью. На другой день проводила его за околицу.
{{---|width=5em}}
Работала Веруха не покладая рук; она и пашет, она и косит, и дрова из леса возит. Раздалася баба от работы, закорявилася, что твой мужик.

Неурожай постиг, а об Илье слуху нет.

Продала Веруха свои наряды, купила кормочку скотине. Свёкор овчишек спустил — продналог заплатил.

Завыли опять осенние ветры. Сели бабы опять за холсты. Третий холст отпряла Веруха — первое письмо от Илюхи пришло, пустое какое-то, без поклонов, без упоминаний о скотине, не то учится, не то служит где, — ничего не поняли. Отпряла ещё три холста — пришло второе письмо: сулится к весне домой.

Опять покрылись пухом тихие вербы; над белыми хатками поплыли белые облака; размякла, растворожилась земля..

Пришёл Илья, глянули и еле узнали: глаза «чужие, под носом вместо усов черный щипок, одет с чеканчика.

— На налог не прислал, — подумал отец, — а чего эти пузыри-то на штанах стоят, да и сапоги тоже?..

Старики стеснялись не то своих заплат, грязных ребятишек, не то сыновьей щегольской одежды.

Мать суетилась, кидаясь из угла в. угол, старенькая, истаявшая от голода, старалась она загладить и этот голод, и то, что подметила в сыне.

Веруха молча стояла у печи, всматривалась в новое лицо мужа, прислушивалась к его голосу.

— В Епо место обещали и в сельсовете, — сказал Илья.

— Ну, — обрадовался было отец, хотел сказать, что теперь поправится, а то изветшали совсем: но глянул на сына и осёкся, на что мы ему! Ещё отделится, отойдёт, а то и вовсе землю бросит; земля, она пот любит да горб, а сын, видно, ищет где попрохладней.

— Беспременно знакомые у него есть, — думает Веруха: — иначе с чего бы он на меня не смотрел?..

Боится старик спросить, где сын. был, что делал, а сам он не говорит.

Убрала Веруха посуду, вымела избу и пошла в поветь. Ждёт Илью.

Часа через два скрипнула дверь, вошёл, лёг рядом под дерюжку.

Не приветил её тем словом, которое напомнило бы о лесе, о цветущей степи, о вешней земле, о душистом стоге, где стояла она в алой юбке — поле-полем, и где Илья, тёмный от загара, в расшитой рубахе метал ей сено.

— Почему со мной он сразу не порывает? — думает Веруха, прислушиваясь к сердцу, которое тревожно сжимается; — ему моя сила для хозяйства нужна, будет теперь меня водить да обманывать: «баба, мол, тёмная, безграмотная — всё стерпит». Встали перед ней образы женщин: выгнанная Елена с ребёнком, Арина, муж которой написал своим родителям, чтобы её не было к его приезду, свекровь выкинула на улицу её постель; вот нищая Степанида, ходившая по окружным деревням с троими детьми в то время, как муж жил с другою бабою в той избе, на которую Степанида положила полжизни... Долго думала Веруха, не могла спать.

Занималась заря. Над Камышевой крышей повети, вся в цветах склонилась черёмуха. Веруха отодвинулась от Илюхи, который показался ей чужим человеком.
{{---|width=5em}}
Пристроился Илья секретарём в сельсовете, снял на селе квартиру и почти перестал показываться домой.

Работала Веруха, из сил выбивалась и несколько раз стариков словами ополыхивала: — взяли даровую работницу и едут все на её шее, не слазят.

Заплакала свекровь, а за ней и Веруха, а по. том скрепи та своё сердце и зажала губы на целую неделю.

— Похоже, не легко ей даётся разлад с Илюшкой, — думала свекровь: — сохнет баба день ото дня, на себя непохожа.

Стали слухи метаться: Илья с кулачьём дружбу завёл, туда только и ходит, где попить, погулять можно. На бедных не смотрит — ему некогда. Прошение пишет за приношение и подписи не даром кладёт. Богатые самогон варят — им ничего, а бедный попадётся, с председателем вместе в тегулевку тянут. Кулачье у вдов да сирот землю запахивает, а они и концов не найдут. Ходят гуськом из комитета бедноты и из сельсовета по пирушкам, а народу это — по сердцу нож. Да и многое другое доходило до Верухи.

— Брось ты эти грязные дела полностью, — говорила Веруха мужу, пронизывая горячим взглядом его опухшее, красное лицо.

— Замолчи, не до тебя, — отвечал он, опуская голову.

— Зачем я тебя отпускала учиться? Взятки-то и неучёному можно брать.

— Ну, ну, ты знаешь — потише.

— Ты рожь на газеты сбирал, а газет нет, — стало-быть, ты сорвач.

— Ты — сидела и сиди, а не то, я тебя усажу сам.

—- Свобода тебе видно в иго идёт, — кричала Веруха, — народ в труд влился, а ты в пьянку, намохлычился не хуже тех, кого из советов повыбрасывали, не знают теперь, куда от мужиков глаза деть. Смотри теперь мужики-то не прежние, так тебя подыграют, что ты пороешь носом.

— Раз и навсегда предупреждаю: рот на распашку не держи, слышишь?...— угрожающе заглянул Илюха в горящие глаза Верухи.

— Если не бросишь ты этих делов, я с тобой развожусь... Довольно.

Илья хлопнул дверью и зашагал по дороге в село.

— Ты бы как потише с им, — сказал отец, встретив её на пороге; — а то прогонит тебя, нам плохо будет.

— Прогонит в одни двери, а она в другие войдёт, — утешала свекровь. —  Вон Гуськова молодая, так и отбегалась: выгонит её из избы, а она в ригу, дня через два опять в избу. Надоело ему гоняться за ней — живут.

— Ну, а я на это не согласна. Поди-ка, матушка, сама подои корову... А я в школу иду... Вот этим оружием, — выхватывая из-за пазухи букварь, крикнула Веруха, — я всю их спайку разобью и себе дорогу проложу.

— Што-й-то у вас переполох какой-то? — тревожно спросил дед, свешивая с печи белую голову; — ай скотине что попритчилось?..

— Не е... сноха на дыбки поднялась, с Илюхой что-то не заладили.

— Не минуло, видно, и нас, — почесал дед высохшую грудь с медным крестом: — видно — к тому подошло.

Пошли бабы в культпросвет, переделанный из бывшего трактира, пошла с ними и Веруха спектакцию смотреть. В зале за баб от Илюхи пряталась, и когда танции открылись, в толпе стояла, смотрела. Подхватил Илюха под спину маленькую пухлую барышню на высоких каблуках, бывшего лавочника дочь, и пошёл с ней.

— Отбивает твой-то её вон у того жирного, на купчика похож, — это бывший агент, — шептала Верухе краснолицая Дарья.

Веруха окинула взглядом завитую чёлку, перевязанную голубой лентой, голубые глаза с поволокой, маленький носик, тяжёлую челюсть и подумала: — вот они на кого, взятки, идут. — А кто вон, тот, высокий? — спросила она.

— О, голенастый-то ? Фельшер, — ответила Дарья, — это он к больным сроду пешком не пойдёт, хуш рядом, а присылай лошадь, а знамо, какие у бедного лошади, и лекарства никакого нет, ежели с парадного хода в аптеку прийти, а с чёрного хода есть за десяток яиц или масла.

— А вот тот — глаза мутные, лицо прыщавое?

— О, этот то?.. Мироеды были, а теперь в кредитке кассиром; пять братов их, все пристроились, имущество за революцию сберегли; другие-то разорялись в голод, а они нажились.

— А вот, в уголке белёсый человек стоит, улыбается?

— Савушкин, из волостных писарей, это он тебе всё улыбаться будет — мягко стлать, да спать будет жёстко; в волисполкоме секретарём служит, «маслается» ко всем и, улыбаясь, всё к рукам тихонечко подбирает, сады снимает, земли запахивает, взятки берет — на. всё горазд. На вид скажешь — душа человек, а на деле вреден.

— А вот и комсомол! — кивнула Веруха.

— Где власть-то настоящая, советская, там и комсомолу хорошо. Ну, а тут он только чахнет.

Мимо проносились барышни, появлялись и исчезали лица упитанных членов Епо, которые были накануне краха. Улыбаясь, выплыло плоское лицо председателя комитета взаимопомощи, который один поел сто пудов ржи, за ним показалось угрюмое лицо зав. земотделом, пред которым стояли часами вдовы, жалуясь на неправильные запашки. Мелькнуло простое, энергичное лицо новой учительницы, — уждюже понятно она всё рассказывает, — думает Веруха, — что до нас было, что есть и что будет.

— А ведь чуть-чуть не из мужичек, — заметила Веруха вслух.

— Кто? — отозвалась Дарья.

— Да учительница новая.

— Крестьянка и есть, только дюже наученая.

— А вон и наша делегатка Федосовна со съезда советов приехала.

— Эта скажет, громобой баба, не надышатся теперь все эти контрики и твой Илюха с ними: скоро эта ихняя заводиловка кончится.

— Взятки, пьянки, грубости всё выметут...

— Да, как подучатся бабы, да ворвутся, да пройдут свою постать, так много сора выпалят.
{{---|width=5em}}
— Бабоньки, милые, — говорила Веруха, идя за женщинами, возвращаясь через тёмные лога обратно в деревушку: — большая работа на нас лежит.... Понимаете, сколь наша сила да велика будет, ежели мы все от своих репьёв, что нам тьма насажала, да оберёмся.... Не токмо мы себя должны очистить, но и мужиков перевернуть, чтобы не смотрели они на нас, как на рабочую скотину.

— Нам только допытаться, в чём дело, — отозвалась из тьмы Дарья:—«обшматуем» хоть какого заворотня; уж на што свекрухи да свёкора были укоренелые, да и тех перевернули бабы.

— Пока что будет, а кругом бабы крикма кричат...

— Не вмоготу больше терпеть.. Выгоняют тебя зачастую со двора, как какую собаку, иди куда хощь, — заметила молоденькая Феня.

— Нас баб только этой балдой по голове и бить, — сурово ответила Веруха; — до тех пор нами мужики швыряться будут, пока мы не кинем старинку.

— Теперь человека ищут, а бабье мясо больше не ценится.

— Илюху я потеряла, разве мне легко? А всё к лучшему, потому, кроме стана, ничего я не знала, а теперь мне открывается: как бороться надо, как революцию поддерживать.

Бабы поднимались в гору, ночной ветерок доносил запах коноплей. Мысль Верухи кидалась в невидимые во тьме деревушки, выхватывала яркие красочные кусочки жизни.

— Много у нас всяких скреп, — сказала Веруха: — но ежели мы, женщины, возьмёмся за дело, как завещал нам великий вождь Ленин, сколько мы пользы государству сделаем, какую новую силу мы в жизнь вольём — потому никто так будущее для своих детей защищать не будет, как мать.

— Айда, бабы, за буквари! — крикнула Веруха куда-то в тёмные лога...— Айда, бабы, за работу, не всё нам одни самопрялки вертеть, — поворочать надо мозгами, другие холсты прясть, которые не тлеют, не рвутся, из рода в род передаются, от родителей к детям переходят, детей на дорогу выводят.

— Глянь ты, Верушка, словно причитаешь, а слёз у тебя нет.

— Прошло время слёз и терпенья; время горячей борьбы настаёт за свои женские права.
[[Категория:Рассказы]]
[[Категория:Проза Елизаветы Митрофановны Милицыной]]</text>
      <sha1>187wwmkcz2olkvt60oz1k3mxqj8ko8i</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Коссович К. Четыре статьи из Зендавесты (1861).pdf/139</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1231074</id>
    <revision>
      <id>5756082</id>
      <parentid>5755829</parentid>
      <timestamp>2026-10-09T08:01:38Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>KleverI</username>
        <id>1083</id>
      </contributor>
      <minor />
      <origin>5756082</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="16791" sha1="j6bct3o8e23l6bywq2u3j8h2zacdb38" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;1&quot; user=&quot;KleverI&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;&lt;/noinclude&gt;{{ВАР|{{lang|lat|innocentiae, sanctitatis inimicus}}, поражающій чистоту, — враждебный чистотѣ, непорочности. ''{{comment|См.|Смотри}}'' I, 8, ''{{lang|lat|{{comment|adn.|adnotatio (лат.) — примечание}}}}''

{{якорь|Ашаож̃а˙нhӗм}}{{razr|Ашаож̃а˙нhӗм}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Ашаож̃а˙нh|Ашаож̃а˙нh]].

{{якорь|Ашаони̃м}}{{razr|Ашаони̃м}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Ашаван|ашаван]].

{{якорь|Ашаонӗ}}{{razr|Ашаонӗ}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Ашаван|ашаван]].

{{якорь|Аша̃унан̧м}}{{razr|Аша̃унан̧м}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Ашаван|ашаван]].

{{якорь|Ас}}{{якорь|Аҫ}}{{razr|Ас}} ''и'' {{razr|аҫ}} {{=}} ''{{comment|Санскр.|санскритский}}'' ас, II, ''{{lang|lat|{{comment|indic.|indicativum (лат.) — изъявительное наклонение}} {{comment|praes.|praesens (лат.) — настоящее время}} {{comment|s.|singularis (лат.) — единственное число}}}}'' [[#Аhми|аhми]], [[#Аhи|аhи]] ''и'' [[#Аhе̃|аhе̃]], [[#Аҫти|аҫти]], {{lang|lat|{{comment|3 ''p.''|3ª persona (лат.) — третье лицо}} ''{{comment|pl.|pluralis (лат.) — множественное число}}}}'' [[#Hе.нти|hе.нти]] ''и т.&amp;nbsp;д.'' (''на {{comment|древне-Перс.|древнеперсидских}} {{comment|надп.|надписях}}:'' am̔iya, ahya, astiya), ''{{lang|lat|{{comment|imperf.|imperfectum (лат.) — прошедшее несовершенное время}}'' {{comment|3 ''p.''|3ª persona (лат.) — третье лицо}} ''{{comment|s.|singularis (лат.) — единственное число}}}}'' [[#А̃о˙нhа|а̃о˙нhа]] {{=}} ''{{comment|Санскр.|санскритский}}'' а̃са (''на {{comment|надп.|надписи}}'' aha), ''{{lang|lat|3 {{comment|s.|singularis (лат.) — единственное число}} {{comment|aor.|aorist (лат.) — прошедшее совершенное время}}, {{comment|ind.|indicativum (лат.) — изъявительное наклонение}}}}'' [[#А˙нhад|а˙нhад]], ''{{lang|lat|1. {{comment|s.|singularis (лат.) — единственное число}} {{comment|conj.|coniunctio (лат.) — союз}}}} '' [[#Хjем|хjем]] ({{lang|lat|sim}}), ''{{lang|lat|1. {{comment|pl.|pluralis (лат.) — множественное число}} {{comment|conj.|coniunctio (лат.) — союз}}}}'' [[#Хjа̃ма̃|хjа̃ма̃]], ''{{lang|lat|{{comment|imperf.|imperfectum (лат.) — прошедшее несовершенное время}} {{comment|conj.|coniunctio (лат.) — союз}}}}'' [[#А̃о˙нhад̣|а̃о˙нhад̣]] (''съ {{comment|предл.|предлогом}}'' [[#Пара̃|пара̃]]: пара̃о˙нhад̣); 1) {{lang|lat|esse}}, быть, — {{lang|lat|fieri}}, стать, сдѣлаться; 2) ''съ {{comment|предл.|предлогом}}'' [[#Пара̃|пара̃]], ''{{comment|собств.|собственно}}'' {{lang|lat|retro esse, fieri, — fugere}}, бѣжать ''({{comment|см.|смотри}} І, 11, ''{{lang|lat|{{comment|adn.|adnotatio (лат.) — примечание}}}}''); {{lang|lat|{{comment|c. praep.|cum praepositio (лат.) — с предлогом}}}}'' [[#А̃|а̃]], ''{{lang|lat|{{comment|aor.|aorist (лат.) — прошедшее совершенное время}} {{comment|sensu precativi|в значении просьбы (лат.)}}}}'' (IV, 7). ''{{comment|Срав.|Сравни}} {{comment|Греч.|греческий}}'' {{lang|el|ἐσ-τί}}, ''{{comment|Слав.|славянский}}'' ес-ть, ''{{comment|Нѣмец.|немецкий}}'' {{lang|de|is-t}}.

{{якорь|Асу}}{{razr|Ас-у}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Аҫт-у|аҫт-у]].

{{якорь|Азӗм}}{{razr|Азӗм}}, ''{{lang|lat|{{comment|pron.|pronomen (лат.) — местоимение}}'' {{comment|1 ''pers.''|1ª persona (лат.) — первое лицо}} ''{{comment|s.|singularis (лат.) — единственное число}}}} {{=}} {{comment|Санскр.|санскритский}}'' аhам, ''{{comment|древне-Перс.|древнеперсидский}}'' adam, {{lang|lat|ego}}, я. ''{{comment|Слав.|славянский}}'' азъ ''и'' язъ (я), ''{{comment|Греч.|греческий}}'' {{lang|el|ἐγών}}, — ''{{lang|lat|{{comment|acc.|accusativus (лат.) — винительный падеж}} {{comment|s.|singularis (лат.) — единственное число}}}}'' [[#Ман̧м|ман̧м]] (''{{comment|Польск.|польский}}'' {{lang|pl|mię}}), [[#Ма̃|ма̃]]; ''{{lang|lat|{{comment|gen.|genetivus (лат.) — родительный падеж}}}}'' [[#Мана|мана]] ({{razr|меня, мене}}), [[#Ме̃|ме̃]], [[#Мо̃и|мо̃и]]; ''{{lang|lat|{{comment|dat.|dativus (лат.) — дательный падеж}}}}'' {{опечатка|маиб̔jо̃ ''(Санскр.'' маhjаи|[[#Маибjо̃|маибjо̃]] (''по Шп., — по Боппу:'' [[#Маибjа̃|маибjа̃]], ''Санскр.'' маhjаи|О2|nocat=}}, ''{{comment|Лат.|латинский}}'' {{lang|lat|mihi}}), [[#Мо̃и|мо̃и]], [[#Ме̃|ме̃]] (''{{comment|Слав.|славянский}}'' ми); — ''{{lang|lat|{{comment|nom.|nominativus (лат.) — именительный падеж}} {{comment|pl.|pluralis (лат.) — множественное число}}}} [[#Вае̃м|вае̃м]] {{=}} ''{{опечатка|Санкр.|Санскр.|О1}}'' ваjам; ''{{lang|lat|{{comment|acc.|accusativus (лат.) — винительный падеж}}}}'' [[#Не|не]]; ''{{lang|lat|{{comment|d.|dativus (лат.) — дательный падеж}}}}'' [[#Но̃|но̃]].

{{якорь|Ажи}}{{якорь|Ази}}{{razr|Ажи}}, ази {{=}} ''{{comment|Санскр.|санскритский}}'' аhи, ''{{lang|lat|{{comment|acc.|accusativus (лат.) — винительный падеж}} {{comment|s.|singularis (лат.) — единственное число}}}}'' [[#Ажи̃м|ажи̃м]], {{lang|lat|serpens}}, змѣй. ''{{comment|Срав.|Сравни}} {{comment|Греч.|греческий}}'' {{lang|el|ἔχις}} ''и'' {{lang|el|ὄφις}}.

{{якорь|Ажи̃м}}{{razr|Ажи̃м}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Ажи|ажи]].

{{якорь|Аhи}}{{razr|Аhи}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Ас|ас]].

{{якорь|Аhу}}{{razr|Аhу}} {{=}} [[#Асу|асу]].

{{якорь|Аhура}}{{razr|Аhу-ра}} {{=}} ''{{comment|Санскр.|санскритский}}'' асу-ра (существующій, живой, ''въ ведахъ, {{comment|особ.|особенно}} о божествѣ — отъ'' ас-у, ''{{comment|собств.|собственно}}'' существованіе, {{lang|el|οὐσία}} — духъ, {{lang|de|Geist}} {{=}} ''{{comment|Зенд.|зендский}}'' аhу и а˙нhу), ''{{lang|lat|{{comment|nom.|nominativus (лат.) — именительный падеж}} {{comment|s.|singularis (лат.) — единственное число}}}}'' [[#Аhуро̃|аhуро̃]] ''и'' [[#Аhура̃|аhура̃]], ''{{lang|lat|{{comment|acc.|accusativus (лат.) — винительный падеж}}}}'' [[#Аhурӗм|аhурӗм]], ''{{lang|lat|{{comment|d.|dativus (лат.) — дательный падеж}}}} '' [[#Аhура̃и|аhура̃и]], ''{{lang|lat|{{comment|v.|vocatlvus (лат.) — звательный падеж}}}}'' [[#Аhура̃|аhура̃]], {{lang|lat|mundi dominus, nomen dei religionis Ṣaraiust̔rae}}, обладающій міромъ, властитель (''по обыкновенному объясненію:'' живой, {{lang|de|der lebendige}}, ''такъ какъ'' жизнь ''составляетъ одно изъ главныхъ условій'' существованія; ''{{comment|срав.|сравни}} {{comment|Санскр.|санскритский}}''
|{{lang|lat|innocentiae, sanctitatis inimicus}}, поражающий чистоту, — враждебный чистоте, непорочности. ''{{comment|См.|Смотри}}'' I, 8, ''{{lang|lat|{{comment|adn.|adnotatio (лат.) — примечание}}}}''

{{якорь|Ашаож̃а˙нhӗм}}{{razr|Ашаож̃а˙нhӗм}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Ашаож̃а˙нh|Ашаож̃а˙нh]].

{{якорь|Ашаони̃м}}{{razr|Ашаони̃м}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Ашаван|ашаван]].

{{якорь|Ашаонӗ}}{{razr|Ашаонӗ}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Ашаван|ашаван]].

{{якорь|Аша̃унан̧м}}{{razr|Аша̃унан̧м}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Ашаван|ашаван]].

{{якорь|Ас}}{{якорь|Аҫ}}{{razr|Ас}} ''и'' {{razr|аҫ}} {{=}} ''{{comment|санскр.|санскритский}}'' ас, II, ''{{lang|lat|{{comment|indic.|indicativum (лат.) — изъявительное наклонение}} {{comment|praes.|praesens (лат.) — настоящее время}} {{comment|s.|singularis (лат.) — единственное число}}}}'' [[#Аhми|аhми]], [[#Аhи|аhи]] ''и'' [[#Аhе̃|аhе̃]], [[#Аҫти|аҫти]], {{lang|lat|{{comment|3 ''p.''|3ª persona (лат.) — третье лицо}} ''{{comment|pl.|pluralis (лат.) — множественное число}}}}'' [[#Hе.нти|hе.нти]] ''и т.&amp;nbsp;д.'' (''на {{comment|древнеперс.|древнеперсидских}} {{comment|надп.|надписях}}:'' am̔iya, ahya, astiya), ''{{lang|lat|{{comment|imperf.|imperfectum (лат.) — прошедшее несовершенное время}}'' {{comment|3 ''p.''|3ª persona (лат.) — третье лицо}} ''{{comment|s.|singularis (лат.) — единственное число}}}}'' [[#А̃о˙нhа|а̃о˙нhа]] {{=}} ''{{comment|санскр.|санскритский}}'' а̃са (''на {{comment|надп.|надписи}}'' aha), ''{{lang|lat|3 {{comment|s.|singularis (лат.) — единственное число}} {{comment|aor.|aorist (лат.) — прошедшее совершенное время}}, {{comment|ind.|indicativum (лат.) — изъявительное наклонение}}}}'' [[#А˙нhад|а˙нhад]], ''{{lang|lat|1. {{comment|s.|singularis (лат.) — единственное число}} {{comment|conj.|coniunctio (лат.) — союз}}}} '' [[#Хjем|хjем]] ({{lang|lat|sim}}), ''{{lang|lat|1. {{comment|pl.|pluralis (лат.) — множественное число}} {{comment|conj.|coniunctio (лат.) — союз}}}}'' [[#Хjа̃ма̃|хjа̃ма̃]], ''{{lang|lat|{{comment|imperf.|imperfectum (лат.) — прошедшее несовершенное время}} {{comment|conj.|coniunctio (лат.) — союз}}}}'' [[#А̃о˙нhад̣|а̃о˙нhад̣]] (''с {{comment|предл.|предлогом}}'' [[#Пара̃|пара̃]]: пара̃о˙нhад̣); 1) {{lang|lat|esse}}, быть, — {{lang|lat|fieri}}, стать, сделаться; 2) ''с {{comment|предл.|предлогом}}'' [[#Пара̃|пара̃]], ''{{comment|собств.|собственно}}'' {{lang|lat|retro esse, fieri, — fugere}}, бежать ''({{comment|см.|смотри}} І, 11, ''{{lang|lat|{{comment|adn.|adnotatio (лат.) — примечание}}}}''); {{lang|lat|{{comment|c. praep.|cum praepositio (лат.) — с предлогом}}}}'' [[#А̃|а̃]], ''{{lang|lat|{{comment|aor.|aorist (лат.) — прошедшее совершенное время}} {{comment|sensu precativi|в значении просьбы (лат.)}}}}'' (IV, 7). ''{{comment|Срав.|Сравни}} {{comment|греч.|греческий}}'' {{lang|el|ἐσ-τί}}, ''{{comment|слав.|славянский}}'' ес-ть, ''{{comment|немец.|немецкий}}'' {{lang|de|is-t}}.

{{якорь|Асу}}{{razr|Ас-у}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Аҫт-у|аҫт-у]].

{{якорь|Азӗм}}{{razr|Азӗм}}, ''{{lang|lat|{{comment|pron.|pronomen (лат.) — местоимение}}'' {{comment|1 ''pers.''|1ª persona (лат.) — первое лицо}} ''{{comment|s.|singularis (лат.) — единственное число}}}} {{=}} {{comment|Санскр.|санскритский}}'' аhам, ''{{comment|древнеперс.|древнеперсидский}}'' adam, {{lang|lat|ego}}, я. ''{{comment|слав.|славянский}}'' аз ''и'' яз (я), ''{{comment|греч.|греческий}}'' {{lang|el|ἐγών}}, — ''{{lang|lat|{{comment|acc.|accusativus (лат.) — винительный падеж}} {{comment|s.|singularis (лат.) — единственное число}}}}'' [[#Ман̧м|ман̧м]] (''{{comment|польск.|польский}}'' {{lang|pl|mię}}), [[#Ма̃|ма̃]]; ''{{lang|lat|{{comment|gen.|genetivus (лат.) — родительный падеж}}}}'' [[#Мана|мана]] ({{razr|меня, мене}}), [[#Ме̃|ме̃]], [[#Мо̃и|мо̃и]]; ''{{lang|lat|{{comment|dat.|dativus (лат.) — дательный падеж}}}}'' {{опечатка|маиб̔jо̃ ''(санскр.'' маhjаи|[[#Маибjо̃|маибjо̃]] (''по Шп., — по Боппу:'' [[#Маибjа̃|маибjа̃]], ''санскр.'' маhjаи|О2|nocat=}}, ''{{comment|лат.|латинский}}'' {{lang|lat|mihi}}), [[#Мо̃и|мо̃и]], [[#Ме̃|ме̃]] (''{{comment|слав.|славянский}}'' ми); — ''{{lang|lat|{{comment|nom.|nominativus (лат.) — именительный падеж}} {{comment|pl.|pluralis (лат.) — множественное число}}}} [[#Вае̃м|вае̃м]] {{=}} ''{{опечатка|санкр.|санскр.|О1}}'' ваjам; ''{{lang|lat|{{comment|acc.|accusativus (лат.) — винительный падеж}}}}'' [[#Не|не]]; ''{{lang|lat|{{comment|d.|dativus (лат.) — дательный падеж}}}}'' [[#Но̃|но̃]].

{{якорь|Ажи}}{{якорь|Ази}}{{razr|Ажи}}, ази {{=}} ''{{comment|санскр.|санскритский}}'' аhи, ''{{lang|lat|{{comment|acc.|accusativus (лат.) — винительный падеж}} {{comment|s.|singularis (лат.) — единственное число}}}}'' [[#Ажи̃м|ажи̃м]], {{lang|lat|serpens}}, змей. ''{{comment|Срав.|Сравни}} {{comment|греч.|греческий}}'' {{lang|el|ἔχις}} ''и'' {{lang|el|ὄφις}}.

{{якорь|Ажи̃м}}{{razr|Ажи̃м}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Ажи|ажи]].

{{якорь|Аhи}}{{razr|Аhи}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Ас|ас]].

{{якорь|Аhу}}{{razr|Аhу}} {{=}} [[#Асу|асу]].

{{якорь|Аhура}}{{razr|Аhу-ра}} {{=}} ''{{comment|санскр.|санскритский}}'' асу-ра (существующий, живой, ''в ведах, {{comment|особ.|особенно}} о божестве — от'' ас-у, ''{{comment|собств.|собственно}}'' существование, {{lang|el|οὐσία}} — дух, {{lang|de|Geist}} {{=}} ''{{comment|зенд.|зендский}}'' аhу и а˙нhу), ''{{lang|lat|{{comment|nom.|nominativus (лат.) — именительный падеж}} {{comment|s.|singularis (лат.) — единственное число}}}}'' [[#Аhуро̃|аhуро̃]] ''и'' [[#Аhура̃|аhура̃]], ''{{lang|lat|{{comment|acc.|accusativus (лат.) — винительный падеж}}}}'' [[#Аhурӗм|аhурӗм]], ''{{lang|lat|{{comment|d.|dativus (лат.) — дательный падеж}}}} '' [[#Аhура̃и|аhура̃и]], ''{{lang|lat|{{comment|v.|vocatlvus (лат.) — звательный падеж}}}}'' [[#Аhура̃|аhура̃]], {{lang|lat|mundi dominus, nomen dei religionis Ṣaraiust̔rae}}, обладающий миром, властитель (''по обыкновенному объяснению:'' живой, {{lang|de|der lebendige}}, ''так как'' жизнь ''составляет одно из главных условий'' существования; ''{{comment|срав.|сравни}} {{comment|санскр.|санскритский}}''}}&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>j6bct3o8e23l6bywq2u3j8h2zacdb38</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Мы встретились с вами на бале (Минаев)/Песни и поэмы 1867 (ДО)</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1231088</id>
    <revision>
      <id>5756047</id>
      <parentid>5755645</parentid>
      <timestamp>2026-10-09T04:01:02Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Sergey kudryavtsev</username>
        <id>265</id>
      </contributor>
      <origin>5756047</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="2407" sha1="fprf0dlfhayn9vczha6afulz9l3f1al" xml:space="preserve">{{Отексте
|КАЧЕСТВО=100%
|АВТОР=[[Дмитрий Дмитриевич Минаев|Дмитрій Дмитріевичъ Минаевъ]] (1835—1889)
|НАЗВАНИЕ=«Мы встрѣтились съ вами на балѣ…»
|ИЗЦИКЛА=Альбомъ свѣтской дамы, составленный изъ произведеній русскихъ поэтовъ
|ИЗСБОРНИКА=Пѣсни и поэмы
|СОДЕРЖАНИЕ= 
|ДАТАСОЗДАНИЯ=
|ДАТАПУБЛИКАЦИИ=1867
|ИСТОЧНИК={{книга|заглавие=Пѣсни и поэмы Д.&amp;nbsp;Д.&amp;nbsp;Минаева|место=СПб.|издательство=Типографія Министерства удѣловъ|год=1867|страницы={{РГБ|01003577978|246|234}}}} 
|ДРУГОЕ=
|ОГЛАВЛЕНИЕ=
|ПРЕДЫДУЩИЙ=[[Вдали сверкают Апеннины (Минаев)/Песни и поэмы 1867 (ДО)|«Вдали сверкаютъ Апеннины…»]]
|СЛЕДУЮЩИЙ=[[Давно ли, безумный и праздный (Минаев)/Песни и поэмы 1867 (ДО)|«Давно ли, безумный и праздный…»]]
|ЛИЦЕНЗИЯ=PD-old
|НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ=
}}

{{poem-on}}&lt;poem&gt;
Мы встрѣтились съ вами на балѣ,
Всю ночь до утра былъ въ экстазѣ я…
Со мною вы въ вальсѣ летали,
Как греза легки, какъ фантазія.
{{№|5}}На эту волшебную встрѣчу,
На страсть поэтически-детскую
Я драмою свѣтской отвѣчу,
Гдѣ выведу женщину свѣтскую.
Броженіе мысли неясной
{{№|10}}Въ ней будетъ понятно для всякаго…
Вы явитесь музой прекрасной
И славой Полонскаго Якова…
&lt;/poem&gt;{{poem-off|[[Яков Петрович Полонский|Я.&amp;nbsp;Полонскій]]}}

[[Категория:Поэзия Дмитрия Дмитриевича Минаева]]
[[Категория:Русская поэзия]]
[[Категория:Стихотворения]]
[[Категория:Литература 1867 года]]
[[Категория:Пародии]]
[[Категория:Яков Петрович Полонский]]</text>
      <sha1>fprf0dlfhayn9vczha6afulz9l3f1al</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Определение Верховного Суда РФ от 19.08.2019 по делу № А40-233297/2017</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1231109</id>
    <revision>
      <id>5755948</id>
      <parentid>5755737</parentid>
      <timestamp>2026-10-08T13:55:25Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Ratte</username>
        <id>43696</id>
      </contributor>
      <origin>5755948</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="19701" sha1="tumbckeknyad7jgm3ev77wpra86twff" xml:space="preserve">{{Документ
| ОРГАН                 = Верховный Суд 
| СТРАНА                = РФ
| ВИД                   = Определение
| НАЗВАНИЕ              = 
| №                     = 305-ЭС19-3781
| ИСТОЧНИК              = [https://ras.arbitr.ru/Document/Pdf/ed310ab0-0cd9-4fd7-89e8-1dccd42c7d6e/545aad70-890b-4f61-8a8b-78f8267eb878/%D0%9040-233297-2017__20190819.pdf?isAddStamp=True ras.arbitr.ru]
| КАЧЕСТВО              = 5
| СТИЛЬ                 = text
| КАТЕГОРИЯ             = Определения Верховного Суда РФ 2019 года
| НЕТ ДАТЫ              = +
| НЕТ КАВЫЧЕК           = +
| ДРУГОЕ                = [[Определения Судебной коллегии по экономическим спорам Верховного Суда РФ/2019|Определения Судебной коллегии по экономическим спорам Верховного Суда РФ за 2019 год]]
}}
{{Выравнивание по обеим сторонам|г. Москва|19 августа 2019 г.}}
{{^}}
Резолютивная часть определения объявлена 12.08.2019.

Полный текст определения изготовлен 19.08.2019. 
{{^}}
Судебная коллегия по экономическим спорам Верховного Суда Российской Федерации в составе:

председательствующего судьи Кирейковой Г.Г.,

судей Ксенофонтовой Н.А. и Разумова И.В.,

рассмотрела в открытом судебном заседании кассационную жалобу публичного акционерного общества «Московская объединенная энергетическая компания» на решение Арбитражного суда города Москвы от 26.03.2018, постановление Девятого арбитражного апелляционного суда от 05.09.2018 и постановление Арбитражного суда Московского округа от 19.12.2018 по делу № А40-233297/2017.

В судебное заседание явились представители:

публичного акционерного общества «Московская объединенная энергетическая компания» – Майорников А.Н. (доверенность от 30.10.2018);

общества с ограниченной ответственностью Управляющая компания «Управдом-Кузьминки» – Фадеева Е.А. (доверенность от 01.11.2018).

Заслушав доклад судьи Верховного Суда Российской Федерации Кирейковой Г.Г., объяснения представителей участвующих в деле лиц, изучив материалы дела, Судебная коллегия по экономическим спорам Верховного Суда Российской Федерации

&lt;center&gt;установила:&lt;/center&gt;

общество с ограниченной ответственностью Управляющая компания «Управдом» (в настоящее время – общество с ограниченной ответственностью Управляющая компания «Управдом-Кузьминки»; далее – общество) обратилось в арбитражный суд с иском к публичному акционерному обществу «Московская объединенная энергетическая компания» (далее – компания) о взыскании 2 567 209 руб. 36 коп. неосновательного обогащения, 536 126 руб. 31 коп. процентов за пользование чужими денежными средствами на сумму долга в размере ключевой ставки Центрального банка Российской Федерации с 01.12.2017 по день фактического платежа.

Решением Арбитражного суда города Москвы от 26.03.2018, оставленным без изменения постановлением Девятого арбитражного апелляционного суда от 05.09.2018 и постановлением Арбитражного суда
Московского округа от 19.12.2018, исковые требования удовлетворены. 

Компания обратилась в Верховный Суд Российской Федерации с кассационной жалобой, в которой, ссылаясь на нарушение судами норм материального права, просит отменить судебные акты и направить дело на новое рассмотрение.

Определением судьи Верховного Суда Российской Федерации от 17.06.2019 кассационная жалоба вместе с делом № А40-233297/2017 передана для рассмотрения в судебном заседании Судебной коллегии по экономическим спорам Верховного Суда Российской Федерации.

В отзыве общество, ссылаясь на несостоятельность доводов жалобы, просит принятые по делу судебные акты оставить без изменения.

В судебном заседании представитель компании поддержал доводы жалобы, а представитель общества – доводы отзыва.

Проверив материалы дела, обсудив доводы, изложенные в кассационной жалобе и отзыве на нее, Судебная коллегия по экономическим спорам Верховного Суда Российской Федерации считает, что жалоба подлежит удовлетворению.

Как установлено судами и следует из материалов дела, между компанией и обществом заключен договор энергоснабжения от 01.01.2010 № 05.414119-ТЭ.

Компанией 31.07.2015 произведены корректировки объема потребленной тепловой энергии с учетом распределения годового норматива потребления коммунального ресурса на отопительный период в отношении многоквартирных домов, находящихся в управлении общества. 

Компанией обществу выставлены корректировочные счета-фактуры на сумму доплаты за период с января 2015 года по апрель 2015 года, составляющей 2 567 209 руб. 36 коп.

Корректировочные счета отражают показатели ранее составленного акта и показатели после корректировки с учетом увеличения объема поставленного ресурса, рассчитанного по нормативу с применением повышающего коэффициента 12/7.

Общество оплатило указанные счета-фактуры.

Впоследствии, ссылаясь на то, что ответчиком получено неосновательное обогащение в результате неверного расчета потребления тепловой энергии истцом, общество обратилось к компании с претензией от 10.11.2017 № 40/11. 

Оставление названной претензии без удовлетворения послужило основанием для обращения общества в арбитражный суд с настоящим иском. 

Руководствуясь положениями Гражданского кодекса Российской Федерации (далее – ГК РФ), Жилищного кодекса Российской Федерации (далее – ЖК РФ), Правилами предоставления коммунальных услуг
собственникам и пользователям помещений в многоквартирных домах и жилых домов, утвержденными постановлением Правительства Российской Федерации от 06.05.2011 № 354, постановлением Правительства Москвы от 14.07.2015 № 435-ПП «О внесении изменения в постановление Правительства Москвы от 11.01.1994 № 41» (далее – Постановление № 435-ПП), суды оценили представленные в материалы дела доказательства в порядке статьи 71 АПК РФ и пришли к выводу о наличии оснований для удовлетворения заявленных требований.

Суды исходили из неправомерности применения обществом повышающего коэффициента 12/7 к нормативу на отопление, поскольку действие Постановления № 435-ПП не имеет обратной силы и не может
применяться к правоотношениям сторон, возникшим до его принятия. Суды указали, что рассчитанные энергоснабжающей организацией количество и стоимость коммунального ресурса (тепловой энергии для нужд отопления) значительно превышают объемы и стоимость коммунальной услуги, предоставленной управляющей организацией как исполнителем коммунальных услуг и подлежащей оплате собственниками жилых помещений многоквартирного дома.

Между тем судами не учтено следующее.

В соответствии с пунктом 1 статьи 539 ГК РФ по договору энергоснабжения энергоснабжающая организация обязуется подавать абоненту (потребителю) через присоединенную сеть энергию, а абонент обязуется оплачивать принятую энергию, а также соблюдать предусмотренный договором режим ее потребления, обеспечивать безопасность эксплуатации находящихся в его ведении энергетических сетей и исправность используемых им приборов и оборудования, связанных с потреблением энергии.

Статьей 544 ГК РФ установлено, что оплата энергии производится за фактически принятое абонентом количество энергии в соответствии с данными учета энергии, если иное не предусмотрено законом, иными правовыми актами или соглашением сторон. Порядок расчетов за энергию определяется законом, иными правовыми актами или соглашением сторон. 

Согласно пункту 1 статьи 157 ЖК РФ размер платы за коммунальные услуги рассчитывается исходя из объема потребляемых коммунальных услуг, определяемого по показаниям приборов учета, а при их отсутствии – исходя из нормативов потребления коммунальных услуг, утверждаемых органами государственной власти субъектов Российской Федерации в порядке, установленном Правительством Российской Федерации.

Норматив расхода тепловой энергии на отопление жилых помещений в городе Москве утвержден постановлением Правительства Москвы от 11.01.1994 № 41 «О переходе на новую систему оплаты жилья и коммунальных услуг и порядке предоставления гражданам жилищных субсидий» и составляет 0,016 Гкал на 1 кв. м в месяц.

В определении Верховного Суда Российской Федерации от 28.04.2016 № 5-АПГ16-19, которым в порядке нормоконтроля проверен порядок установления норматива, указано, что норматив 0,016 Гкал/кв. м в месяц рассчитан и утвержден исходя из годового, а не сезонного объема потребления тепловой энергии, равномерно распределенного на 12 месяцев в целях исключения существенного возрастания расходов населения на оплату потребляемых в отопительный сезон коммунальных услуг. Годовой объем потребления составляет 0,192 Гкал/кв. м.

Поскольку оплата за отопление вносится населением ежемесячно (равными долями) исполнителю коммунальных услуг в течение всего календарного года, а указанное лицо рассчитывается с ресурсоснабжающей организацией только за 7 месяцев отопительного сезона, применение норматива без коэффициента 12/7 влечет за собой недоплату за поставленный ресурс, так как по результатам года будет оплачено лишь 0,112 Гкал/кв. м. Применение коэффициента 12/7 дает годовой результат 0,192 Гкал/кв. м.

Рассчитав объем поставленного в спорный период коммунального ресурса согласно нормативу потребления с применением коэффициента 12/7, компания не изменяла сам норматив, а правильно применила его к схеме расчетов, установленных с обществом как исполнителем коммунальных услуг. 

Такая правовая позиция нашла подтверждение в определении Верховного Суда Российской Федерации от 27.11.2017 № 305-ЭС17-10970.

Вывод судов о том, что действие Постановления № 435-ПП не имеет обратной силы и не может применяться к правоотношениям сторон, возникшим до его принятия, является необоснованным, поскольку названным постановлением не вводилось новых норм. В нем лишь указано на обстоятельства, положенные в основу формирования норматива в 1994 году, и дано разъяснение о необходимости применения коэффициента, которая следовала из самого факта установления норматива на 12 месяцев.

Иные обстоятельства, исключающие применение норматива в расчетах сторон, истец не указал и судами не установлены.

В связи с тем, что судами допущены существенные нарушения норм материального права, которые повлияли на исход дела и без устранения которых невозможны восстановление и защита нарушенных прав, свобод и законных интересов фонда в сфере предпринимательской и иной экономической деятельности, обжалуемые судебные акты на основании части 1 статьи 291.11 Арбитражного процессуального кодекса Российской Федерации подлежат отмене с принятием нового судебного акта об отказе в удовлетворении иска.

Руководствуясь статьями 291.11–291.14 Арбитражного процессуального кодекса Российской Федерации, Судебная коллегия по экономическим спорам Верховного Суда Российской Федерации

&lt;center&gt;определила:&lt;/center&gt;

решение Арбитражного суда города Москвы от 26.03.2018, постановление Девятого арбитражного апелляционного суда от 05.09.2018 и постановление Арбитражного суда Московского округа от 19.12.2018 по делу № А40-233297/2017 отменить.

В удовлетворении иска обществу с ограниченной ответственностью Управляющая компания «Управдом-Кузьминки» отказать. 

Определение вступает в законную силу со дня его вынесения.
{{^}}
{| class='vtop outdent' style='width:100%'
{{tr}} Председательствующий {{td}} Г.Г. Кирейкова
{{tr}} 
{{tr}} Судьи {{td}} Н.А. Ксенофонтова
{{tr}} 
{{tr}} {{td}} И.В. Разумов
|}</text>
      <sha1>tumbckeknyad7jgm3ev77wpra86twff</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Коссович К. Четыре статьи из Зендавесты (1861).pdf/141</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1231154</id>
    <revision>
      <id>5756064</id>
      <parentid>5755912</parentid>
      <timestamp>2026-10-09T04:45:48Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>KleverI</username>
        <id>1083</id>
      </contributor>
      <minor />
      <origin>5756064</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="14974" sha1="j73anb70tuf289fti87iz3wcmj746nv" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;1&quot; user=&quot;KleverI&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;&lt;/noinclude&gt;{{ВАР|
''{{lang|lat|{{comment|s.|singularis (лат.) — единственное число}}}}'' [[#Аhу̃|аhу̃]], ''{{lang|lat|{{comment|acc.|accusativus (лат.) — винительный падеж}}}}'' [[#Аhу̃м|аhу̃м]], 1) {{lang|lat|mundus}}, міръ; 2) {{lang|lat|dominus}}, {{опечатка|хозяиинъ|хозяинъ|О1}}, властелинъ. ''{{comment|См.|Смотри}}'' [[#Аhура|Аhура]].

{{якорь|Аhу̃м}}{{razr|Аhу̃м}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Аhу̃|аhу̃]].

{{якорь|Аhjа̃}}{{razr|Аhjа̃}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Ае̃м|ае̃м]].

{{якорь|Аhва̃о}}{{razr|Аhва̃о}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Ае̃м|ае̃м]].

{{якорь|Аhма̃д̣}}{{razr|Аhма̃д̣}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Ае̃м|ае̃м]].

{{якорь|Аhми}}{{razr|Аhми}} {{=}} {{comment|Санскр.|санскритский}} асми, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Ас|ас]].

{{якорь|Аhма̃и}}{{razr|Аhма̃и}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Ае̃м|ае̃м]].

{{якорь|Ан}}{{якорь|А˙н}}{{razr|Ан}}, {{razr|а˙н}}, ''{{comment|т.&amp;nbsp;ж.&amp;nbsp;ч.|то же что}} 2.'' [[#А2|а]].

{{якорь|Ана}}{{razr|Ана}}, ''{{lang|lat|{{comment|pron.|pronomen (лат.) — местоимение}} {{comment|demonstr.|demonstrativum (лат.) — указательное местоимение}}, {{comment|instr.|instrumentalis (лат.) — инструментальный падеж}} {{comment|s.|singularis (лат.) — единственное число}}}}'' ана {{=}} ''{{comment|Санскр.|санскритский}}'' ане̃на, {{lang|lat|ille}}, этотъ. ''{{comment|Срав.|Сравни}} {{comment|Слав.|славянский}}'' оный.

{{якорь|Анаирjа}}{{razr|Ан-аирjа}} {{=}} ''{{comment|Санскр.|санскритский}}'' ана̃рjа, ''{{lang|lat|{{comment|adj.|adjectivum (лат.) — имя прилагательное}},'' non Airyus}}, принадлежащій къ племени, не обладающему высшими религіозными и нравственными понятіями, т.&amp;nbsp;е. не къ древне­Иранскому (не къ племени Айрjевъ).

{{якорь|Анjа}}{{razr|Анjа}} {{=}} '' {{comment|Санскр.|санскритский}}'' анjа, (''на {{comment|древне-Перс.|древнеперсидских}} {{comment|надп.|надписях}}'' aniya), ''{{lang|lat|{{comment|adj.|adjectivum (лат.) — имя прилагательное}}, {{comment|n.|nominativus (лат.) — именительный падеж}} {{comment|s.|singularis (лат.) — единственное число}}}}'' [[#Анjо̃|анjо̃]], ''{{lang|lat|{{comment|g.|genetivus (лат.) — родительный падеж}} {{comment|pl.|pluralis (лат.) — множественное число}}}}'' [[#Анjе̃шан̧м|анjе̃шан̧м]], {{lang|lat|alius}}, иной. ''{{comment|Срав.|Сравни}} {{comment|Греч.|греческий}}'' {{lang|lat|ἄλλος}}.

{{якорь|Анjо̃}}{{razr|Анjо̃}}, {{comment|см.|смотри}} [[#Анjа|анjа]].

{{якорь|А˙нра}}{{якорь|А.нгра}}{{razr|А˙нра}}, {{razr|{{опечатка|а˙нгра|а.нгра|О2}}}}, ''{{lang|lat|{{comment|adj.|adjectivum (лат.) — имя прилагательное}},'' malus, crudelis}}, злой, жестокій. ''Съ этимъ словомъ {{comment|Бюрн.|Бюрнуф}} сближаетъ {{comment|Англ.|английский}}'' {{lang|en|an-ger}}.

{{якорь|А˙нро̃маинjу}}{{razr|А˙нро̃-маинjу}} ([[#А˙нра|а˙нра]]&amp;thinsp;+&amp;thinsp;[[#Маинjу|маинjу]]), ''{{lang|lat|{{comment|nom.|nominativus (лат.) — именительный падеж}} {{comment|s.|singularis (лат.) — единственное число}}}}'' [[#А˙нро̃маинjус|а˙нро̃ маинjус]], ''{{lang|lat|{{comment|acc.|accusativus (лат.) — винительный падеж}}}}'' [[#А˙нрӗммаинjу̃м|а˙нрӗм маинjу̃м]], ''{{lang|lat|{{comment|v.|vocatlvus (лат.) — звательный падеж}}}}'' [[#А˙нра маинjо̃|а˙нра маинjо̃]], ''{{comment|букв.|буквально}}: злой духъ,'' {{lang|lat|(malus spiritus), nomen proprium ducis Daêvorum, inimici Ahuramaṣdae}}, названіе властителя дайвовъ, распространителя зла въ природѣ и между людьми, противника Аhура-Мазды.

{{якорь|А˙нhад̣}}{{razr|А˙нhад̣}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Ас|ас]].

{{якорь|А˙нhу}}{{razr|А˙нhу}}, ''{{lang|lat|{{comment|m.|masculinum (лат.) — мужской род}}, {{comment|nom.|nominativus (лат.) — именительный падеж}} {{comment|s.|singularis (лат.) — единственное число}}}}'' [[#А˙нhус|а˙нhус]], ''{{lang|lat|{{comment|g.|genetivus (лат.) — родительный падеж}}}}'' [[#А˙нhеус|а˙нhеус]], ''{{lang|lat|{{comment|abl.|ablativus (лат.) — аблатив}}}}'' [[#А˙нhаод̣|а˙нhаод̣]], {{lang|lat|mundus}}, міръ. ''{{comment|Срав.|Сравни}}'' [[#Аhу|аhу]]{{опечатка|&amp;nbsp;|&amp;nbsp;''и'' [[#Аhу̃|аhу̃]]|О2|nocat=}}. ''По [[w:Бенфей, Теодор|{{comment|Бенф.|Бенфею}}]] {{=}} {{comment|Санскр.|санскритский}} {{comment|вед.|ведический}}'' ас-у ''въ первоначальномъ значеніи'' (существованіе, существующее), ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Ас|ас]].

{{якорь|А˙нhушамана}}{{razr|А˙нhушамана}}, ''{{lang|lat|{{comment|part.|participium (лат.) — причастие}} {{comment|praes.|praesens (лат.) — настоящее время}} {{comment|med.|medium (лат.) — средний залог}} {{comment|rad.|radix (лат.) — корень}}}}'' hуш ''{{lang|lat|{{comment|praef.|praefixum (лат.) — приставка}}}}'' ан, ''{{lang|lat|{{comment|acc.|accusativus (лат.) — винительный падеж}} {{comment|dual.|dualis (лат.) — двойственное число}}}}'' [[#А˙нhаошӗмне̃|а˙нhаошӗмне̃]], {{lang|lat|non experiens siccitatem}}, неизсыхающій, не знающій засухи.

{{якорь|А˙нhе̃}}{{razr|А˙нhе̃}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Ае̃м|ае̃м]].

{{якорь|А˙нhаити̃}}{{razr|А˙нhаити̃}}, ''сторонняя форма'' {{lang|lat|{{comment|3 ''p.''|3ª persona (лат.) — третье лицо}} ''{{comment|s.|singularis (лат.) — единственное число}} {{comment|praes.|praesens (лат.) — настоящее время}} {{comment|кор.|корня}}}}'' [[#Ас|ас]], ''{{comment|т.&amp;nbsp;ж.&amp;nbsp;ч.|то же что}}'' [[#Аҫти|аҫти]] (а˙нhаити̃ у̃ста, {{lang|de|wird nachher Heil zukommen}}, ''{{comment|Шп.|Шпигель}}'' IV, 11).

{{якорь|А˙нhаод̣}}{{razr|А˙нhаод̣}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#А˙нhу|а˙нhу]].
|''{{lang|lat|{{comment|s.|singularis (лат.) — единственное число}}}}'' [[#Аhу̃|аhу̃]], ''{{lang|lat|{{comment|acc.|accusativus (лат.) — винительный падеж}}}}'' [[#Аhу̃м|аhу̃м]], 1) {{lang|lat|mundus}}, мир; 2) {{lang|lat|dominus}}, {{опечатка|хозяиин|хозяин|О1}}, властелин. ''{{comment|См.|Смотри}}'' [[#Аhура|Аhура]].

{{якорь|Аhу̃м}}{{razr|Аhу̃м}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Аhу̃|аhу̃]].

{{якорь|Аhjа̃}}{{razr|Аhjа̃}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Ае̃м|ае̃м]].

{{якорь|Аhва̃о}}{{razr|Аhва̃о}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Ае̃м|ае̃м]].

{{якорь|Аhма̃д̣}}{{razr|Аhма̃д̣}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Ае̃м|ае̃м]].

{{якорь|Аhми}}{{razr|Аhми}} {{=}} {{comment|санскр.|санскритский}} асми, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Ас|ас]].

{{якорь|Аhма̃и}}{{razr|Аhма̃и}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Ае̃м|ае̃м]].

{{якорь|Ан}}{{якорь|А˙н}}{{razr|Ан}}, {{razr|а˙н}}, ''{{comment|т.&amp;nbsp;ж.&amp;nbsp;ч.|то же что}} 2.'' [[#А2|а]].

{{якорь|Ана}}{{razr|Ана}}, ''{{lang|lat|{{comment|pron.|pronomen (лат.) — местоимение}} {{comment|demonstr.|demonstrativum (лат.) — указательное местоимение}}, {{comment|instr.|instrumentalis (лат.) — инструментальный падеж}} {{comment|s.|singularis (лат.) — единственное число}}}}'' ана {{=}} ''{{comment|санскр.|санскритский}}'' ане̃на, {{lang|lat|ille}}, этот. ''{{comment|Срав.|Сравни}} {{comment|слав.|славянский}}'' оный.

{{якорь|Анаирjа}}{{razr|Ан-аирjа}} {{=}} ''{{comment|санскр.|санскритский}}'' ана̃рjа, ''{{lang|lat|{{comment|adj.|adjectivum (лат.) — имя прилагательное}},'' non Airyus}}, принадлежащий к племени, не обладающему высшими религиозными и нравственными понятиями, т.&amp;nbsp;е. не к древнеиранскому (не к племени айрjев).

{{якорь|Анjа}}{{razr|Анjа}} {{=}} '' {{comment|санскр.|санскритский}}'' анjа, (''на {{comment|древне-Перс.|древнеперсидских}} {{comment|надп.|надписях}}'' aniya), ''{{lang|lat|{{comment|adj.|adjectivum (лат.) — имя прилагательное}}, {{comment|n.|nominativus (лат.) — именительный падеж}} {{comment|s.|singularis (лат.) — единственное число}}}}'' [[#Анjо̃|анjо̃]], ''{{lang|lat|{{comment|g.|genetivus (лат.) — родительный падеж}} {{comment|pl.|pluralis (лат.) — множественное число}}}}'' [[#Анjе̃шан̧м|анjе̃шан̧м]], {{lang|lat|alius}}, иной. ''{{comment|Срав.|Сравни}} {{comment|греч.|греческий}}'' {{lang|lat|ἄλλος}}.

{{якорь|Анjо̃}}{{razr|Анjо̃}}, {{comment|см.|смотри}} [[#Анjа|анjа]].

{{якорь|А˙нра}}{{якорь|А.нгра}}{{razr|А˙нра}}, {{razr|{{опечатка|а˙нгра|а.нгра|О2}}}}, ''{{lang|lat|{{comment|adj.|adjectivum (лат.) — имя прилагательное}},'' malus, crudelis}}, злой, жестокий. ''С этим словом {{comment|Бюрн.|Бюрнуф}} сближает {{comment|англ.|английский}}'' {{lang|en|an-ger}}.

{{якорь|А˙нро̃маинjу}}{{razr|А˙нро̃-маинjу}} ([[#А˙нра|а˙нра]]&amp;thinsp;+&amp;thinsp;[[#Маинjу|маинjу]]), ''{{lang|lat|{{comment|nom.|nominativus (лат.) — именительный падеж}} {{comment|s.|singularis (лат.) — единственное число}}}}'' [[#А˙нро̃маинjус|а˙нро̃ маинjус]], ''{{lang|lat|{{comment|acc.|accusativus (лат.) — винительный падеж}}}}'' [[#А˙нрӗммаинjу̃м|а˙нрӗм маинjу̃м]], ''{{lang|lat|{{comment|v.|vocatlvus (лат.) — звательный падеж}}}}'' [[#А˙нра маинjо̃|а˙нра маинjо̃]], ''{{comment|букв.|буквально}}: злой дух,'' {{lang|lat|(malus spiritus), nomen proprium ducis Daêvorum, inimici Ahuramaṣdae}}, название властителя дайвов, распространителя зла в природе и между людьми, противника Аhура-Мазды.

{{якорь|А˙нhад̣}}{{razr|А˙нhад̣}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Ас|ас]].

{{якорь|А˙нhу}}{{razr|А˙нhу}}, ''{{lang|lat|{{comment|m.|masculinum (лат.) — мужской род}}, {{comment|nom.|nominativus (лат.) — именительный падеж}} {{comment|s.|singularis (лат.) — единственное число}}}}'' [[#А˙нhус|а˙нhус]], ''{{lang|lat|{{comment|g.|genetivus (лат.) — родительный падеж}}}}'' [[#А˙нhеус|а˙нhеус]], ''{{lang|lat|{{comment|abl.|ablativus (лат.) — аблатив}}}}'' [[#А˙нhаод̣|а˙нhаод̣]], {{lang|lat|mundus}}, мир. ''{{comment|Срав.|Сравни}}'' [[#Аhу|аhу]]{{опечатка|&amp;nbsp;|&amp;nbsp;''и'' [[#Аhу̃|аhу̃]]|О2|nocat=}}. ''По [[w:Бенфей, Теодор|{{comment|Бенф.|Бенфею}}]] {{=}} {{comment|санскр.|санскритский}} {{comment|вед.|ведический}}'' ас-у ''в первоначальном значении'' (существование, существующее), ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Ас|ас]].

{{якорь|А˙нhушамана}}{{razr|А˙нhушамана}}, ''{{lang|lat|{{comment|part.|participium (лат.) — причастие}} {{comment|praes.|praesens (лат.) — настоящее время}} {{comment|med.|medium (лат.) — средний залог}} {{comment|rad.|radix (лат.) — корень}}}}'' hуш ''{{lang|lat|{{comment|praef.|praefixum (лат.) — приставка}}}}'' ан, ''{{lang|lat|{{comment|acc.|accusativus (лат.) — винительный падеж}} {{comment|dual.|dualis (лат.) — двойственное число}}}}'' [[#А˙нhаошӗмне̃|а˙нhаошӗмне̃]], {{lang|lat|non experiens siccitatem}}, неиссыхающий, не знающий засухи.

{{якорь|А˙нhе̃}}{{razr|А˙нhе̃}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Ае̃м|ае̃м]].

{{якорь|А˙нhаити̃}}{{razr|А˙нhаити̃}}, ''сторонняя форма'' {{lang|lat|{{comment|3 ''p.''|3ª persona (лат.) — третье лицо}} ''{{comment|s.|singularis (лат.) — единственное число}} {{comment|praes.|praesens (лат.) — настоящее время}} {{comment|кор.|корня}}}}'' [[#Ас|ас]], ''{{comment|т.&amp;nbsp;ж.&amp;nbsp;ч.|то же что}}'' [[#Аҫти|аҫти]] (а˙нhаити̃ у̃ста, {{lang|de|wird nachher Heil zukommen}}, ''{{comment|Шп.|Шпигель}}'' IV, 11).

{{якорь|А˙нhаод̣}}{{razr|А˙нhаод̣}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#А˙нhу|а˙нhу]].}}&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>j73anb70tuf289fti87iz3wcmj746nv</sha1>
    </revision>
    <revision>
      <id>5756083</id>
      <parentid>5756064</parentid>
      <timestamp>2026-10-09T08:02:25Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>KleverI</username>
        <id>1083</id>
      </contributor>
      <minor />
      <origin>5756083</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="14973" sha1="mhqwrb4e5coubthh5ei6zr64vgwccu9" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;1&quot; user=&quot;KleverI&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;&lt;/noinclude&gt;{{ВАР|
''{{lang|lat|{{comment|s.|singularis (лат.) — единственное число}}}}'' [[#Аhу̃|аhу̃]], ''{{lang|lat|{{comment|acc.|accusativus (лат.) — винительный падеж}}}}'' [[#Аhу̃м|аhу̃м]], 1) {{lang|lat|mundus}}, міръ; 2) {{lang|lat|dominus}}, {{опечатка|хозяиинъ|хозяинъ|О1}}, властелинъ. ''{{comment|См.|Смотри}}'' [[#Аhура|Аhура]].

{{якорь|Аhу̃м}}{{razr|Аhу̃м}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Аhу̃|аhу̃]].

{{якорь|Аhjа̃}}{{razr|Аhjа̃}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Ае̃м|ае̃м]].

{{якорь|Аhва̃о}}{{razr|Аhва̃о}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Ае̃м|ае̃м]].

{{якорь|Аhма̃д̣}}{{razr|Аhма̃д̣}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Ае̃м|ае̃м]].

{{якорь|Аhми}}{{razr|Аhми}} {{=}} {{comment|Санскр.|санскритский}} асми, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Ас|ас]].

{{якорь|Аhма̃и}}{{razr|Аhма̃и}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Ае̃м|ае̃м]].

{{якорь|Ан}}{{якорь|А˙н}}{{razr|Ан}}, {{razr|а˙н}}, ''{{comment|т.&amp;nbsp;ж.&amp;nbsp;ч.|то же что}} 2.'' [[#А2|а]].

{{якорь|Ана}}{{razr|Ана}}, ''{{lang|lat|{{comment|pron.|pronomen (лат.) — местоимение}} {{comment|demonstr.|demonstrativum (лат.) — указательное местоимение}}, {{comment|instr.|instrumentalis (лат.) — инструментальный падеж}} {{comment|s.|singularis (лат.) — единственное число}}}}'' ана {{=}} ''{{comment|Санскр.|санскритский}}'' ане̃на, {{lang|lat|ille}}, этотъ. ''{{comment|Срав.|Сравни}} {{comment|Слав.|славянский}}'' оный.

{{якорь|Анаирjа}}{{razr|Ан-аирjа}} {{=}} ''{{comment|Санскр.|санскритский}}'' ана̃рjа, ''{{lang|lat|{{comment|adj.|adjectivum (лат.) — имя прилагательное}},'' non Airyus}}, принадлежащій къ племени, не обладающему высшими религіозными и нравственными понятіями, т.&amp;nbsp;е. не къ древне­Иранскому (не къ племени Айрjевъ).

{{якорь|Анjа}}{{razr|Анjа}} {{=}} '' {{comment|Санскр.|санскритский}}'' анjа, (''на {{comment|древне-Перс.|древнеперсидских}} {{comment|надп.|надписях}}'' aniya), ''{{lang|lat|{{comment|adj.|adjectivum (лат.) — имя прилагательное}}, {{comment|n.|nominativus (лат.) — именительный падеж}} {{comment|s.|singularis (лат.) — единственное число}}}}'' [[#Анjо̃|анjо̃]], ''{{lang|lat|{{comment|g.|genetivus (лат.) — родительный падеж}} {{comment|pl.|pluralis (лат.) — множественное число}}}}'' [[#Анjе̃шан̧м|анjе̃шан̧м]], {{lang|lat|alius}}, иной. ''{{comment|Срав.|Сравни}} {{comment|Греч.|греческий}}'' {{lang|lat|ἄλλος}}.

{{якорь|Анjо̃}}{{razr|Анjо̃}}, {{comment|см.|смотри}} [[#Анjа|анjа]].

{{якорь|А˙нра}}{{якорь|А.нгра}}{{razr|А˙нра}}, {{razr|{{опечатка|а˙нгра|а.нгра|О2}}}}, ''{{lang|lat|{{comment|adj.|adjectivum (лат.) — имя прилагательное}},'' malus, crudelis}}, злой, жестокій. ''Съ этимъ словомъ {{comment|Бюрн.|Бюрнуф}} сближаетъ {{comment|Англ.|английский}}'' {{lang|en|an-ger}}.

{{якорь|А˙нро̃маинjу}}{{razr|А˙нро̃-маинjу}} ([[#А˙нра|а˙нра]]&amp;thinsp;+&amp;thinsp;[[#Маинjу|маинjу]]), ''{{lang|lat|{{comment|nom.|nominativus (лат.) — именительный падеж}} {{comment|s.|singularis (лат.) — единственное число}}}}'' [[#А˙нро̃маинjус|а˙нро̃ маинjус]], ''{{lang|lat|{{comment|acc.|accusativus (лат.) — винительный падеж}}}}'' [[#А˙нрӗммаинjу̃м|а˙нрӗм маинjу̃м]], ''{{lang|lat|{{comment|v.|vocatlvus (лат.) — звательный падеж}}}}'' [[#А˙нра маинjо̃|а˙нра маинjо̃]], ''{{comment|букв.|буквально}}: злой духъ,'' {{lang|lat|(malus spiritus), nomen proprium ducis Daêvorum, inimici Ahuramaṣdae}}, названіе властителя дайвовъ, распространителя зла въ природѣ и между людьми, противника Аhура-Мазды.

{{якорь|А˙нhад̣}}{{razr|А˙нhад̣}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Ас|ас]].

{{якорь|А˙нhу}}{{razr|А˙нhу}}, ''{{lang|lat|{{comment|m.|masculinum (лат.) — мужской род}}, {{comment|nom.|nominativus (лат.) — именительный падеж}} {{comment|s.|singularis (лат.) — единственное число}}}}'' [[#А˙нhус|а˙нhус]], ''{{lang|lat|{{comment|g.|genetivus (лат.) — родительный падеж}}}}'' [[#А˙нhеус|а˙нhеус]], ''{{lang|lat|{{comment|abl.|ablativus (лат.) — аблатив}}}}'' [[#А˙нhаод̣|а˙нhаод̣]], {{lang|lat|mundus}}, міръ. ''{{comment|Срав.|Сравни}}'' [[#Аhу|аhу]]{{опечатка|&amp;nbsp;|&amp;nbsp;''и'' [[#Аhу̃|аhу̃]]|О2|nocat=}}. ''По [[w:Бенфей, Теодор|{{comment|Бенф.|Бенфею}}]] {{=}} {{comment|Санскр.|санскритский}} {{comment|вед.|ведический}}'' ас-у ''въ первоначальномъ значеніи'' (существованіе, существующее), ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Ас|ас]].

{{якорь|А˙нhушамана}}{{razr|А˙нhушамана}}, ''{{lang|lat|{{comment|part.|participium (лат.) — причастие}} {{comment|praes.|praesens (лат.) — настоящее время}} {{comment|med.|medium (лат.) — средний залог}} {{comment|rad.|radix (лат.) — корень}}}}'' hуш ''{{lang|lat|{{comment|praef.|praefixum (лат.) — приставка}}}}'' ан, ''{{lang|lat|{{comment|acc.|accusativus (лат.) — винительный падеж}} {{comment|dual.|dualis (лат.) — двойственное число}}}}'' [[#А˙нhаошӗмне̃|а˙нhаошӗмне̃]], {{lang|lat|non experiens siccitatem}}, неизсыхающій, не знающій засухи.

{{якорь|А˙нhе̃}}{{razr|А˙нhе̃}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Ае̃м|ае̃м]].

{{якорь|А˙нhаити̃}}{{razr|А˙нhаити̃}}, ''сторонняя форма'' {{lang|lat|{{comment|3 ''p.''|3ª persona (лат.) — третье лицо}} ''{{comment|s.|singularis (лат.) — единственное число}} {{comment|praes.|praesens (лат.) — настоящее время}} {{comment|кор.|корня}}}}'' [[#Ас|ас]], ''{{comment|т.&amp;nbsp;ж.&amp;nbsp;ч.|то же что}}'' [[#Аҫти|аҫти]] (а˙нhаити̃ у̃ста, {{lang|de|wird nachher Heil zukommen}}, ''{{comment|Шп.|Шпигель}}'' IV, 11).

{{якорь|А˙нhаод̣}}{{razr|А˙нhаод̣}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#А˙нhу|а˙нhу]].
|''{{lang|lat|{{comment|s.|singularis (лат.) — единственное число}}}}'' [[#Аhу̃|аhу̃]], ''{{lang|lat|{{comment|acc.|accusativus (лат.) — винительный падеж}}}}'' [[#Аhу̃м|аhу̃м]], 1) {{lang|lat|mundus}}, мир; 2) {{lang|lat|dominus}}, {{опечатка|хозяиин|хозяин|О1}}, властелин. ''{{comment|См.|Смотри}}'' [[#Аhура|Аhура]].

{{якорь|Аhу̃м}}{{razr|Аhу̃м}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Аhу̃|аhу̃]].

{{якорь|Аhjа̃}}{{razr|Аhjа̃}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Ае̃м|ае̃м]].

{{якорь|Аhва̃о}}{{razr|Аhва̃о}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Ае̃м|ае̃м]].

{{якорь|Аhма̃д̣}}{{razr|Аhма̃д̣}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Ае̃м|ае̃м]].

{{якорь|Аhми}}{{razr|Аhми}} {{=}} {{comment|санскр.|санскритский}} асми, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Ас|ас]].

{{якорь|Аhма̃и}}{{razr|Аhма̃и}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Ае̃м|ае̃м]].

{{якорь|Ан}}{{якорь|А˙н}}{{razr|Ан}}, {{razr|а˙н}}, ''{{comment|т.&amp;nbsp;ж.&amp;nbsp;ч.|то же что}} 2.'' [[#А2|а]].

{{якорь|Ана}}{{razr|Ана}}, ''{{lang|lat|{{comment|pron.|pronomen (лат.) — местоимение}} {{comment|demonstr.|demonstrativum (лат.) — указательное местоимение}}, {{comment|instr.|instrumentalis (лат.) — инструментальный падеж}} {{comment|s.|singularis (лат.) — единственное число}}}}'' ана {{=}} ''{{comment|санскр.|санскритский}}'' ане̃на, {{lang|lat|ille}}, этот. ''{{comment|Срав.|Сравни}} {{comment|слав.|славянский}}'' оный.

{{якорь|Анаирjа}}{{razr|Ан-аирjа}} {{=}} ''{{comment|санскр.|санскритский}}'' ана̃рjа, ''{{lang|lat|{{comment|adj.|adjectivum (лат.) — имя прилагательное}},'' non Airyus}}, принадлежащий к племени, не обладающему высшими религиозными и нравственными понятиями, т.&amp;nbsp;е. не к древнеиранскому (не к племени айрjев).

{{якорь|Анjа}}{{razr|Анjа}} {{=}} '' {{comment|санскр.|санскритский}}'' анjа, (''на {{comment|древнеперс.|древнеперсидских}} {{comment|надп.|надписях}}'' aniya), ''{{lang|lat|{{comment|adj.|adjectivum (лат.) — имя прилагательное}}, {{comment|n.|nominativus (лат.) — именительный падеж}} {{comment|s.|singularis (лат.) — единственное число}}}}'' [[#Анjо̃|анjо̃]], ''{{lang|lat|{{comment|g.|genetivus (лат.) — родительный падеж}} {{comment|pl.|pluralis (лат.) — множественное число}}}}'' [[#Анjе̃шан̧м|анjе̃шан̧м]], {{lang|lat|alius}}, иной. ''{{comment|Срав.|Сравни}} {{comment|греч.|греческий}}'' {{lang|lat|ἄλλος}}.

{{якорь|Анjо̃}}{{razr|Анjо̃}}, {{comment|см.|смотри}} [[#Анjа|анjа]].

{{якорь|А˙нра}}{{якорь|А.нгра}}{{razr|А˙нра}}, {{razr|{{опечатка|а˙нгра|а.нгра|О2}}}}, ''{{lang|lat|{{comment|adj.|adjectivum (лат.) — имя прилагательное}},'' malus, crudelis}}, злой, жестокий. ''С этим словом {{comment|Бюрн.|Бюрнуф}} сближает {{comment|англ.|английский}}'' {{lang|en|an-ger}}.

{{якорь|А˙нро̃маинjу}}{{razr|А˙нро̃-маинjу}} ([[#А˙нра|а˙нра]]&amp;thinsp;+&amp;thinsp;[[#Маинjу|маинjу]]), ''{{lang|lat|{{comment|nom.|nominativus (лат.) — именительный падеж}} {{comment|s.|singularis (лат.) — единственное число}}}}'' [[#А˙нро̃маинjус|а˙нро̃ маинjус]], ''{{lang|lat|{{comment|acc.|accusativus (лат.) — винительный падеж}}}}'' [[#А˙нрӗммаинjу̃м|а˙нрӗм маинjу̃м]], ''{{lang|lat|{{comment|v.|vocatlvus (лат.) — звательный падеж}}}}'' [[#А˙нра маинjо̃|а˙нра маинjо̃]], ''{{comment|букв.|буквально}}: злой дух,'' {{lang|lat|(malus spiritus), nomen proprium ducis Daêvorum, inimici Ahuramaṣdae}}, название властителя дайвов, распространителя зла в природе и между людьми, противника Аhура-Мазды.

{{якорь|А˙нhад̣}}{{razr|А˙нhад̣}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Ас|ас]].

{{якорь|А˙нhу}}{{razr|А˙нhу}}, ''{{lang|lat|{{comment|m.|masculinum (лат.) — мужской род}}, {{comment|nom.|nominativus (лат.) — именительный падеж}} {{comment|s.|singularis (лат.) — единственное число}}}}'' [[#А˙нhус|а˙нhус]], ''{{lang|lat|{{comment|g.|genetivus (лат.) — родительный падеж}}}}'' [[#А˙нhеус|а˙нhеус]], ''{{lang|lat|{{comment|abl.|ablativus (лат.) — аблатив}}}}'' [[#А˙нhаод̣|а˙нhаод̣]], {{lang|lat|mundus}}, мир. ''{{comment|Срав.|Сравни}}'' [[#Аhу|аhу]]{{опечатка|&amp;nbsp;|&amp;nbsp;''и'' [[#Аhу̃|аhу̃]]|О2|nocat=}}. ''По [[w:Бенфей, Теодор|{{comment|Бенф.|Бенфею}}]] {{=}} {{comment|санскр.|санскритский}} {{comment|вед.|ведический}}'' ас-у ''в первоначальном значении'' (существование, существующее), ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Ас|ас]].

{{якорь|А˙нhушамана}}{{razr|А˙нhушамана}}, ''{{lang|lat|{{comment|part.|participium (лат.) — причастие}} {{comment|praes.|praesens (лат.) — настоящее время}} {{comment|med.|medium (лат.) — средний залог}} {{comment|rad.|radix (лат.) — корень}}}}'' hуш ''{{lang|lat|{{comment|praef.|praefixum (лат.) — приставка}}}}'' ан, ''{{lang|lat|{{comment|acc.|accusativus (лат.) — винительный падеж}} {{comment|dual.|dualis (лат.) — двойственное число}}}}'' [[#А˙нhаошӗмне̃|а˙нhаошӗмне̃]], {{lang|lat|non experiens siccitatem}}, неиссыхающий, не знающий засухи.

{{якорь|А˙нhе̃}}{{razr|А˙нhе̃}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Ае̃м|ае̃м]].

{{якорь|А˙нhаити̃}}{{razr|А˙нhаити̃}}, ''сторонняя форма'' {{lang|lat|{{comment|3 ''p.''|3ª persona (лат.) — третье лицо}} ''{{comment|s.|singularis (лат.) — единственное число}} {{comment|praes.|praesens (лат.) — настоящее время}} {{comment|кор.|корня}}}}'' [[#Ас|ас]], ''{{comment|т.&amp;nbsp;ж.&amp;nbsp;ч.|то же что}}'' [[#Аҫти|аҫти]] (а˙нhаити̃ у̃ста, {{lang|de|wird nachher Heil zukommen}}, ''{{comment|Шп.|Шпигель}}'' IV, 11).

{{якорь|А˙нhаод̣}}{{razr|А˙нhаод̣}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#А˙нhу|а˙нhу]].}}&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>mhqwrb4e5coubthh5ei6zr64vgwccu9</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Участник:Köçürən</title>
    <ns>2</ns>
    <id>1231162</id>
    <revision>
      <id>5755930</id>
      <timestamp>2026-10-08T12:08:37Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Köçürən</username>
        <id>137030</id>
      </contributor>
      <comment>Новая: «Я люблю книги. Хорошие книги.»</comment>
      <origin>5755930</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="52" sha1="hmcuub7w7ngqgezsipwhj6ieabv11bg" xml:space="preserve">Я люблю книги. Хорошие книги.</text>
      <sha1>hmcuub7w7ngqgezsipwhj6ieabv11bg</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Обсуждение участника:Köçürən</title>
    <ns>3</ns>
    <id>1231163</id>
    <revision>
      <id>5755931</id>
      <timestamp>2026-10-08T12:09:21Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Köçürən</username>
        <id>137030</id>
      </contributor>
      <comment>Новая: «Страница для обсуждения.»</comment>
      <origin>5755931</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="45" sha1="mqhtc6i2iwx6235nlj72stmrozigagw" xml:space="preserve">Страница для обсуждения.</text>
      <sha1>mqhtc6i2iwx6235nlj72stmrozigagw</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Суд над неграмотным (Милицына)</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1231164</id>
    <revision>
      <id>5755934</id>
      <timestamp>2026-10-08T12:31:21Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Lostklassik</username>
        <id>136776</id>
      </contributor>
      <comment>Новая: «{{Отексте | АВТОР                 = Елизавета Митрофановна Милицына  | НАЗВАНИЕ              = Суд над неграмотным | ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1913 | ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt; | ВИКИПЕДИЯ             =  | ВИКИЦИТАТНИК          =  | ВИКИНОВОСТИ           =  | ВИКИСКЛАД             =  | ИСТОЧНИК...»</comment>
      <origin>5755934</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="33860" sha1="49nlxda2uc7zkc65pjyyxrwpgnp3fji" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Елизавета Митрофановна Милицына 
| НАЗВАНИЕ              = Суд над неграмотным
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1913
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИЦИТАТНИК          = 
| ВИКИНОВОСТИ           = 
| ВИКИСКЛАД             = 
| ИСТОЧНИК              = Е. Милицына. Суд над неграмотным. Издательство &quot;Буревестник&quot;, Ростов-Дон, 1925. 
| КАЧЕСТВО              = 4 &lt;!-- оценка по 4-балльной шкале --&gt;
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-Russia-expired
| СТИЛЬ                 = text
}}__NOEDITSECTION__
=== Суд над неграмотным ===
==== (пьеса для деревенского театра) ====
{| class=personae
|+ Действующие лица
|-
| {{razr2|Председатель суда}}.
|-
| {{razr2|Секретарь суда}}.
|-
| {{razr2|1-й народный заседатель}}.
|-
| {{razr2|2-й народный заседатель}}.
|-
| {{razr2|Комендант суда}}.
|-
| {{razr2|Обвинитель - Громов}}.
|-
| {{razr2|Защитник - Правоведов}}.
|-
| {{razr2|Обвиняемый - Иван Тёмный}}.
|-
| {{razr2|Дарья Краюхина}}.
|-
| {{razr2|Кулак Загребалкин}}.
|-
| {{razr2|Купчиха Жогова}}.
|-
| {{razr2|Поп Перезвонов}}
|-
| {{razr2|Учительница Мещанинова}} (потерпевшая)
|-
| {{razr2|Мария Новоселова}} (свидетельница)
|}
{{rem|(На сцене все действующие лица, кроме председателя и народных заседателей. Поп ходит по сцене, вздыхает и крестится).}}

{{Реплика|Комендант}} Прошу граждан встать. Суд идёт!&lt;small&gt; (Президиум занимает свои места).&lt;/small&gt;

{{Реплика|Председатель}} Объявляю суд открытым.

{{Реплика|Секретарь}} &lt;small&gt;(читает обвинительный акт).&lt;/small&gt; Гражданин села Голосовки, Орловской волости, Воронежского уезда и губернии, Иван Демьянов Тёмный, 30-ти лет, привлекается по ст. Уголовного Кодекса за оскорбление действием, нанесённое учительнице своего села, гр. Мещаниновой. Кроме этого, Иван Тёмный, после издания декрета о ликвидации неграмотности, не только не пожелал посещать школу &lt;small&gt;(ликвидации неграмотности),&lt;/small&gt; но даже вёл агитацию против этого среди своих односельчан, против тех, кто шёл в школу, а учительницу гр. Мещанинову поносил всячески.

Иван Тёмный отказывался также посещать общие собрания и не желал принимать участия в общественной жизни своей деревни.

По этому делу вызываются его односельчане в качестве свидетелей:

1) священник Перезвонов, 50 лет;

2) торговец Загребалкин, 49 лет;

3) гр. Пелагея Жохова (вдова), 35 лет:

4) Дарья Краюхина, 30 лет;

5) Мария Новоселову 22 лет;

6) потерпевшая учительница Мещанинова, 25 лет.&lt;small&gt; (После чтения обвинительного акта свидетели уходят в свидетельскую комнату).&lt;/small&gt;

{{Реплика|Предс}} Иван Тёмный, подойдите, пожалуйста, к столу и скажите, признаете ли вы себя виновным?

{{Реплика|Иван Тёмный}} Судите сами, вам виднее, а мы люди тёмные... Чаво мы знаем?

{{Реплика|Предс}} Скажите, подсудимый, почему вы отказывались от грамоты, не хотели посещать школу?

{{Реплика|Иван}} Да это мне ни к чему, потому — рабочие: косить, пахать, для этого грамота нешто нужна?

{{Реплика|Предс}} Для того, чтобы хорошо обрабатывать землю, нужно быть грамотным.

{{Реплика|Иван}} Можа и поучился бы кады, да тут не до этого, всё дела: дров поколи, воды наноси, навоз чисти, лошадей убери, в поле в ночное езди, а тут ещё перед тем, как к батюшке перейтить, захворал, через чаво и прогнал меня хозяин, да, спасибо, батюшка смилостивился, призрел.

{{Реплика|Предс}} И не тяжело вам работать?

{{Реплика|Иван}} И бывает тяжеловато, и отдохнул бы, да хозяина опасаешься.

{{Реплика|Предс}} А своего хозяйства у вас не было?

{{Реплика|Иван}} Было, да скотина «глазовалась», а тут по «хозяину» шерсти не могли подобрать: недолюбливал, так и перевелась. Горели два раза, земля стала что-то не родить, поветрия какая-то зашла, — жена и дети померли, вот и остался в бобылях.

{{Реплика|Предс}} А хозяин, у которого вы жили, хороший человек?

{{Реплика|Иван}} Да он кабыть ничаво; знамо, стараешься, ну и «не расходится».

{{Реплика|Предс}} Сколько же вам платили?

{{Реплика|Иван}} А кто е знает, рази учтёшь; кормил, одевал, обувал, а боля чаво-ж, боля мне ничаво не надоть.

{{Реплика|Предс}} Подсудимый, а вы разве не слыхали о восьмичасовом рабочем дне?

{{Реплика|Иван}} Нет, не слыхал.

{{Реплика|Предс}} &lt;small&gt;(обращается к заседателям, обвинителю и защитнику).&lt;/small&gt; У кого есть вопросы к обвиняемому?

{{Реплика|Обвинитель}} Скажите, подсудимый, почему вы смеялись над своими односельчанами, которые посещали школу по ликвидации неграмотности?

{{Реплика|Иван}}&lt;small&gt; (добродушно, медленно, что вызывает смех).&lt;/small&gt; Я Да, чудно што-то казалось: бородища—во, плечищи—во, а под мышкой книжка. Ну, скажешь: што, мол, дядя Липат, попал в «пленку».

— «Взогрели, грит» и смеётся. Аль дюже «дошкуряют»? «Боля, мол, некули»... Просмеялись промеж себя, и вся тут...

А то гляжу раз, Анютка бежит, юбкой развевая. Эй, кричу, Анютка — пять вёрст юбка, куды спешишь? Да, грит, в школу. А как же, мол, теперича грохотовище? — улишница она могучая была... Пусть, грит, провалится, сроду не пойду. Неужто, Анютка, букварь так силен? А она: не токмо, грит, наше грохотовище, а и церковь-то снесёт.

{{Реплика|Предс}} Садитесь, подсудимый.

{{Реплика|Обвин}} У меня нет больше вопросов.

{{Реплика|Предс}} Ещё у кого вопросы? Нет? Садитесь, подсудимый. &lt;small&gt;(К коменданту).&lt;/small&gt; Попросите свидетельницу Краюхину.&lt;small&gt; (Краюхина входит).&lt;/small&gt;

{{Реплика|Коменд}} Подойдите, Краюхина, поближе к столу.

{{Реплика|Предс}} Скажите, Краюхина, вы Ивана Тёмного знаете?

{{Реплика|Краюхина}} Сызмальства знаю, что ни есть беднеющий из всего села.

{{Реплика|Предс}} А Загребалкина знаете?

{{Реплика|Краюх}} Вот ещё! Кто у нас их не знает, все знают. По улишному у нас его Лапырем зовут, вот чем колеса-то разворачивают.

{{Реплика|Предс}} Скажите, свидетельница, каков он человек?

{{Реплика|Краюх}} О, они-то? Прямо сказать, не соврать: лихоедные люди, коло ихнего двора нос наколешь! Тёмные богачи были, коловатые, ну, а Иван мужик—лапоть, простецкий мужик. Они округ его руки сушат.

{{Реплика|Предс}} Скажите, Краюхина, а священник каков? Ведь, Иван теперь у него работает?

{{Реплика|Краюх}} &lt;small&gt;(в замешательстве).&lt;/small&gt; Священник-то? Да, как вам сказать, судить его не нам, на ем благодать, его господь осудит.

{{Реплика|Предс}} Ну, однако?

{{Реплика|Краюх}} Его не поймёшь: гуторит, как тихий ангел, так перед тобой небеса-то и открываются. Ну, а на деле — зимой снегу не выпросишь; в горницу войдёт — хвост длинный да тощий, настоящий святой, а уж мы от него много плакали, и меня даже обидел; это теперь ему на хвост соли насыпали, так помягчил, а то всё обчество в зубах держал.

{{Реплика|Предс}} Садитесь. Попросите гр. Новоселову. &lt;small&gt;(Входит красивая женщина, чисто одетая).&lt;/small&gt;

Свидетельница Мария Новоселова, что вы можете сказать о Иване Тёмном?

{{Реплика|Мария}} Жаль мне его... потому сила в нём даром пропадает... Идёт эта сила на тьму, кулаков и попов, а не для народа. &lt;small&gt;(Оживлённо).&lt;/small&gt; Я сама была безграмотной, сама ждала жизни «от двери да до печи». Меня уже насильно гнали замуж, говоря, что «девок не на солонину солить».

Выбивалась я изо всех сил. К грамоте шла, к просвещению. «Куда,—кричали мне,—лезешь, чай не вместе-ль с нами на навозной куче выросла?» Что издевательства переживала, — и рассказать трудно...

А теперь уважают, теперь в селе среди женщин я первая, ко мне за советами идут, с нуждами. Я и на съездах, я по судебным делам и по сиротским; не в похвальбу это я говорю, а от радости. Горжусь я своею работой... Сколько раз я Ивана уговаривала. Поздно, говорит...

{{Реплика|Заседатель}} Никогда не поздно избавиться от позора неграмотности, связывающей и умного человека по рукам и ногам...

{{Реплика|Предс}} Садитесь, свидетельница. Попросите свидетельницу Жогову.&lt;small&gt; (Жогова, полная, раскачиваясь, подходит к столу).&lt;/small&gt; Скажите, Жогова, вы Ивана Тёмного знаете?

{{Реплика|Жогова}} Ну, а как же, знаю.

{{Реплика|Предс}} Каков он человек?

{{Реплика|Жог}} Сходный мужик, чего заставишь делать, костьми ляжет, а уж уважит, и невзыскательный: чего дали, за то и скажет спасибо.

{{Реплика|Предс}} Разве он и у вас работал?

{{Реплика|Жог}} Прирабатывал.

{{Реплика|Предс}} Вот почему ему и учиться-то некогда было!

{{Реплика|Жог}} А для чего ему грамота? Теперь, вон, грамотных и на работу не дюже берут.

{{Реплика|Предс}} А у вас дети есть?

{{Реплика|Жог}} Как не быть — четверо!

{{Реплика|Предс}} Вы их учите?

{{Реплика|Жог}} Наше дело—особь статья: им без ученья нельзя, деньги, всегда в счетах разбираться, а Ивану, нешто, грамота нужна? Мужик и мужик он...

{{Реплика|Предс}} Скажите, и священника знаете?

{{Реплика|Жог}} О, господи! И крестились и венчались у него, да не знать? Такого в округе не сыщешь, истинный наставитель народа. Он и Ивана просвещал, книжки ему читал душеспасительные. Ну, и Иван, правду надо сказать, славный парень... Батюшка им куда как доволен, в пример прочим прихожанам ставит.

{{Реплика|Предс}} Садитесь. Позовите свидетеля Загребалкина. &lt;small&gt;(Входит угрюмый старик, в поддёвке).&lt;/small&gt; Знаете вы Ивана Тёмного?

{{Реплика|Загребалкин}} Жил в батраках у меня, золотой работник, лучше быть нельзя.

{{Реплика|Предс}} Вот через то, что он не имел у вас отдыха, он остался безграмотным.

{{Реплика|Загреб}} И к лучшему... Да тогда-то и никто не учился, а тут уже поздно учиться-то, когда 30 лет стукнуло.&lt;small&gt; (Про себя).&lt;/small&gt; Учи их, а они тебя за грудки будут брать.

{{Реплика|Предс}} Вы грамотный?

{{Реплика|Загреб}} Нам без этого нельзя.

{{Реплика|Предс}} А Ивану можно?

{{Реплика|Загреб}} Иван—дело другое; раньше они безграмотные были, да хлеб ели.&lt;small&gt; (В сторону).&lt;/small&gt; А теперь просветились—мякину стали есть.

{{Реплика|Предс}} Вот вы и наживались на таких Иванах...

{{Реплика|Кулак}} А это господь ведает: не то мы наживались, а не то они через нас жили...

{{Реплика|Предс}} Садитесь.&lt;small&gt; (Обращаясь к Ивану Тёмному).&lt;/small&gt; Скажите, подсудимый, почему противились грамотности, не ходили на собрания, отделялись от красноармейцев, которые пришли к вам в деревню с горячим желанием помочь таким отсталым, как вы. Они бы выяснили вам все значение грамотности, без которой жить плохо.&lt;small&gt; (Иван поник головою, робко).&lt;/small&gt;

{{Реплика|Иван}} Заметило. Батюшка говорил: раздули, грит, кадило, сами от него сгорят, забесовали, грит, свои головы. Удаляйся, грит, Иван от этого навождения, живи, как отцы жили, смиренно. Ну, и хозяин Загребалкин тоже в одно говорил — «понатрапили» меня — я и попёр. Думаю, меня учить всё равно, что в лесу с бороною ездить, ну, и попал в дезертиры какие-то, а тут коммуняк» какую-то придумали на небо зрить не хотят, заместо смерти и внешность какую-то «калпешницу» дали, будешь лежать там, преть, как чурка, а батюшка золотой венец сулит, а я думаю-такому горбить—тот и горби, а тут учителька подвернулась. Я её и пихнул.

{{Реплика|Предс}} Может она и не так обращалась, чтобы её пихать?
Иван. Вестимо не по нашему, придёшь ей дров наколешь, воды принесёшь, постоишь, постоишь у порога, ни ты ей, ни она тебе ничего, потому я ей никто, у ей своя знать, а с народом то она «и гуся не будет есть», не токмо што?...

{{Реплика|Предс}} Введите свид. Мещанинову. &lt;small&gt;(Вх. уч-ца).&lt;/small&gt;

{{Реплика|Предс}} Скажите, вы давно учительствуете?

{{Реплика|Учит}} Пять лет.

{{Реплика|Предс}} Ивана знаете?

{{Реплика|Учит}} Ещё бы не знать? Шея у меня от его толчка и сейчас болит.

{{Реплика|Предс}} А вы пробовали подойти к нему, как друг, каким должен быть советский учитель?

{{Реплика|Учит}} &lt;small&gt;(В сторону). &lt;/small&gt;Не понимаю, чего они от меня требуют. &lt;small&gt;(Вслух). &lt;/small&gt;Через букварь подхожу, но он от него бежит.

{{Реплика|Предс}} В том-то и дело, что у вас только один букварь, и нет связи с населением.

{{Реплика|Учит}} Не знаю. Как я ещё должна подходить?&lt;small&gt; (В сторону).&lt;/small&gt; Целоваться, что-ли с ними?

{{Реплика|Предс}} Вам известно, что старые методы преподавания уже не годятся. Вам известно, что учитель в деревне должен быть не чиновник, как прежде был, а друг народа; он должен заменять агронома, землеустроителя, юриста и политработника

{{Реплика|Учит}} Известно.&lt;small&gt; (Пауза).&lt;/small&gt;

{{Реплика|Предс}} Садитесь. Позовите гр. Перезвонова.&lt;small&gt; (Входит поп, сложив руки на груди).&lt;/small&gt;

{{Реплика|Предс}} Свидетель Перезвонов, скажите вы давно служите священником?

{{Реплика|Поп}} Двадцать лет неустанно тружусь.

{{Реплика|Предс}} В чём выражается ваш труд?

{{Реплика|Поп}} Народ поучаю. Черпаю из кладезя премудрости святых отцов наших и нахожу там неисчерпаемые источники, дающие жизнь вечную.&lt;small&gt; (В сторону).&lt;/small&gt; Ловить на словах будет, ну, не на таковского напал. Семь лет гоняют и не поймают.&lt;small&gt; (Вслух).&lt;/small&gt; О Христе проповедую, который был первым коммунистом на земле.

{{Реплика|Предс}} Почему же вы идёте против коммунизма?

{{Реплика|Поп}} &lt;small&gt;(В сторону).&lt;/small&gt; Закрестил, как беса в руко-мойнике. &lt;small&gt;(Вслух).&lt;/small&gt; Я живоцерковник и иду с Советской властью в контакте.

{{Реплика|Предс}} Ну, а вот Иван Тёмный работал лет 10 на вас и остался безграмотный?

{{Реплика|Поп}} &lt;small&gt;(В сторону). &lt;/small&gt;Народ учить — руки на себя налагать; вышвырнет тебя из села и церкви закроет.&lt;small&gt; (Вслух).&lt;/small&gt; Как же, как же, я и его надставлял.

{{Реплика|Предс}} Это о калпешнице-то, о чурке говорили, какая преть будет?

{{Реплика|Поп}} &lt;small&gt;(Делает вид, что не слышит).&lt;/small&gt; И убеждал, да с ним нечего не поделаешь, упрям.

{{Реплика|Предс}} Но всё то, что вы черпаете из своего кладезя премудрости,— всё это не годится теперь.

{{Реплика|Поп}} &lt;small&gt;(В сторону). &lt;/small&gt;Колет к норе, как ужа вилами. &lt;small&gt;(Вслух).&lt;/small&gt; Не только святых отцов, но я и взгляды проповедовал тов. Ленина.

{{Реплика|Предс}} Что же тут общего? Для проведения взглядов Ленина есть люди, преданные делу революции.

{{Реплика|Поп}} &lt;small&gt;(в сторону).&lt;/small&gt; Пристал. От чёрта крестом отойдёшь, а от коммуниста ничем не спасёшься.&lt;small&gt; (Вслух и со злобой).&lt;/small&gt; Гонения на нас великие были, но мы их сносили. Да, и Христа гнали и даже распяли. А он воскрес...&lt;small&gt; (Про себя).&lt;/small&gt; Ловко я его срезал.&lt;small&gt; (Смиренно).&lt;/small&gt; Земли 33 десятины у нас было — отобрали, скотину тоже... хлеб... разорили, и мы теперь нищенствуем, а ведь я обременён семьею, на образование детей еле-еле сколачиваю.

{{Реплика|Предс}} Вот видите, в первую очередь вы все свои доходы отдаёте на образование своих детей, а Иван вам только, как рабочая сила нужен.

{{Реплика|Поп}} &lt;small&gt;(про себя).&lt;/small&gt; Ах, попался, и сказать нечего.

{{Реплика|Предс}} Нет, отец, не любили вы народа и никогда не понять вам тех, кто его любит.

{{Реплика|Поп}} О любви только и проповедую.

{{Реплика|Предс}} Довольно. &lt;small&gt;(Обращаясь к заседателям).&lt;/small&gt; Вы имеете, что-либо спросить?

{{Реплика|Правоведов}} Позвольте вас спросить, свидетель, а как вы думаете: виноват Иван Тёмный в том, что он неграмотный, забитый?

{{Реплика|Поп}} Трудно сказать, кто тут виноват...

{{Реплика|Правов}} Ну, а скажите ещё, заслуживает ли Тёмный наказания за то, что он нанёс действием оскорбление Мещаниновой.

{{Реплика|Поп}} Как же, как же, надо наказать, а то он этак и ещё кому шею набьёт.

{{Реплика|Правов}} Больше нечего не. имею.

{{Реплика|Предс}} Садитесь, Перезвонов. Слово предоставляется общественному обвинителю.

{{Реплика|Обвинитель}} Гр. Иван Тёмный привлекается по статье уголовного кодекса за оскорбление действием, нанесённое гражданке Мещаниновой. Кроме этого, я прошу суд обратить внимание на то, что подсудимый является дезертиром, бегущим с фронта грамотности. В угоду кулакам в рясах и без ряс, он. отказывается принять участие в строительстве новой жизни. Он не хочет знать законов Советской Республики, а продолжает находиться при милости на «кухне» у разных благодетелей и наставников, которые его же эксплоатируют, не видит жестокости и тунеядства своих поработителей, их обмана, издевательства. Этим Иван Тёмный поддерживает их. Несмотря на то, что Великая революция отвалила тяжёлый камень от погребённого заживо народа и дохнула в лицо его свежим воздухом жизни, отогнала черные силы, скопившиеся на протяжении веков: рабство, обман, тунеядство во всех видах, не почувствовал Иван Тёмный этого, остался глух и нем к завоеваниям революции. Он не пошёл с освободителями, а остался угрюмый, недоверчивый... «горбить, как горбили деды»...

{{Реплика|Предс}} Слово предоставляется тов. защитнику.

{{Реплика|Защитник}} Прошу судей принять во внимание обстоятельства, смягчающие вину Ивана Тёмного. Нет у нас ещё тех учителей—друзей, которые скоро придут со стороны учащейся пролетарской молодёжи. До тех пор, пока учительство не приблизится к народу, не будет у нас успешно идти ликвидация неграмотности.

Узкое, скупое мещанство духа, прошедшее полосою по кадру прежних учителей, не может сдвинуть таких Иванов, зажечь их; тут нужна широкая душа друга учителя, широкие размахи, мысли. Иван был беспомощен и одинок среди тех людей, которым он служил, они смотрели на него, как на раба, и радовались его темноте. «Батюшка» взял его богом, вечностью, восхвалял его терпение и покорность... Кулак Загребалкин взял страхом голодной смерти.

Иван Тёмный не видел от этих людей ласки, из них никто не бросил ему искры революционной любви... Вся жизнь Ивана Тёмного складывалась так, что он должен был «горбить», «разрываться», «лезть в огонь и в воду», «потрафлять», опасаться. И я бы просил судей судить не Иванов, а приспешников старого правительства, вносящих разложение среди темных людей.

Перед нашими глазами прошёл ряд людей в качестве свидетелей, я бы просил суд смотреть на них не как на свидетелей, а как на главных преступников, которым место не в деревне, а в исправительном доме.
Из слов обвиняемого Ивана Тёмного ясно видно, что священник Перезвонов проповедывал возврат к тёмному прошлому, называя «революционное движение» бесовским навождением. А кулак и сейчас не перестаёт эксплоатировать бедняков, обходя законы о труде, и выбрасывать их, больных, на улицу.

Да и потерпевшая гражданка Мещанинова — посовестилась бы жаловаться в суд на Ивана Тёмного, так как она виновата перед всем народом больше, чем Иван перед ней. В виду всего этого, я просил бы судей освободить от наказания Ивана Тёмного, с тем, чтобы он дал тут обещание отойти от класса имущих и приблизиться к пролетариату и к 10-ой годовщине Октябрьской революции выучиться грамоте.

{{Реплика|Предс}} Суд удаляется в совещательную комнату для вынесения резолюции по обвинительному акту.

{{Реплика|Комендант}} Прошу встать! &lt;small&gt;(Встают. Некоторое время судьи отсутствуют. По возвращении последних, комендант приглашает всех к порядку).&lt;/small&gt; Прошу встать! Суд продолжается.&lt;small&gt; (Все встают).&lt;/small&gt;

{{Реплика|Предс}} Секретарь сейчас прочтёт приговор.

{{Реплика|Секретарь}} &lt;small&gt;(читает).&lt;/small&gt; Именем СССР суд постановил: в виду несознательности подсудимого, освободить его от наказания, но вынести ему порицание. Взять с него торжественное обещание ликвидировать свою неграмотность к десятой годовщине Октябрьской революции.

Приговор суда отдать на утверждение собравшихся в зале граждан.

{{Реплика|Предс}} Иван Тёмный, обещаете ли вы выучиться грамоте к 10-ой годовщине Октябрьской революции?

{{Реплика|Иван}} Обещаюсь. Сознаю свою вину... Боле никого не буду слухать, опричь тех, кто хочет просветить нас, тёмных.

{{Реплика|Предс}} Правительство будет беспощадно бороться с неграмотностью, которая разъединяет трудящихся. Сольёмся же в одном порыве побороть тьму, вооружить каждого рабочего и крестьянина оружием знания. Густой сетью разбросаем школы по всей земле русской. Не должно быть забитых, темных...

Да здравствует знание!


[[Категория:Пьеса Елизаветы Митрофановны Милицыной]]</text>
      <sha1>49nlxda2uc7zkc65pjyyxrwpgnp3fji</sha1>
    </revision>
    <revision>
      <id>5755935</id>
      <parentid>5755934</parentid>
      <timestamp>2026-10-08T12:31:37Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Lostklassik</username>
        <id>136776</id>
      </contributor>
      <origin>5755935</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="33860" sha1="imhql2mkks75lfavh6fz0iglk2zzn4t" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Елизавета Митрофановна Милицына 
| НАЗВАНИЕ              = Суд над неграмотным
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1925
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИЦИТАТНИК          = 
| ВИКИНОВОСТИ           = 
| ВИКИСКЛАД             = 
| ИСТОЧНИК              = Е. Милицына. Суд над неграмотным. Издательство &quot;Буревестник&quot;, Ростов-Дон, 1925. 
| КАЧЕСТВО              = 4 &lt;!-- оценка по 4-балльной шкале --&gt;
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-Russia-expired
| СТИЛЬ                 = text
}}__NOEDITSECTION__
=== Суд над неграмотным ===
==== (пьеса для деревенского театра) ====
{| class=personae
|+ Действующие лица
|-
| {{razr2|Председатель суда}}.
|-
| {{razr2|Секретарь суда}}.
|-
| {{razr2|1-й народный заседатель}}.
|-
| {{razr2|2-й народный заседатель}}.
|-
| {{razr2|Комендант суда}}.
|-
| {{razr2|Обвинитель - Громов}}.
|-
| {{razr2|Защитник - Правоведов}}.
|-
| {{razr2|Обвиняемый - Иван Тёмный}}.
|-
| {{razr2|Дарья Краюхина}}.
|-
| {{razr2|Кулак Загребалкин}}.
|-
| {{razr2|Купчиха Жогова}}.
|-
| {{razr2|Поп Перезвонов}}
|-
| {{razr2|Учительница Мещанинова}} (потерпевшая)
|-
| {{razr2|Мария Новоселова}} (свидетельница)
|}
{{rem|(На сцене все действующие лица, кроме председателя и народных заседателей. Поп ходит по сцене, вздыхает и крестится).}}

{{Реплика|Комендант}} Прошу граждан встать. Суд идёт!&lt;small&gt; (Президиум занимает свои места).&lt;/small&gt;

{{Реплика|Председатель}} Объявляю суд открытым.

{{Реплика|Секретарь}} &lt;small&gt;(читает обвинительный акт).&lt;/small&gt; Гражданин села Голосовки, Орловской волости, Воронежского уезда и губернии, Иван Демьянов Тёмный, 30-ти лет, привлекается по ст. Уголовного Кодекса за оскорбление действием, нанесённое учительнице своего села, гр. Мещаниновой. Кроме этого, Иван Тёмный, после издания декрета о ликвидации неграмотности, не только не пожелал посещать школу &lt;small&gt;(ликвидации неграмотности),&lt;/small&gt; но даже вёл агитацию против этого среди своих односельчан, против тех, кто шёл в школу, а учительницу гр. Мещанинову поносил всячески.

Иван Тёмный отказывался также посещать общие собрания и не желал принимать участия в общественной жизни своей деревни.

По этому делу вызываются его односельчане в качестве свидетелей:

1) священник Перезвонов, 50 лет;

2) торговец Загребалкин, 49 лет;

3) гр. Пелагея Жохова (вдова), 35 лет:

4) Дарья Краюхина, 30 лет;

5) Мария Новоселову 22 лет;

6) потерпевшая учительница Мещанинова, 25 лет.&lt;small&gt; (После чтения обвинительного акта свидетели уходят в свидетельскую комнату).&lt;/small&gt;

{{Реплика|Предс}} Иван Тёмный, подойдите, пожалуйста, к столу и скажите, признаете ли вы себя виновным?

{{Реплика|Иван Тёмный}} Судите сами, вам виднее, а мы люди тёмные... Чаво мы знаем?

{{Реплика|Предс}} Скажите, подсудимый, почему вы отказывались от грамоты, не хотели посещать школу?

{{Реплика|Иван}} Да это мне ни к чему, потому — рабочие: косить, пахать, для этого грамота нешто нужна?

{{Реплика|Предс}} Для того, чтобы хорошо обрабатывать землю, нужно быть грамотным.

{{Реплика|Иван}} Можа и поучился бы кады, да тут не до этого, всё дела: дров поколи, воды наноси, навоз чисти, лошадей убери, в поле в ночное езди, а тут ещё перед тем, как к батюшке перейтить, захворал, через чаво и прогнал меня хозяин, да, спасибо, батюшка смилостивился, призрел.

{{Реплика|Предс}} И не тяжело вам работать?

{{Реплика|Иван}} И бывает тяжеловато, и отдохнул бы, да хозяина опасаешься.

{{Реплика|Предс}} А своего хозяйства у вас не было?

{{Реплика|Иван}} Было, да скотина «глазовалась», а тут по «хозяину» шерсти не могли подобрать: недолюбливал, так и перевелась. Горели два раза, земля стала что-то не родить, поветрия какая-то зашла, — жена и дети померли, вот и остался в бобылях.

{{Реплика|Предс}} А хозяин, у которого вы жили, хороший человек?

{{Реплика|Иван}} Да он кабыть ничаво; знамо, стараешься, ну и «не расходится».

{{Реплика|Предс}} Сколько же вам платили?

{{Реплика|Иван}} А кто е знает, рази учтёшь; кормил, одевал, обувал, а боля чаво-ж, боля мне ничаво не надоть.

{{Реплика|Предс}} Подсудимый, а вы разве не слыхали о восьмичасовом рабочем дне?

{{Реплика|Иван}} Нет, не слыхал.

{{Реплика|Предс}} &lt;small&gt;(обращается к заседателям, обвинителю и защитнику).&lt;/small&gt; У кого есть вопросы к обвиняемому?

{{Реплика|Обвинитель}} Скажите, подсудимый, почему вы смеялись над своими односельчанами, которые посещали школу по ликвидации неграмотности?

{{Реплика|Иван}}&lt;small&gt; (добродушно, медленно, что вызывает смех).&lt;/small&gt; Я Да, чудно што-то казалось: бородища—во, плечищи—во, а под мышкой книжка. Ну, скажешь: што, мол, дядя Липат, попал в «пленку».

— «Взогрели, грит» и смеётся. Аль дюже «дошкуряют»? «Боля, мол, некули»... Просмеялись промеж себя, и вся тут...

А то гляжу раз, Анютка бежит, юбкой развевая. Эй, кричу, Анютка — пять вёрст юбка, куды спешишь? Да, грит, в школу. А как же, мол, теперича грохотовище? — улишница она могучая была... Пусть, грит, провалится, сроду не пойду. Неужто, Анютка, букварь так силен? А она: не токмо, грит, наше грохотовище, а и церковь-то снесёт.

{{Реплика|Предс}} Садитесь, подсудимый.

{{Реплика|Обвин}} У меня нет больше вопросов.

{{Реплика|Предс}} Ещё у кого вопросы? Нет? Садитесь, подсудимый. &lt;small&gt;(К коменданту).&lt;/small&gt; Попросите свидетельницу Краюхину.&lt;small&gt; (Краюхина входит).&lt;/small&gt;

{{Реплика|Коменд}} Подойдите, Краюхина, поближе к столу.

{{Реплика|Предс}} Скажите, Краюхина, вы Ивана Тёмного знаете?

{{Реплика|Краюхина}} Сызмальства знаю, что ни есть беднеющий из всего села.

{{Реплика|Предс}} А Загребалкина знаете?

{{Реплика|Краюх}} Вот ещё! Кто у нас их не знает, все знают. По улишному у нас его Лапырем зовут, вот чем колеса-то разворачивают.

{{Реплика|Предс}} Скажите, свидетельница, каков он человек?

{{Реплика|Краюх}} О, они-то? Прямо сказать, не соврать: лихоедные люди, коло ихнего двора нос наколешь! Тёмные богачи были, коловатые, ну, а Иван мужик—лапоть, простецкий мужик. Они округ его руки сушат.

{{Реплика|Предс}} Скажите, Краюхина, а священник каков? Ведь, Иван теперь у него работает?

{{Реплика|Краюх}} &lt;small&gt;(в замешательстве).&lt;/small&gt; Священник-то? Да, как вам сказать, судить его не нам, на ем благодать, его господь осудит.

{{Реплика|Предс}} Ну, однако?

{{Реплика|Краюх}} Его не поймёшь: гуторит, как тихий ангел, так перед тобой небеса-то и открываются. Ну, а на деле — зимой снегу не выпросишь; в горницу войдёт — хвост длинный да тощий, настоящий святой, а уж мы от него много плакали, и меня даже обидел; это теперь ему на хвост соли насыпали, так помягчил, а то всё обчество в зубах держал.

{{Реплика|Предс}} Садитесь. Попросите гр. Новоселову. &lt;small&gt;(Входит красивая женщина, чисто одетая).&lt;/small&gt;

Свидетельница Мария Новоселова, что вы можете сказать о Иване Тёмном?

{{Реплика|Мария}} Жаль мне его... потому сила в нём даром пропадает... Идёт эта сила на тьму, кулаков и попов, а не для народа. &lt;small&gt;(Оживлённо).&lt;/small&gt; Я сама была безграмотной, сама ждала жизни «от двери да до печи». Меня уже насильно гнали замуж, говоря, что «девок не на солонину солить».

Выбивалась я изо всех сил. К грамоте шла, к просвещению. «Куда,—кричали мне,—лезешь, чай не вместе-ль с нами на навозной куче выросла?» Что издевательства переживала, — и рассказать трудно...

А теперь уважают, теперь в селе среди женщин я первая, ко мне за советами идут, с нуждами. Я и на съездах, я по судебным делам и по сиротским; не в похвальбу это я говорю, а от радости. Горжусь я своею работой... Сколько раз я Ивана уговаривала. Поздно, говорит...

{{Реплика|Заседатель}} Никогда не поздно избавиться от позора неграмотности, связывающей и умного человека по рукам и ногам...

{{Реплика|Предс}} Садитесь, свидетельница. Попросите свидетельницу Жогову.&lt;small&gt; (Жогова, полная, раскачиваясь, подходит к столу).&lt;/small&gt; Скажите, Жогова, вы Ивана Тёмного знаете?

{{Реплика|Жогова}} Ну, а как же, знаю.

{{Реплика|Предс}} Каков он человек?

{{Реплика|Жог}} Сходный мужик, чего заставишь делать, костьми ляжет, а уж уважит, и невзыскательный: чего дали, за то и скажет спасибо.

{{Реплика|Предс}} Разве он и у вас работал?

{{Реплика|Жог}} Прирабатывал.

{{Реплика|Предс}} Вот почему ему и учиться-то некогда было!

{{Реплика|Жог}} А для чего ему грамота? Теперь, вон, грамотных и на работу не дюже берут.

{{Реплика|Предс}} А у вас дети есть?

{{Реплика|Жог}} Как не быть — четверо!

{{Реплика|Предс}} Вы их учите?

{{Реплика|Жог}} Наше дело—особь статья: им без ученья нельзя, деньги, всегда в счетах разбираться, а Ивану, нешто, грамота нужна? Мужик и мужик он...

{{Реплика|Предс}} Скажите, и священника знаете?

{{Реплика|Жог}} О, господи! И крестились и венчались у него, да не знать? Такого в округе не сыщешь, истинный наставитель народа. Он и Ивана просвещал, книжки ему читал душеспасительные. Ну, и Иван, правду надо сказать, славный парень... Батюшка им куда как доволен, в пример прочим прихожанам ставит.

{{Реплика|Предс}} Садитесь. Позовите свидетеля Загребалкина. &lt;small&gt;(Входит угрюмый старик, в поддёвке).&lt;/small&gt; Знаете вы Ивана Тёмного?

{{Реплика|Загребалкин}} Жил в батраках у меня, золотой работник, лучше быть нельзя.

{{Реплика|Предс}} Вот через то, что он не имел у вас отдыха, он остался безграмотным.

{{Реплика|Загреб}} И к лучшему... Да тогда-то и никто не учился, а тут уже поздно учиться-то, когда 30 лет стукнуло.&lt;small&gt; (Про себя).&lt;/small&gt; Учи их, а они тебя за грудки будут брать.

{{Реплика|Предс}} Вы грамотный?

{{Реплика|Загреб}} Нам без этого нельзя.

{{Реплика|Предс}} А Ивану можно?

{{Реплика|Загреб}} Иван—дело другое; раньше они безграмотные были, да хлеб ели.&lt;small&gt; (В сторону).&lt;/small&gt; А теперь просветились—мякину стали есть.

{{Реплика|Предс}} Вот вы и наживались на таких Иванах...

{{Реплика|Кулак}} А это господь ведает: не то мы наживались, а не то они через нас жили...

{{Реплика|Предс}} Садитесь.&lt;small&gt; (Обращаясь к Ивану Тёмному).&lt;/small&gt; Скажите, подсудимый, почему противились грамотности, не ходили на собрания, отделялись от красноармейцев, которые пришли к вам в деревню с горячим желанием помочь таким отсталым, как вы. Они бы выяснили вам все значение грамотности, без которой жить плохо.&lt;small&gt; (Иван поник головою, робко).&lt;/small&gt;

{{Реплика|Иван}} Заметило. Батюшка говорил: раздули, грит, кадило, сами от него сгорят, забесовали, грит, свои головы. Удаляйся, грит, Иван от этого навождения, живи, как отцы жили, смиренно. Ну, и хозяин Загребалкин тоже в одно говорил — «понатрапили» меня — я и попёр. Думаю, меня учить всё равно, что в лесу с бороною ездить, ну, и попал в дезертиры какие-то, а тут коммуняк» какую-то придумали на небо зрить не хотят, заместо смерти и внешность какую-то «калпешницу» дали, будешь лежать там, преть, как чурка, а батюшка золотой венец сулит, а я думаю-такому горбить—тот и горби, а тут учителька подвернулась. Я её и пихнул.

{{Реплика|Предс}} Может она и не так обращалась, чтобы её пихать?
Иван. Вестимо не по нашему, придёшь ей дров наколешь, воды принесёшь, постоишь, постоишь у порога, ни ты ей, ни она тебе ничего, потому я ей никто, у ей своя знать, а с народом то она «и гуся не будет есть», не токмо што?...

{{Реплика|Предс}} Введите свид. Мещанинову. &lt;small&gt;(Вх. уч-ца).&lt;/small&gt;

{{Реплика|Предс}} Скажите, вы давно учительствуете?

{{Реплика|Учит}} Пять лет.

{{Реплика|Предс}} Ивана знаете?

{{Реплика|Учит}} Ещё бы не знать? Шея у меня от его толчка и сейчас болит.

{{Реплика|Предс}} А вы пробовали подойти к нему, как друг, каким должен быть советский учитель?

{{Реплика|Учит}} &lt;small&gt;(В сторону). &lt;/small&gt;Не понимаю, чего они от меня требуют. &lt;small&gt;(Вслух). &lt;/small&gt;Через букварь подхожу, но он от него бежит.

{{Реплика|Предс}} В том-то и дело, что у вас только один букварь, и нет связи с населением.

{{Реплика|Учит}} Не знаю. Как я ещё должна подходить?&lt;small&gt; (В сторону).&lt;/small&gt; Целоваться, что-ли с ними?

{{Реплика|Предс}} Вам известно, что старые методы преподавания уже не годятся. Вам известно, что учитель в деревне должен быть не чиновник, как прежде был, а друг народа; он должен заменять агронома, землеустроителя, юриста и политработника

{{Реплика|Учит}} Известно.&lt;small&gt; (Пауза).&lt;/small&gt;

{{Реплика|Предс}} Садитесь. Позовите гр. Перезвонова.&lt;small&gt; (Входит поп, сложив руки на груди).&lt;/small&gt;

{{Реплика|Предс}} Свидетель Перезвонов, скажите вы давно служите священником?

{{Реплика|Поп}} Двадцать лет неустанно тружусь.

{{Реплика|Предс}} В чём выражается ваш труд?

{{Реплика|Поп}} Народ поучаю. Черпаю из кладезя премудрости святых отцов наших и нахожу там неисчерпаемые источники, дающие жизнь вечную.&lt;small&gt; (В сторону).&lt;/small&gt; Ловить на словах будет, ну, не на таковского напал. Семь лет гоняют и не поймают.&lt;small&gt; (Вслух).&lt;/small&gt; О Христе проповедую, который был первым коммунистом на земле.

{{Реплика|Предс}} Почему же вы идёте против коммунизма?

{{Реплика|Поп}} &lt;small&gt;(В сторону).&lt;/small&gt; Закрестил, как беса в руко-мойнике. &lt;small&gt;(Вслух).&lt;/small&gt; Я живоцерковник и иду с Советской властью в контакте.

{{Реплика|Предс}} Ну, а вот Иван Тёмный работал лет 10 на вас и остался безграмотный?

{{Реплика|Поп}} &lt;small&gt;(В сторону). &lt;/small&gt;Народ учить — руки на себя налагать; вышвырнет тебя из села и церкви закроет.&lt;small&gt; (Вслух).&lt;/small&gt; Как же, как же, я и его надставлял.

{{Реплика|Предс}} Это о калпешнице-то, о чурке говорили, какая преть будет?

{{Реплика|Поп}} &lt;small&gt;(Делает вид, что не слышит).&lt;/small&gt; И убеждал, да с ним нечего не поделаешь, упрям.

{{Реплика|Предс}} Но всё то, что вы черпаете из своего кладезя премудрости,— всё это не годится теперь.

{{Реплика|Поп}} &lt;small&gt;(В сторону). &lt;/small&gt;Колет к норе, как ужа вилами. &lt;small&gt;(Вслух).&lt;/small&gt; Не только святых отцов, но я и взгляды проповедовал тов. Ленина.

{{Реплика|Предс}} Что же тут общего? Для проведения взглядов Ленина есть люди, преданные делу революции.

{{Реплика|Поп}} &lt;small&gt;(в сторону).&lt;/small&gt; Пристал. От чёрта крестом отойдёшь, а от коммуниста ничем не спасёшься.&lt;small&gt; (Вслух и со злобой).&lt;/small&gt; Гонения на нас великие были, но мы их сносили. Да, и Христа гнали и даже распяли. А он воскрес...&lt;small&gt; (Про себя).&lt;/small&gt; Ловко я его срезал.&lt;small&gt; (Смиренно).&lt;/small&gt; Земли 33 десятины у нас было — отобрали, скотину тоже... хлеб... разорили, и мы теперь нищенствуем, а ведь я обременён семьею, на образование детей еле-еле сколачиваю.

{{Реплика|Предс}} Вот видите, в первую очередь вы все свои доходы отдаёте на образование своих детей, а Иван вам только, как рабочая сила нужен.

{{Реплика|Поп}} &lt;small&gt;(про себя).&lt;/small&gt; Ах, попался, и сказать нечего.

{{Реплика|Предс}} Нет, отец, не любили вы народа и никогда не понять вам тех, кто его любит.

{{Реплика|Поп}} О любви только и проповедую.

{{Реплика|Предс}} Довольно. &lt;small&gt;(Обращаясь к заседателям).&lt;/small&gt; Вы имеете, что-либо спросить?

{{Реплика|Правоведов}} Позвольте вас спросить, свидетель, а как вы думаете: виноват Иван Тёмный в том, что он неграмотный, забитый?

{{Реплика|Поп}} Трудно сказать, кто тут виноват...

{{Реплика|Правов}} Ну, а скажите ещё, заслуживает ли Тёмный наказания за то, что он нанёс действием оскорбление Мещаниновой.

{{Реплика|Поп}} Как же, как же, надо наказать, а то он этак и ещё кому шею набьёт.

{{Реплика|Правов}} Больше нечего не. имею.

{{Реплика|Предс}} Садитесь, Перезвонов. Слово предоставляется общественному обвинителю.

{{Реплика|Обвинитель}} Гр. Иван Тёмный привлекается по статье уголовного кодекса за оскорбление действием, нанесённое гражданке Мещаниновой. Кроме этого, я прошу суд обратить внимание на то, что подсудимый является дезертиром, бегущим с фронта грамотности. В угоду кулакам в рясах и без ряс, он. отказывается принять участие в строительстве новой жизни. Он не хочет знать законов Советской Республики, а продолжает находиться при милости на «кухне» у разных благодетелей и наставников, которые его же эксплоатируют, не видит жестокости и тунеядства своих поработителей, их обмана, издевательства. Этим Иван Тёмный поддерживает их. Несмотря на то, что Великая революция отвалила тяжёлый камень от погребённого заживо народа и дохнула в лицо его свежим воздухом жизни, отогнала черные силы, скопившиеся на протяжении веков: рабство, обман, тунеядство во всех видах, не почувствовал Иван Тёмный этого, остался глух и нем к завоеваниям революции. Он не пошёл с освободителями, а остался угрюмый, недоверчивый... «горбить, как горбили деды»...

{{Реплика|Предс}} Слово предоставляется тов. защитнику.

{{Реплика|Защитник}} Прошу судей принять во внимание обстоятельства, смягчающие вину Ивана Тёмного. Нет у нас ещё тех учителей—друзей, которые скоро придут со стороны учащейся пролетарской молодёжи. До тех пор, пока учительство не приблизится к народу, не будет у нас успешно идти ликвидация неграмотности.

Узкое, скупое мещанство духа, прошедшее полосою по кадру прежних учителей, не может сдвинуть таких Иванов, зажечь их; тут нужна широкая душа друга учителя, широкие размахи, мысли. Иван был беспомощен и одинок среди тех людей, которым он служил, они смотрели на него, как на раба, и радовались его темноте. «Батюшка» взял его богом, вечностью, восхвалял его терпение и покорность... Кулак Загребалкин взял страхом голодной смерти.

Иван Тёмный не видел от этих людей ласки, из них никто не бросил ему искры революционной любви... Вся жизнь Ивана Тёмного складывалась так, что он должен был «горбить», «разрываться», «лезть в огонь и в воду», «потрафлять», опасаться. И я бы просил судей судить не Иванов, а приспешников старого правительства, вносящих разложение среди темных людей.

Перед нашими глазами прошёл ряд людей в качестве свидетелей, я бы просил суд смотреть на них не как на свидетелей, а как на главных преступников, которым место не в деревне, а в исправительном доме.
Из слов обвиняемого Ивана Тёмного ясно видно, что священник Перезвонов проповедывал возврат к тёмному прошлому, называя «революционное движение» бесовским навождением. А кулак и сейчас не перестаёт эксплоатировать бедняков, обходя законы о труде, и выбрасывать их, больных, на улицу.

Да и потерпевшая гражданка Мещанинова — посовестилась бы жаловаться в суд на Ивана Тёмного, так как она виновата перед всем народом больше, чем Иван перед ней. В виду всего этого, я просил бы судей освободить от наказания Ивана Тёмного, с тем, чтобы он дал тут обещание отойти от класса имущих и приблизиться к пролетариату и к 10-ой годовщине Октябрьской революции выучиться грамоте.

{{Реплика|Предс}} Суд удаляется в совещательную комнату для вынесения резолюции по обвинительному акту.

{{Реплика|Комендант}} Прошу встать! &lt;small&gt;(Встают. Некоторое время судьи отсутствуют. По возвращении последних, комендант приглашает всех к порядку).&lt;/small&gt; Прошу встать! Суд продолжается.&lt;small&gt; (Все встают).&lt;/small&gt;

{{Реплика|Предс}} Секретарь сейчас прочтёт приговор.

{{Реплика|Секретарь}} &lt;small&gt;(читает).&lt;/small&gt; Именем СССР суд постановил: в виду несознательности подсудимого, освободить его от наказания, но вынести ему порицание. Взять с него торжественное обещание ликвидировать свою неграмотность к десятой годовщине Октябрьской революции.

Приговор суда отдать на утверждение собравшихся в зале граждан.

{{Реплика|Предс}} Иван Тёмный, обещаете ли вы выучиться грамоте к 10-ой годовщине Октябрьской революции?

{{Реплика|Иван}} Обещаюсь. Сознаю свою вину... Боле никого не буду слухать, опричь тех, кто хочет просветить нас, тёмных.

{{Реплика|Предс}} Правительство будет беспощадно бороться с неграмотностью, которая разъединяет трудящихся. Сольёмся же в одном порыве побороть тьму, вооружить каждого рабочего и крестьянина оружием знания. Густой сетью разбросаем школы по всей земле русской. Не должно быть забитых, темных...

Да здравствует знание!


[[Категория:Пьеса Елизаветы Митрофановны Милицыной]]</text>
      <sha1>imhql2mkks75lfavh6fz0iglk2zzn4t</sha1>
    </revision>
    <revision>
      <id>5755972</id>
      <parentid>5755935</parentid>
      <timestamp>2026-10-08T17:34:05Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>removed [[Category:Пьеса Елизаветы Митрофановны Милицыной]]; added [[Category:Пьесы Елизаветы Митрофановны Милицыной]] using [[Help:Gadget-HotCat|HotCat]]</comment>
      <origin>5755972</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="33860" sha1="gwupm68r1mzqzd3i52v6h5fhe65lc4x" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Елизавета Митрофановна Милицына 
| НАЗВАНИЕ              = Суд над неграмотным
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1925
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИЦИТАТНИК          = 
| ВИКИНОВОСТИ           = 
| ВИКИСКЛАД             = 
| ИСТОЧНИК              = Е. Милицына. Суд над неграмотным. Издательство &quot;Буревестник&quot;, Ростов-Дон, 1925. 
| КАЧЕСТВО              = 4 &lt;!-- оценка по 4-балльной шкале --&gt;
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-Russia-expired
| СТИЛЬ                 = text
}}__NOEDITSECTION__
=== Суд над неграмотным ===
==== (пьеса для деревенского театра) ====
{| class=personae
|+ Действующие лица
|-
| {{razr2|Председатель суда}}.
|-
| {{razr2|Секретарь суда}}.
|-
| {{razr2|1-й народный заседатель}}.
|-
| {{razr2|2-й народный заседатель}}.
|-
| {{razr2|Комендант суда}}.
|-
| {{razr2|Обвинитель - Громов}}.
|-
| {{razr2|Защитник - Правоведов}}.
|-
| {{razr2|Обвиняемый - Иван Тёмный}}.
|-
| {{razr2|Дарья Краюхина}}.
|-
| {{razr2|Кулак Загребалкин}}.
|-
| {{razr2|Купчиха Жогова}}.
|-
| {{razr2|Поп Перезвонов}}
|-
| {{razr2|Учительница Мещанинова}} (потерпевшая)
|-
| {{razr2|Мария Новоселова}} (свидетельница)
|}
{{rem|(На сцене все действующие лица, кроме председателя и народных заседателей. Поп ходит по сцене, вздыхает и крестится).}}

{{Реплика|Комендант}} Прошу граждан встать. Суд идёт!&lt;small&gt; (Президиум занимает свои места).&lt;/small&gt;

{{Реплика|Председатель}} Объявляю суд открытым.

{{Реплика|Секретарь}} &lt;small&gt;(читает обвинительный акт).&lt;/small&gt; Гражданин села Голосовки, Орловской волости, Воронежского уезда и губернии, Иван Демьянов Тёмный, 30-ти лет, привлекается по ст. Уголовного Кодекса за оскорбление действием, нанесённое учительнице своего села, гр. Мещаниновой. Кроме этого, Иван Тёмный, после издания декрета о ликвидации неграмотности, не только не пожелал посещать школу &lt;small&gt;(ликвидации неграмотности),&lt;/small&gt; но даже вёл агитацию против этого среди своих односельчан, против тех, кто шёл в школу, а учительницу гр. Мещанинову поносил всячески.

Иван Тёмный отказывался также посещать общие собрания и не желал принимать участия в общественной жизни своей деревни.

По этому делу вызываются его односельчане в качестве свидетелей:

1) священник Перезвонов, 50 лет;

2) торговец Загребалкин, 49 лет;

3) гр. Пелагея Жохова (вдова), 35 лет:

4) Дарья Краюхина, 30 лет;

5) Мария Новоселову 22 лет;

6) потерпевшая учительница Мещанинова, 25 лет.&lt;small&gt; (После чтения обвинительного акта свидетели уходят в свидетельскую комнату).&lt;/small&gt;

{{Реплика|Предс}} Иван Тёмный, подойдите, пожалуйста, к столу и скажите, признаете ли вы себя виновным?

{{Реплика|Иван Тёмный}} Судите сами, вам виднее, а мы люди тёмные... Чаво мы знаем?

{{Реплика|Предс}} Скажите, подсудимый, почему вы отказывались от грамоты, не хотели посещать школу?

{{Реплика|Иван}} Да это мне ни к чему, потому — рабочие: косить, пахать, для этого грамота нешто нужна?

{{Реплика|Предс}} Для того, чтобы хорошо обрабатывать землю, нужно быть грамотным.

{{Реплика|Иван}} Можа и поучился бы кады, да тут не до этого, всё дела: дров поколи, воды наноси, навоз чисти, лошадей убери, в поле в ночное езди, а тут ещё перед тем, как к батюшке перейтить, захворал, через чаво и прогнал меня хозяин, да, спасибо, батюшка смилостивился, призрел.

{{Реплика|Предс}} И не тяжело вам работать?

{{Реплика|Иван}} И бывает тяжеловато, и отдохнул бы, да хозяина опасаешься.

{{Реплика|Предс}} А своего хозяйства у вас не было?

{{Реплика|Иван}} Было, да скотина «глазовалась», а тут по «хозяину» шерсти не могли подобрать: недолюбливал, так и перевелась. Горели два раза, земля стала что-то не родить, поветрия какая-то зашла, — жена и дети померли, вот и остался в бобылях.

{{Реплика|Предс}} А хозяин, у которого вы жили, хороший человек?

{{Реплика|Иван}} Да он кабыть ничаво; знамо, стараешься, ну и «не расходится».

{{Реплика|Предс}} Сколько же вам платили?

{{Реплика|Иван}} А кто е знает, рази учтёшь; кормил, одевал, обувал, а боля чаво-ж, боля мне ничаво не надоть.

{{Реплика|Предс}} Подсудимый, а вы разве не слыхали о восьмичасовом рабочем дне?

{{Реплика|Иван}} Нет, не слыхал.

{{Реплика|Предс}} &lt;small&gt;(обращается к заседателям, обвинителю и защитнику).&lt;/small&gt; У кого есть вопросы к обвиняемому?

{{Реплика|Обвинитель}} Скажите, подсудимый, почему вы смеялись над своими односельчанами, которые посещали школу по ликвидации неграмотности?

{{Реплика|Иван}}&lt;small&gt; (добродушно, медленно, что вызывает смех).&lt;/small&gt; Я Да, чудно што-то казалось: бородища—во, плечищи—во, а под мышкой книжка. Ну, скажешь: што, мол, дядя Липат, попал в «пленку».

— «Взогрели, грит» и смеётся. Аль дюже «дошкуряют»? «Боля, мол, некули»... Просмеялись промеж себя, и вся тут...

А то гляжу раз, Анютка бежит, юбкой развевая. Эй, кричу, Анютка — пять вёрст юбка, куды спешишь? Да, грит, в школу. А как же, мол, теперича грохотовище? — улишница она могучая была... Пусть, грит, провалится, сроду не пойду. Неужто, Анютка, букварь так силен? А она: не токмо, грит, наше грохотовище, а и церковь-то снесёт.

{{Реплика|Предс}} Садитесь, подсудимый.

{{Реплика|Обвин}} У меня нет больше вопросов.

{{Реплика|Предс}} Ещё у кого вопросы? Нет? Садитесь, подсудимый. &lt;small&gt;(К коменданту).&lt;/small&gt; Попросите свидетельницу Краюхину.&lt;small&gt; (Краюхина входит).&lt;/small&gt;

{{Реплика|Коменд}} Подойдите, Краюхина, поближе к столу.

{{Реплика|Предс}} Скажите, Краюхина, вы Ивана Тёмного знаете?

{{Реплика|Краюхина}} Сызмальства знаю, что ни есть беднеющий из всего села.

{{Реплика|Предс}} А Загребалкина знаете?

{{Реплика|Краюх}} Вот ещё! Кто у нас их не знает, все знают. По улишному у нас его Лапырем зовут, вот чем колеса-то разворачивают.

{{Реплика|Предс}} Скажите, свидетельница, каков он человек?

{{Реплика|Краюх}} О, они-то? Прямо сказать, не соврать: лихоедные люди, коло ихнего двора нос наколешь! Тёмные богачи были, коловатые, ну, а Иван мужик—лапоть, простецкий мужик. Они округ его руки сушат.

{{Реплика|Предс}} Скажите, Краюхина, а священник каков? Ведь, Иван теперь у него работает?

{{Реплика|Краюх}} &lt;small&gt;(в замешательстве).&lt;/small&gt; Священник-то? Да, как вам сказать, судить его не нам, на ем благодать, его господь осудит.

{{Реплика|Предс}} Ну, однако?

{{Реплика|Краюх}} Его не поймёшь: гуторит, как тихий ангел, так перед тобой небеса-то и открываются. Ну, а на деле — зимой снегу не выпросишь; в горницу войдёт — хвост длинный да тощий, настоящий святой, а уж мы от него много плакали, и меня даже обидел; это теперь ему на хвост соли насыпали, так помягчил, а то всё обчество в зубах держал.

{{Реплика|Предс}} Садитесь. Попросите гр. Новоселову. &lt;small&gt;(Входит красивая женщина, чисто одетая).&lt;/small&gt;

Свидетельница Мария Новоселова, что вы можете сказать о Иване Тёмном?

{{Реплика|Мария}} Жаль мне его... потому сила в нём даром пропадает... Идёт эта сила на тьму, кулаков и попов, а не для народа. &lt;small&gt;(Оживлённо).&lt;/small&gt; Я сама была безграмотной, сама ждала жизни «от двери да до печи». Меня уже насильно гнали замуж, говоря, что «девок не на солонину солить».

Выбивалась я изо всех сил. К грамоте шла, к просвещению. «Куда,—кричали мне,—лезешь, чай не вместе-ль с нами на навозной куче выросла?» Что издевательства переживала, — и рассказать трудно...

А теперь уважают, теперь в селе среди женщин я первая, ко мне за советами идут, с нуждами. Я и на съездах, я по судебным делам и по сиротским; не в похвальбу это я говорю, а от радости. Горжусь я своею работой... Сколько раз я Ивана уговаривала. Поздно, говорит...

{{Реплика|Заседатель}} Никогда не поздно избавиться от позора неграмотности, связывающей и умного человека по рукам и ногам...

{{Реплика|Предс}} Садитесь, свидетельница. Попросите свидетельницу Жогову.&lt;small&gt; (Жогова, полная, раскачиваясь, подходит к столу).&lt;/small&gt; Скажите, Жогова, вы Ивана Тёмного знаете?

{{Реплика|Жогова}} Ну, а как же, знаю.

{{Реплика|Предс}} Каков он человек?

{{Реплика|Жог}} Сходный мужик, чего заставишь делать, костьми ляжет, а уж уважит, и невзыскательный: чего дали, за то и скажет спасибо.

{{Реплика|Предс}} Разве он и у вас работал?

{{Реплика|Жог}} Прирабатывал.

{{Реплика|Предс}} Вот почему ему и учиться-то некогда было!

{{Реплика|Жог}} А для чего ему грамота? Теперь, вон, грамотных и на работу не дюже берут.

{{Реплика|Предс}} А у вас дети есть?

{{Реплика|Жог}} Как не быть — четверо!

{{Реплика|Предс}} Вы их учите?

{{Реплика|Жог}} Наше дело—особь статья: им без ученья нельзя, деньги, всегда в счетах разбираться, а Ивану, нешто, грамота нужна? Мужик и мужик он...

{{Реплика|Предс}} Скажите, и священника знаете?

{{Реплика|Жог}} О, господи! И крестились и венчались у него, да не знать? Такого в округе не сыщешь, истинный наставитель народа. Он и Ивана просвещал, книжки ему читал душеспасительные. Ну, и Иван, правду надо сказать, славный парень... Батюшка им куда как доволен, в пример прочим прихожанам ставит.

{{Реплика|Предс}} Садитесь. Позовите свидетеля Загребалкина. &lt;small&gt;(Входит угрюмый старик, в поддёвке).&lt;/small&gt; Знаете вы Ивана Тёмного?

{{Реплика|Загребалкин}} Жил в батраках у меня, золотой работник, лучше быть нельзя.

{{Реплика|Предс}} Вот через то, что он не имел у вас отдыха, он остался безграмотным.

{{Реплика|Загреб}} И к лучшему... Да тогда-то и никто не учился, а тут уже поздно учиться-то, когда 30 лет стукнуло.&lt;small&gt; (Про себя).&lt;/small&gt; Учи их, а они тебя за грудки будут брать.

{{Реплика|Предс}} Вы грамотный?

{{Реплика|Загреб}} Нам без этого нельзя.

{{Реплика|Предс}} А Ивану можно?

{{Реплика|Загреб}} Иван—дело другое; раньше они безграмотные были, да хлеб ели.&lt;small&gt; (В сторону).&lt;/small&gt; А теперь просветились—мякину стали есть.

{{Реплика|Предс}} Вот вы и наживались на таких Иванах...

{{Реплика|Кулак}} А это господь ведает: не то мы наживались, а не то они через нас жили...

{{Реплика|Предс}} Садитесь.&lt;small&gt; (Обращаясь к Ивану Тёмному).&lt;/small&gt; Скажите, подсудимый, почему противились грамотности, не ходили на собрания, отделялись от красноармейцев, которые пришли к вам в деревню с горячим желанием помочь таким отсталым, как вы. Они бы выяснили вам все значение грамотности, без которой жить плохо.&lt;small&gt; (Иван поник головою, робко).&lt;/small&gt;

{{Реплика|Иван}} Заметило. Батюшка говорил: раздули, грит, кадило, сами от него сгорят, забесовали, грит, свои головы. Удаляйся, грит, Иван от этого навождения, живи, как отцы жили, смиренно. Ну, и хозяин Загребалкин тоже в одно говорил — «понатрапили» меня — я и попёр. Думаю, меня учить всё равно, что в лесу с бороною ездить, ну, и попал в дезертиры какие-то, а тут коммуняк» какую-то придумали на небо зрить не хотят, заместо смерти и внешность какую-то «калпешницу» дали, будешь лежать там, преть, как чурка, а батюшка золотой венец сулит, а я думаю-такому горбить—тот и горби, а тут учителька подвернулась. Я её и пихнул.

{{Реплика|Предс}} Может она и не так обращалась, чтобы её пихать?
Иван. Вестимо не по нашему, придёшь ей дров наколешь, воды принесёшь, постоишь, постоишь у порога, ни ты ей, ни она тебе ничего, потому я ей никто, у ей своя знать, а с народом то она «и гуся не будет есть», не токмо што?...

{{Реплика|Предс}} Введите свид. Мещанинову. &lt;small&gt;(Вх. уч-ца).&lt;/small&gt;

{{Реплика|Предс}} Скажите, вы давно учительствуете?

{{Реплика|Учит}} Пять лет.

{{Реплика|Предс}} Ивана знаете?

{{Реплика|Учит}} Ещё бы не знать? Шея у меня от его толчка и сейчас болит.

{{Реплика|Предс}} А вы пробовали подойти к нему, как друг, каким должен быть советский учитель?

{{Реплика|Учит}} &lt;small&gt;(В сторону). &lt;/small&gt;Не понимаю, чего они от меня требуют. &lt;small&gt;(Вслух). &lt;/small&gt;Через букварь подхожу, но он от него бежит.

{{Реплика|Предс}} В том-то и дело, что у вас только один букварь, и нет связи с населением.

{{Реплика|Учит}} Не знаю. Как я ещё должна подходить?&lt;small&gt; (В сторону).&lt;/small&gt; Целоваться, что-ли с ними?

{{Реплика|Предс}} Вам известно, что старые методы преподавания уже не годятся. Вам известно, что учитель в деревне должен быть не чиновник, как прежде был, а друг народа; он должен заменять агронома, землеустроителя, юриста и политработника

{{Реплика|Учит}} Известно.&lt;small&gt; (Пауза).&lt;/small&gt;

{{Реплика|Предс}} Садитесь. Позовите гр. Перезвонова.&lt;small&gt; (Входит поп, сложив руки на груди).&lt;/small&gt;

{{Реплика|Предс}} Свидетель Перезвонов, скажите вы давно служите священником?

{{Реплика|Поп}} Двадцать лет неустанно тружусь.

{{Реплика|Предс}} В чём выражается ваш труд?

{{Реплика|Поп}} Народ поучаю. Черпаю из кладезя премудрости святых отцов наших и нахожу там неисчерпаемые источники, дающие жизнь вечную.&lt;small&gt; (В сторону).&lt;/small&gt; Ловить на словах будет, ну, не на таковского напал. Семь лет гоняют и не поймают.&lt;small&gt; (Вслух).&lt;/small&gt; О Христе проповедую, который был первым коммунистом на земле.

{{Реплика|Предс}} Почему же вы идёте против коммунизма?

{{Реплика|Поп}} &lt;small&gt;(В сторону).&lt;/small&gt; Закрестил, как беса в руко-мойнике. &lt;small&gt;(Вслух).&lt;/small&gt; Я живоцерковник и иду с Советской властью в контакте.

{{Реплика|Предс}} Ну, а вот Иван Тёмный работал лет 10 на вас и остался безграмотный?

{{Реплика|Поп}} &lt;small&gt;(В сторону). &lt;/small&gt;Народ учить — руки на себя налагать; вышвырнет тебя из села и церкви закроет.&lt;small&gt; (Вслух).&lt;/small&gt; Как же, как же, я и его надставлял.

{{Реплика|Предс}} Это о калпешнице-то, о чурке говорили, какая преть будет?

{{Реплика|Поп}} &lt;small&gt;(Делает вид, что не слышит).&lt;/small&gt; И убеждал, да с ним нечего не поделаешь, упрям.

{{Реплика|Предс}} Но всё то, что вы черпаете из своего кладезя премудрости,— всё это не годится теперь.

{{Реплика|Поп}} &lt;small&gt;(В сторону). &lt;/small&gt;Колет к норе, как ужа вилами. &lt;small&gt;(Вслух).&lt;/small&gt; Не только святых отцов, но я и взгляды проповедовал тов. Ленина.

{{Реплика|Предс}} Что же тут общего? Для проведения взглядов Ленина есть люди, преданные делу революции.

{{Реплика|Поп}} &lt;small&gt;(в сторону).&lt;/small&gt; Пристал. От чёрта крестом отойдёшь, а от коммуниста ничем не спасёшься.&lt;small&gt; (Вслух и со злобой).&lt;/small&gt; Гонения на нас великие были, но мы их сносили. Да, и Христа гнали и даже распяли. А он воскрес...&lt;small&gt; (Про себя).&lt;/small&gt; Ловко я его срезал.&lt;small&gt; (Смиренно).&lt;/small&gt; Земли 33 десятины у нас было — отобрали, скотину тоже... хлеб... разорили, и мы теперь нищенствуем, а ведь я обременён семьею, на образование детей еле-еле сколачиваю.

{{Реплика|Предс}} Вот видите, в первую очередь вы все свои доходы отдаёте на образование своих детей, а Иван вам только, как рабочая сила нужен.

{{Реплика|Поп}} &lt;small&gt;(про себя).&lt;/small&gt; Ах, попался, и сказать нечего.

{{Реплика|Предс}} Нет, отец, не любили вы народа и никогда не понять вам тех, кто его любит.

{{Реплика|Поп}} О любви только и проповедую.

{{Реплика|Предс}} Довольно. &lt;small&gt;(Обращаясь к заседателям).&lt;/small&gt; Вы имеете, что-либо спросить?

{{Реплика|Правоведов}} Позвольте вас спросить, свидетель, а как вы думаете: виноват Иван Тёмный в том, что он неграмотный, забитый?

{{Реплика|Поп}} Трудно сказать, кто тут виноват...

{{Реплика|Правов}} Ну, а скажите ещё, заслуживает ли Тёмный наказания за то, что он нанёс действием оскорбление Мещаниновой.

{{Реплика|Поп}} Как же, как же, надо наказать, а то он этак и ещё кому шею набьёт.

{{Реплика|Правов}} Больше нечего не. имею.

{{Реплика|Предс}} Садитесь, Перезвонов. Слово предоставляется общественному обвинителю.

{{Реплика|Обвинитель}} Гр. Иван Тёмный привлекается по статье уголовного кодекса за оскорбление действием, нанесённое гражданке Мещаниновой. Кроме этого, я прошу суд обратить внимание на то, что подсудимый является дезертиром, бегущим с фронта грамотности. В угоду кулакам в рясах и без ряс, он. отказывается принять участие в строительстве новой жизни. Он не хочет знать законов Советской Республики, а продолжает находиться при милости на «кухне» у разных благодетелей и наставников, которые его же эксплоатируют, не видит жестокости и тунеядства своих поработителей, их обмана, издевательства. Этим Иван Тёмный поддерживает их. Несмотря на то, что Великая революция отвалила тяжёлый камень от погребённого заживо народа и дохнула в лицо его свежим воздухом жизни, отогнала черные силы, скопившиеся на протяжении веков: рабство, обман, тунеядство во всех видах, не почувствовал Иван Тёмный этого, остался глух и нем к завоеваниям революции. Он не пошёл с освободителями, а остался угрюмый, недоверчивый... «горбить, как горбили деды»...

{{Реплика|Предс}} Слово предоставляется тов. защитнику.

{{Реплика|Защитник}} Прошу судей принять во внимание обстоятельства, смягчающие вину Ивана Тёмного. Нет у нас ещё тех учителей—друзей, которые скоро придут со стороны учащейся пролетарской молодёжи. До тех пор, пока учительство не приблизится к народу, не будет у нас успешно идти ликвидация неграмотности.

Узкое, скупое мещанство духа, прошедшее полосою по кадру прежних учителей, не может сдвинуть таких Иванов, зажечь их; тут нужна широкая душа друга учителя, широкие размахи, мысли. Иван был беспомощен и одинок среди тех людей, которым он служил, они смотрели на него, как на раба, и радовались его темноте. «Батюшка» взял его богом, вечностью, восхвалял его терпение и покорность... Кулак Загребалкин взял страхом голодной смерти.

Иван Тёмный не видел от этих людей ласки, из них никто не бросил ему искры революционной любви... Вся жизнь Ивана Тёмного складывалась так, что он должен был «горбить», «разрываться», «лезть в огонь и в воду», «потрафлять», опасаться. И я бы просил судей судить не Иванов, а приспешников старого правительства, вносящих разложение среди темных людей.

Перед нашими глазами прошёл ряд людей в качестве свидетелей, я бы просил суд смотреть на них не как на свидетелей, а как на главных преступников, которым место не в деревне, а в исправительном доме.
Из слов обвиняемого Ивана Тёмного ясно видно, что священник Перезвонов проповедывал возврат к тёмному прошлому, называя «революционное движение» бесовским навождением. А кулак и сейчас не перестаёт эксплоатировать бедняков, обходя законы о труде, и выбрасывать их, больных, на улицу.

Да и потерпевшая гражданка Мещанинова — посовестилась бы жаловаться в суд на Ивана Тёмного, так как она виновата перед всем народом больше, чем Иван перед ней. В виду всего этого, я просил бы судей освободить от наказания Ивана Тёмного, с тем, чтобы он дал тут обещание отойти от класса имущих и приблизиться к пролетариату и к 10-ой годовщине Октябрьской революции выучиться грамоте.

{{Реплика|Предс}} Суд удаляется в совещательную комнату для вынесения резолюции по обвинительному акту.

{{Реплика|Комендант}} Прошу встать! &lt;small&gt;(Встают. Некоторое время судьи отсутствуют. По возвращении последних, комендант приглашает всех к порядку).&lt;/small&gt; Прошу встать! Суд продолжается.&lt;small&gt; (Все встают).&lt;/small&gt;

{{Реплика|Предс}} Секретарь сейчас прочтёт приговор.

{{Реплика|Секретарь}} &lt;small&gt;(читает).&lt;/small&gt; Именем СССР суд постановил: в виду несознательности подсудимого, освободить его от наказания, но вынести ему порицание. Взять с него торжественное обещание ликвидировать свою неграмотность к десятой годовщине Октябрьской революции.

Приговор суда отдать на утверждение собравшихся в зале граждан.

{{Реплика|Предс}} Иван Тёмный, обещаете ли вы выучиться грамоте к 10-ой годовщине Октябрьской революции?

{{Реплика|Иван}} Обещаюсь. Сознаю свою вину... Боле никого не буду слухать, опричь тех, кто хочет просветить нас, тёмных.

{{Реплика|Предс}} Правительство будет беспощадно бороться с неграмотностью, которая разъединяет трудящихся. Сольёмся же в одном порыве побороть тьму, вооружить каждого рабочего и крестьянина оружием знания. Густой сетью разбросаем школы по всей земле русской. Не должно быть забитых, темных...

Да здравствует знание!


[[Категория:Пьесы Елизаветы Митрофановны Милицыной]]</text>
      <sha1>gwupm68r1mzqzd3i52v6h5fhe65lc4x</sha1>
    </revision>
    <revision>
      <id>5755973</id>
      <parentid>5755972</parentid>
      <timestamp>2026-10-08T17:35:37Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>removed [[Category:Пьесы Елизаветы Митрофановны Милицыной]]; added [[Category:Драматургия Елизаветы Митрофановны Милицыной]] using [[Help:Gadget-HotCat|HotCat]]</comment>
      <origin>5755973</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="33872" sha1="os2wshi26wpfpyqhzacfba9f2i0uqrb" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Елизавета Митрофановна Милицына 
| НАЗВАНИЕ              = Суд над неграмотным
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1925
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИЦИТАТНИК          = 
| ВИКИНОВОСТИ           = 
| ВИКИСКЛАД             = 
| ИСТОЧНИК              = Е. Милицына. Суд над неграмотным. Издательство &quot;Буревестник&quot;, Ростов-Дон, 1925. 
| КАЧЕСТВО              = 4 &lt;!-- оценка по 4-балльной шкале --&gt;
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-Russia-expired
| СТИЛЬ                 = text
}}__NOEDITSECTION__
=== Суд над неграмотным ===
==== (пьеса для деревенского театра) ====
{| class=personae
|+ Действующие лица
|-
| {{razr2|Председатель суда}}.
|-
| {{razr2|Секретарь суда}}.
|-
| {{razr2|1-й народный заседатель}}.
|-
| {{razr2|2-й народный заседатель}}.
|-
| {{razr2|Комендант суда}}.
|-
| {{razr2|Обвинитель - Громов}}.
|-
| {{razr2|Защитник - Правоведов}}.
|-
| {{razr2|Обвиняемый - Иван Тёмный}}.
|-
| {{razr2|Дарья Краюхина}}.
|-
| {{razr2|Кулак Загребалкин}}.
|-
| {{razr2|Купчиха Жогова}}.
|-
| {{razr2|Поп Перезвонов}}
|-
| {{razr2|Учительница Мещанинова}} (потерпевшая)
|-
| {{razr2|Мария Новоселова}} (свидетельница)
|}
{{rem|(На сцене все действующие лица, кроме председателя и народных заседателей. Поп ходит по сцене, вздыхает и крестится).}}

{{Реплика|Комендант}} Прошу граждан встать. Суд идёт!&lt;small&gt; (Президиум занимает свои места).&lt;/small&gt;

{{Реплика|Председатель}} Объявляю суд открытым.

{{Реплика|Секретарь}} &lt;small&gt;(читает обвинительный акт).&lt;/small&gt; Гражданин села Голосовки, Орловской волости, Воронежского уезда и губернии, Иван Демьянов Тёмный, 30-ти лет, привлекается по ст. Уголовного Кодекса за оскорбление действием, нанесённое учительнице своего села, гр. Мещаниновой. Кроме этого, Иван Тёмный, после издания декрета о ликвидации неграмотности, не только не пожелал посещать школу &lt;small&gt;(ликвидации неграмотности),&lt;/small&gt; но даже вёл агитацию против этого среди своих односельчан, против тех, кто шёл в школу, а учительницу гр. Мещанинову поносил всячески.

Иван Тёмный отказывался также посещать общие собрания и не желал принимать участия в общественной жизни своей деревни.

По этому делу вызываются его односельчане в качестве свидетелей:

1) священник Перезвонов, 50 лет;

2) торговец Загребалкин, 49 лет;

3) гр. Пелагея Жохова (вдова), 35 лет:

4) Дарья Краюхина, 30 лет;

5) Мария Новоселову 22 лет;

6) потерпевшая учительница Мещанинова, 25 лет.&lt;small&gt; (После чтения обвинительного акта свидетели уходят в свидетельскую комнату).&lt;/small&gt;

{{Реплика|Предс}} Иван Тёмный, подойдите, пожалуйста, к столу и скажите, признаете ли вы себя виновным?

{{Реплика|Иван Тёмный}} Судите сами, вам виднее, а мы люди тёмные... Чаво мы знаем?

{{Реплика|Предс}} Скажите, подсудимый, почему вы отказывались от грамоты, не хотели посещать школу?

{{Реплика|Иван}} Да это мне ни к чему, потому — рабочие: косить, пахать, для этого грамота нешто нужна?

{{Реплика|Предс}} Для того, чтобы хорошо обрабатывать землю, нужно быть грамотным.

{{Реплика|Иван}} Можа и поучился бы кады, да тут не до этого, всё дела: дров поколи, воды наноси, навоз чисти, лошадей убери, в поле в ночное езди, а тут ещё перед тем, как к батюшке перейтить, захворал, через чаво и прогнал меня хозяин, да, спасибо, батюшка смилостивился, призрел.

{{Реплика|Предс}} И не тяжело вам работать?

{{Реплика|Иван}} И бывает тяжеловато, и отдохнул бы, да хозяина опасаешься.

{{Реплика|Предс}} А своего хозяйства у вас не было?

{{Реплика|Иван}} Было, да скотина «глазовалась», а тут по «хозяину» шерсти не могли подобрать: недолюбливал, так и перевелась. Горели два раза, земля стала что-то не родить, поветрия какая-то зашла, — жена и дети померли, вот и остался в бобылях.

{{Реплика|Предс}} А хозяин, у которого вы жили, хороший человек?

{{Реплика|Иван}} Да он кабыть ничаво; знамо, стараешься, ну и «не расходится».

{{Реплика|Предс}} Сколько же вам платили?

{{Реплика|Иван}} А кто е знает, рази учтёшь; кормил, одевал, обувал, а боля чаво-ж, боля мне ничаво не надоть.

{{Реплика|Предс}} Подсудимый, а вы разве не слыхали о восьмичасовом рабочем дне?

{{Реплика|Иван}} Нет, не слыхал.

{{Реплика|Предс}} &lt;small&gt;(обращается к заседателям, обвинителю и защитнику).&lt;/small&gt; У кого есть вопросы к обвиняемому?

{{Реплика|Обвинитель}} Скажите, подсудимый, почему вы смеялись над своими односельчанами, которые посещали школу по ликвидации неграмотности?

{{Реплика|Иван}}&lt;small&gt; (добродушно, медленно, что вызывает смех).&lt;/small&gt; Я Да, чудно што-то казалось: бородища—во, плечищи—во, а под мышкой книжка. Ну, скажешь: што, мол, дядя Липат, попал в «пленку».

— «Взогрели, грит» и смеётся. Аль дюже «дошкуряют»? «Боля, мол, некули»... Просмеялись промеж себя, и вся тут...

А то гляжу раз, Анютка бежит, юбкой развевая. Эй, кричу, Анютка — пять вёрст юбка, куды спешишь? Да, грит, в школу. А как же, мол, теперича грохотовище? — улишница она могучая была... Пусть, грит, провалится, сроду не пойду. Неужто, Анютка, букварь так силен? А она: не токмо, грит, наше грохотовище, а и церковь-то снесёт.

{{Реплика|Предс}} Садитесь, подсудимый.

{{Реплика|Обвин}} У меня нет больше вопросов.

{{Реплика|Предс}} Ещё у кого вопросы? Нет? Садитесь, подсудимый. &lt;small&gt;(К коменданту).&lt;/small&gt; Попросите свидетельницу Краюхину.&lt;small&gt; (Краюхина входит).&lt;/small&gt;

{{Реплика|Коменд}} Подойдите, Краюхина, поближе к столу.

{{Реплика|Предс}} Скажите, Краюхина, вы Ивана Тёмного знаете?

{{Реплика|Краюхина}} Сызмальства знаю, что ни есть беднеющий из всего села.

{{Реплика|Предс}} А Загребалкина знаете?

{{Реплика|Краюх}} Вот ещё! Кто у нас их не знает, все знают. По улишному у нас его Лапырем зовут, вот чем колеса-то разворачивают.

{{Реплика|Предс}} Скажите, свидетельница, каков он человек?

{{Реплика|Краюх}} О, они-то? Прямо сказать, не соврать: лихоедные люди, коло ихнего двора нос наколешь! Тёмные богачи были, коловатые, ну, а Иван мужик—лапоть, простецкий мужик. Они округ его руки сушат.

{{Реплика|Предс}} Скажите, Краюхина, а священник каков? Ведь, Иван теперь у него работает?

{{Реплика|Краюх}} &lt;small&gt;(в замешательстве).&lt;/small&gt; Священник-то? Да, как вам сказать, судить его не нам, на ем благодать, его господь осудит.

{{Реплика|Предс}} Ну, однако?

{{Реплика|Краюх}} Его не поймёшь: гуторит, как тихий ангел, так перед тобой небеса-то и открываются. Ну, а на деле — зимой снегу не выпросишь; в горницу войдёт — хвост длинный да тощий, настоящий святой, а уж мы от него много плакали, и меня даже обидел; это теперь ему на хвост соли насыпали, так помягчил, а то всё обчество в зубах держал.

{{Реплика|Предс}} Садитесь. Попросите гр. Новоселову. &lt;small&gt;(Входит красивая женщина, чисто одетая).&lt;/small&gt;

Свидетельница Мария Новоселова, что вы можете сказать о Иване Тёмном?

{{Реплика|Мария}} Жаль мне его... потому сила в нём даром пропадает... Идёт эта сила на тьму, кулаков и попов, а не для народа. &lt;small&gt;(Оживлённо).&lt;/small&gt; Я сама была безграмотной, сама ждала жизни «от двери да до печи». Меня уже насильно гнали замуж, говоря, что «девок не на солонину солить».

Выбивалась я изо всех сил. К грамоте шла, к просвещению. «Куда,—кричали мне,—лезешь, чай не вместе-ль с нами на навозной куче выросла?» Что издевательства переживала, — и рассказать трудно...

А теперь уважают, теперь в селе среди женщин я первая, ко мне за советами идут, с нуждами. Я и на съездах, я по судебным делам и по сиротским; не в похвальбу это я говорю, а от радости. Горжусь я своею работой... Сколько раз я Ивана уговаривала. Поздно, говорит...

{{Реплика|Заседатель}} Никогда не поздно избавиться от позора неграмотности, связывающей и умного человека по рукам и ногам...

{{Реплика|Предс}} Садитесь, свидетельница. Попросите свидетельницу Жогову.&lt;small&gt; (Жогова, полная, раскачиваясь, подходит к столу).&lt;/small&gt; Скажите, Жогова, вы Ивана Тёмного знаете?

{{Реплика|Жогова}} Ну, а как же, знаю.

{{Реплика|Предс}} Каков он человек?

{{Реплика|Жог}} Сходный мужик, чего заставишь делать, костьми ляжет, а уж уважит, и невзыскательный: чего дали, за то и скажет спасибо.

{{Реплика|Предс}} Разве он и у вас работал?

{{Реплика|Жог}} Прирабатывал.

{{Реплика|Предс}} Вот почему ему и учиться-то некогда было!

{{Реплика|Жог}} А для чего ему грамота? Теперь, вон, грамотных и на работу не дюже берут.

{{Реплика|Предс}} А у вас дети есть?

{{Реплика|Жог}} Как не быть — четверо!

{{Реплика|Предс}} Вы их учите?

{{Реплика|Жог}} Наше дело—особь статья: им без ученья нельзя, деньги, всегда в счетах разбираться, а Ивану, нешто, грамота нужна? Мужик и мужик он...

{{Реплика|Предс}} Скажите, и священника знаете?

{{Реплика|Жог}} О, господи! И крестились и венчались у него, да не знать? Такого в округе не сыщешь, истинный наставитель народа. Он и Ивана просвещал, книжки ему читал душеспасительные. Ну, и Иван, правду надо сказать, славный парень... Батюшка им куда как доволен, в пример прочим прихожанам ставит.

{{Реплика|Предс}} Садитесь. Позовите свидетеля Загребалкина. &lt;small&gt;(Входит угрюмый старик, в поддёвке).&lt;/small&gt; Знаете вы Ивана Тёмного?

{{Реплика|Загребалкин}} Жил в батраках у меня, золотой работник, лучше быть нельзя.

{{Реплика|Предс}} Вот через то, что он не имел у вас отдыха, он остался безграмотным.

{{Реплика|Загреб}} И к лучшему... Да тогда-то и никто не учился, а тут уже поздно учиться-то, когда 30 лет стукнуло.&lt;small&gt; (Про себя).&lt;/small&gt; Учи их, а они тебя за грудки будут брать.

{{Реплика|Предс}} Вы грамотный?

{{Реплика|Загреб}} Нам без этого нельзя.

{{Реплика|Предс}} А Ивану можно?

{{Реплика|Загреб}} Иван—дело другое; раньше они безграмотные были, да хлеб ели.&lt;small&gt; (В сторону).&lt;/small&gt; А теперь просветились—мякину стали есть.

{{Реплика|Предс}} Вот вы и наживались на таких Иванах...

{{Реплика|Кулак}} А это господь ведает: не то мы наживались, а не то они через нас жили...

{{Реплика|Предс}} Садитесь.&lt;small&gt; (Обращаясь к Ивану Тёмному).&lt;/small&gt; Скажите, подсудимый, почему противились грамотности, не ходили на собрания, отделялись от красноармейцев, которые пришли к вам в деревню с горячим желанием помочь таким отсталым, как вы. Они бы выяснили вам все значение грамотности, без которой жить плохо.&lt;small&gt; (Иван поник головою, робко).&lt;/small&gt;

{{Реплика|Иван}} Заметило. Батюшка говорил: раздули, грит, кадило, сами от него сгорят, забесовали, грит, свои головы. Удаляйся, грит, Иван от этого навождения, живи, как отцы жили, смиренно. Ну, и хозяин Загребалкин тоже в одно говорил — «понатрапили» меня — я и попёр. Думаю, меня учить всё равно, что в лесу с бороною ездить, ну, и попал в дезертиры какие-то, а тут коммуняк» какую-то придумали на небо зрить не хотят, заместо смерти и внешность какую-то «калпешницу» дали, будешь лежать там, преть, как чурка, а батюшка золотой венец сулит, а я думаю-такому горбить—тот и горби, а тут учителька подвернулась. Я её и пихнул.

{{Реплика|Предс}} Может она и не так обращалась, чтобы её пихать?
Иван. Вестимо не по нашему, придёшь ей дров наколешь, воды принесёшь, постоишь, постоишь у порога, ни ты ей, ни она тебе ничего, потому я ей никто, у ей своя знать, а с народом то она «и гуся не будет есть», не токмо што?...

{{Реплика|Предс}} Введите свид. Мещанинову. &lt;small&gt;(Вх. уч-ца).&lt;/small&gt;

{{Реплика|Предс}} Скажите, вы давно учительствуете?

{{Реплика|Учит}} Пять лет.

{{Реплика|Предс}} Ивана знаете?

{{Реплика|Учит}} Ещё бы не знать? Шея у меня от его толчка и сейчас болит.

{{Реплика|Предс}} А вы пробовали подойти к нему, как друг, каким должен быть советский учитель?

{{Реплика|Учит}} &lt;small&gt;(В сторону). &lt;/small&gt;Не понимаю, чего они от меня требуют. &lt;small&gt;(Вслух). &lt;/small&gt;Через букварь подхожу, но он от него бежит.

{{Реплика|Предс}} В том-то и дело, что у вас только один букварь, и нет связи с населением.

{{Реплика|Учит}} Не знаю. Как я ещё должна подходить?&lt;small&gt; (В сторону).&lt;/small&gt; Целоваться, что-ли с ними?

{{Реплика|Предс}} Вам известно, что старые методы преподавания уже не годятся. Вам известно, что учитель в деревне должен быть не чиновник, как прежде был, а друг народа; он должен заменять агронома, землеустроителя, юриста и политработника

{{Реплика|Учит}} Известно.&lt;small&gt; (Пауза).&lt;/small&gt;

{{Реплика|Предс}} Садитесь. Позовите гр. Перезвонова.&lt;small&gt; (Входит поп, сложив руки на груди).&lt;/small&gt;

{{Реплика|Предс}} Свидетель Перезвонов, скажите вы давно служите священником?

{{Реплика|Поп}} Двадцать лет неустанно тружусь.

{{Реплика|Предс}} В чём выражается ваш труд?

{{Реплика|Поп}} Народ поучаю. Черпаю из кладезя премудрости святых отцов наших и нахожу там неисчерпаемые источники, дающие жизнь вечную.&lt;small&gt; (В сторону).&lt;/small&gt; Ловить на словах будет, ну, не на таковского напал. Семь лет гоняют и не поймают.&lt;small&gt; (Вслух).&lt;/small&gt; О Христе проповедую, который был первым коммунистом на земле.

{{Реплика|Предс}} Почему же вы идёте против коммунизма?

{{Реплика|Поп}} &lt;small&gt;(В сторону).&lt;/small&gt; Закрестил, как беса в руко-мойнике. &lt;small&gt;(Вслух).&lt;/small&gt; Я живоцерковник и иду с Советской властью в контакте.

{{Реплика|Предс}} Ну, а вот Иван Тёмный работал лет 10 на вас и остался безграмотный?

{{Реплика|Поп}} &lt;small&gt;(В сторону). &lt;/small&gt;Народ учить — руки на себя налагать; вышвырнет тебя из села и церкви закроет.&lt;small&gt; (Вслух).&lt;/small&gt; Как же, как же, я и его надставлял.

{{Реплика|Предс}} Это о калпешнице-то, о чурке говорили, какая преть будет?

{{Реплика|Поп}} &lt;small&gt;(Делает вид, что не слышит).&lt;/small&gt; И убеждал, да с ним нечего не поделаешь, упрям.

{{Реплика|Предс}} Но всё то, что вы черпаете из своего кладезя премудрости,— всё это не годится теперь.

{{Реплика|Поп}} &lt;small&gt;(В сторону). &lt;/small&gt;Колет к норе, как ужа вилами. &lt;small&gt;(Вслух).&lt;/small&gt; Не только святых отцов, но я и взгляды проповедовал тов. Ленина.

{{Реплика|Предс}} Что же тут общего? Для проведения взглядов Ленина есть люди, преданные делу революции.

{{Реплика|Поп}} &lt;small&gt;(в сторону).&lt;/small&gt; Пристал. От чёрта крестом отойдёшь, а от коммуниста ничем не спасёшься.&lt;small&gt; (Вслух и со злобой).&lt;/small&gt; Гонения на нас великие были, но мы их сносили. Да, и Христа гнали и даже распяли. А он воскрес...&lt;small&gt; (Про себя).&lt;/small&gt; Ловко я его срезал.&lt;small&gt; (Смиренно).&lt;/small&gt; Земли 33 десятины у нас было — отобрали, скотину тоже... хлеб... разорили, и мы теперь нищенствуем, а ведь я обременён семьею, на образование детей еле-еле сколачиваю.

{{Реплика|Предс}} Вот видите, в первую очередь вы все свои доходы отдаёте на образование своих детей, а Иван вам только, как рабочая сила нужен.

{{Реплика|Поп}} &lt;small&gt;(про себя).&lt;/small&gt; Ах, попался, и сказать нечего.

{{Реплика|Предс}} Нет, отец, не любили вы народа и никогда не понять вам тех, кто его любит.

{{Реплика|Поп}} О любви только и проповедую.

{{Реплика|Предс}} Довольно. &lt;small&gt;(Обращаясь к заседателям).&lt;/small&gt; Вы имеете, что-либо спросить?

{{Реплика|Правоведов}} Позвольте вас спросить, свидетель, а как вы думаете: виноват Иван Тёмный в том, что он неграмотный, забитый?

{{Реплика|Поп}} Трудно сказать, кто тут виноват...

{{Реплика|Правов}} Ну, а скажите ещё, заслуживает ли Тёмный наказания за то, что он нанёс действием оскорбление Мещаниновой.

{{Реплика|Поп}} Как же, как же, надо наказать, а то он этак и ещё кому шею набьёт.

{{Реплика|Правов}} Больше нечего не. имею.

{{Реплика|Предс}} Садитесь, Перезвонов. Слово предоставляется общественному обвинителю.

{{Реплика|Обвинитель}} Гр. Иван Тёмный привлекается по статье уголовного кодекса за оскорбление действием, нанесённое гражданке Мещаниновой. Кроме этого, я прошу суд обратить внимание на то, что подсудимый является дезертиром, бегущим с фронта грамотности. В угоду кулакам в рясах и без ряс, он. отказывается принять участие в строительстве новой жизни. Он не хочет знать законов Советской Республики, а продолжает находиться при милости на «кухне» у разных благодетелей и наставников, которые его же эксплоатируют, не видит жестокости и тунеядства своих поработителей, их обмана, издевательства. Этим Иван Тёмный поддерживает их. Несмотря на то, что Великая революция отвалила тяжёлый камень от погребённого заживо народа и дохнула в лицо его свежим воздухом жизни, отогнала черные силы, скопившиеся на протяжении веков: рабство, обман, тунеядство во всех видах, не почувствовал Иван Тёмный этого, остался глух и нем к завоеваниям революции. Он не пошёл с освободителями, а остался угрюмый, недоверчивый... «горбить, как горбили деды»...

{{Реплика|Предс}} Слово предоставляется тов. защитнику.

{{Реплика|Защитник}} Прошу судей принять во внимание обстоятельства, смягчающие вину Ивана Тёмного. Нет у нас ещё тех учителей—друзей, которые скоро придут со стороны учащейся пролетарской молодёжи. До тех пор, пока учительство не приблизится к народу, не будет у нас успешно идти ликвидация неграмотности.

Узкое, скупое мещанство духа, прошедшее полосою по кадру прежних учителей, не может сдвинуть таких Иванов, зажечь их; тут нужна широкая душа друга учителя, широкие размахи, мысли. Иван был беспомощен и одинок среди тех людей, которым он служил, они смотрели на него, как на раба, и радовались его темноте. «Батюшка» взял его богом, вечностью, восхвалял его терпение и покорность... Кулак Загребалкин взял страхом голодной смерти.

Иван Тёмный не видел от этих людей ласки, из них никто не бросил ему искры революционной любви... Вся жизнь Ивана Тёмного складывалась так, что он должен был «горбить», «разрываться», «лезть в огонь и в воду», «потрафлять», опасаться. И я бы просил судей судить не Иванов, а приспешников старого правительства, вносящих разложение среди темных людей.

Перед нашими глазами прошёл ряд людей в качестве свидетелей, я бы просил суд смотреть на них не как на свидетелей, а как на главных преступников, которым место не в деревне, а в исправительном доме.
Из слов обвиняемого Ивана Тёмного ясно видно, что священник Перезвонов проповедывал возврат к тёмному прошлому, называя «революционное движение» бесовским навождением. А кулак и сейчас не перестаёт эксплоатировать бедняков, обходя законы о труде, и выбрасывать их, больных, на улицу.

Да и потерпевшая гражданка Мещанинова — посовестилась бы жаловаться в суд на Ивана Тёмного, так как она виновата перед всем народом больше, чем Иван перед ней. В виду всего этого, я просил бы судей освободить от наказания Ивана Тёмного, с тем, чтобы он дал тут обещание отойти от класса имущих и приблизиться к пролетариату и к 10-ой годовщине Октябрьской революции выучиться грамоте.

{{Реплика|Предс}} Суд удаляется в совещательную комнату для вынесения резолюции по обвинительному акту.

{{Реплика|Комендант}} Прошу встать! &lt;small&gt;(Встают. Некоторое время судьи отсутствуют. По возвращении последних, комендант приглашает всех к порядку).&lt;/small&gt; Прошу встать! Суд продолжается.&lt;small&gt; (Все встают).&lt;/small&gt;

{{Реплика|Предс}} Секретарь сейчас прочтёт приговор.

{{Реплика|Секретарь}} &lt;small&gt;(читает).&lt;/small&gt; Именем СССР суд постановил: в виду несознательности подсудимого, освободить его от наказания, но вынести ему порицание. Взять с него торжественное обещание ликвидировать свою неграмотность к десятой годовщине Октябрьской революции.

Приговор суда отдать на утверждение собравшихся в зале граждан.

{{Реплика|Предс}} Иван Тёмный, обещаете ли вы выучиться грамоте к 10-ой годовщине Октябрьской революции?

{{Реплика|Иван}} Обещаюсь. Сознаю свою вину... Боле никого не буду слухать, опричь тех, кто хочет просветить нас, тёмных.

{{Реплика|Предс}} Правительство будет беспощадно бороться с неграмотностью, которая разъединяет трудящихся. Сольёмся же в одном порыве побороть тьму, вооружить каждого рабочего и крестьянина оружием знания. Густой сетью разбросаем школы по всей земле русской. Не должно быть забитых, темных...

Да здравствует знание!


[[Категория:Драматургия Елизаветы Митрофановны Милицыной]]</text>
      <sha1>os2wshi26wpfpyqhzacfba9f2i0uqrb</sha1>
    </revision>
    <revision>
      <id>5755997</id>
      <parentid>5755973</parentid>
      <timestamp>2026-10-08T18:52:34Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <origin>5755997</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="33849" sha1="casynyc1fia61g7hfqiu9pmtn5u2a7f" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Елизавета Митрофановна Милицына 
| НАЗВАНИЕ              = Суд над неграмотным
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1925
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИЦИТАТНИК          = 
| ВИКИНОВОСТИ           = 
| ВИКИСКЛАД             = 
| ИСТОЧНИК              = ''Милицына Е.'' Суд над неграмотным. Ростов-Дон : Буревестник, 1925. 
| КАЧЕСТВО              = 4 &lt;!-- оценка по 4-балльной шкале --&gt;
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-Russia-expired
| СТИЛЬ                 = text
}}__NOEDITSECTION__
=== Суд над неграмотным ===
==== (пьеса для деревенского театра) ====
{| class=personae
|+ Действующие лица
|-
| {{razr2|Председатель суда}}.
|-
| {{razr2|Секретарь суда}}.
|-
| {{razr2|1-й народный заседатель}}.
|-
| {{razr2|2-й народный заседатель}}.
|-
| {{razr2|Комендант суда}}.
|-
| {{razr2|Обвинитель - Громов}}.
|-
| {{razr2|Защитник - Правоведов}}.
|-
| {{razr2|Обвиняемый - Иван Тёмный}}.
|-
| {{razr2|Дарья Краюхина}}.
|-
| {{razr2|Кулак Загребалкин}}.
|-
| {{razr2|Купчиха Жогова}}.
|-
| {{razr2|Поп Перезвонов}}
|-
| {{razr2|Учительница Мещанинова}} (потерпевшая)
|-
| {{razr2|Мария Новоселова}} (свидетельница)
|}
{{rem|(На сцене все действующие лица, кроме председателя и народных заседателей. Поп ходит по сцене, вздыхает и крестится).}}

{{Реплика|Комендант}} Прошу граждан встать. Суд идёт!&lt;small&gt; (Президиум занимает свои места).&lt;/small&gt;

{{Реплика|Председатель}} Объявляю суд открытым.

{{Реплика|Секретарь}} &lt;small&gt;(читает обвинительный акт).&lt;/small&gt; Гражданин села Голосовки, Орловской волости, Воронежского уезда и губернии, Иван Демьянов Тёмный, 30-ти лет, привлекается по ст. Уголовного Кодекса за оскорбление действием, нанесённое учительнице своего села, гр. Мещаниновой. Кроме этого, Иван Тёмный, после издания декрета о ликвидации неграмотности, не только не пожелал посещать школу &lt;small&gt;(ликвидации неграмотности),&lt;/small&gt; но даже вёл агитацию против этого среди своих односельчан, против тех, кто шёл в школу, а учительницу гр. Мещанинову поносил всячески.

Иван Тёмный отказывался также посещать общие собрания и не желал принимать участия в общественной жизни своей деревни.

По этому делу вызываются его односельчане в качестве свидетелей:

1) священник Перезвонов, 50 лет;

2) торговец Загребалкин, 49 лет;

3) гр. Пелагея Жохова (вдова), 35 лет:

4) Дарья Краюхина, 30 лет;

5) Мария Новоселову 22 лет;

6) потерпевшая учительница Мещанинова, 25 лет.&lt;small&gt; (После чтения обвинительного акта свидетели уходят в свидетельскую комнату).&lt;/small&gt;

{{Реплика|Предс}} Иван Тёмный, подойдите, пожалуйста, к столу и скажите, признаете ли вы себя виновным?

{{Реплика|Иван Тёмный}} Судите сами, вам виднее, а мы люди тёмные... Чаво мы знаем?

{{Реплика|Предс}} Скажите, подсудимый, почему вы отказывались от грамоты, не хотели посещать школу?

{{Реплика|Иван}} Да это мне ни к чему, потому — рабочие: косить, пахать, для этого грамота нешто нужна?

{{Реплика|Предс}} Для того, чтобы хорошо обрабатывать землю, нужно быть грамотным.

{{Реплика|Иван}} Можа и поучился бы кады, да тут не до этого, всё дела: дров поколи, воды наноси, навоз чисти, лошадей убери, в поле в ночное езди, а тут ещё перед тем, как к батюшке перейтить, захворал, через чаво и прогнал меня хозяин, да, спасибо, батюшка смилостивился, призрел.

{{Реплика|Предс}} И не тяжело вам работать?

{{Реплика|Иван}} И бывает тяжеловато, и отдохнул бы, да хозяина опасаешься.

{{Реплика|Предс}} А своего хозяйства у вас не было?

{{Реплика|Иван}} Было, да скотина «глазовалась», а тут по «хозяину» шерсти не могли подобрать: недолюбливал, так и перевелась. Горели два раза, земля стала что-то не родить, поветрия какая-то зашла, — жена и дети померли, вот и остался в бобылях.

{{Реплика|Предс}} А хозяин, у которого вы жили, хороший человек?

{{Реплика|Иван}} Да он кабыть ничаво; знамо, стараешься, ну и «не расходится».

{{Реплика|Предс}} Сколько же вам платили?

{{Реплика|Иван}} А кто е знает, рази учтёшь; кормил, одевал, обувал, а боля чаво-ж, боля мне ничаво не надоть.

{{Реплика|Предс}} Подсудимый, а вы разве не слыхали о восьмичасовом рабочем дне?

{{Реплика|Иван}} Нет, не слыхал.

{{Реплика|Предс}} &lt;small&gt;(обращается к заседателям, обвинителю и защитнику).&lt;/small&gt; У кого есть вопросы к обвиняемому?

{{Реплика|Обвинитель}} Скажите, подсудимый, почему вы смеялись над своими односельчанами, которые посещали школу по ликвидации неграмотности?

{{Реплика|Иван}}&lt;small&gt; (добродушно, медленно, что вызывает смех).&lt;/small&gt; Я Да, чудно што-то казалось: бородища—во, плечищи—во, а под мышкой книжка. Ну, скажешь: што, мол, дядя Липат, попал в «пленку».

— «Взогрели, грит» и смеётся. Аль дюже «дошкуряют»? «Боля, мол, некули»... Просмеялись промеж себя, и вся тут...

А то гляжу раз, Анютка бежит, юбкой развевая. Эй, кричу, Анютка — пять вёрст юбка, куды спешишь? Да, грит, в школу. А как же, мол, теперича грохотовище? — улишница она могучая была... Пусть, грит, провалится, сроду не пойду. Неужто, Анютка, букварь так силен? А она: не токмо, грит, наше грохотовище, а и церковь-то снесёт.

{{Реплика|Предс}} Садитесь, подсудимый.

{{Реплика|Обвин}} У меня нет больше вопросов.

{{Реплика|Предс}} Ещё у кого вопросы? Нет? Садитесь, подсудимый. &lt;small&gt;(К коменданту).&lt;/small&gt; Попросите свидетельницу Краюхину.&lt;small&gt; (Краюхина входит).&lt;/small&gt;

{{Реплика|Коменд}} Подойдите, Краюхина, поближе к столу.

{{Реплика|Предс}} Скажите, Краюхина, вы Ивана Тёмного знаете?

{{Реплика|Краюхина}} Сызмальства знаю, что ни есть беднеющий из всего села.

{{Реплика|Предс}} А Загребалкина знаете?

{{Реплика|Краюх}} Вот ещё! Кто у нас их не знает, все знают. По улишному у нас его Лапырем зовут, вот чем колеса-то разворачивают.

{{Реплика|Предс}} Скажите, свидетельница, каков он человек?

{{Реплика|Краюх}} О, они-то? Прямо сказать, не соврать: лихоедные люди, коло ихнего двора нос наколешь! Тёмные богачи были, коловатые, ну, а Иван мужик—лапоть, простецкий мужик. Они округ его руки сушат.

{{Реплика|Предс}} Скажите, Краюхина, а священник каков? Ведь, Иван теперь у него работает?

{{Реплика|Краюх}} &lt;small&gt;(в замешательстве).&lt;/small&gt; Священник-то? Да, как вам сказать, судить его не нам, на ем благодать, его господь осудит.

{{Реплика|Предс}} Ну, однако?

{{Реплика|Краюх}} Его не поймёшь: гуторит, как тихий ангел, так перед тобой небеса-то и открываются. Ну, а на деле — зимой снегу не выпросишь; в горницу войдёт — хвост длинный да тощий, настоящий святой, а уж мы от него много плакали, и меня даже обидел; это теперь ему на хвост соли насыпали, так помягчил, а то всё обчество в зубах держал.

{{Реплика|Предс}} Садитесь. Попросите гр. Новоселову. &lt;small&gt;(Входит красивая женщина, чисто одетая).&lt;/small&gt;

Свидетельница Мария Новоселова, что вы можете сказать о Иване Тёмном?

{{Реплика|Мария}} Жаль мне его... потому сила в нём даром пропадает... Идёт эта сила на тьму, кулаков и попов, а не для народа. &lt;small&gt;(Оживлённо).&lt;/small&gt; Я сама была безграмотной, сама ждала жизни «от двери да до печи». Меня уже насильно гнали замуж, говоря, что «девок не на солонину солить».

Выбивалась я изо всех сил. К грамоте шла, к просвещению. «Куда,—кричали мне,—лезешь, чай не вместе-ль с нами на навозной куче выросла?» Что издевательства переживала, — и рассказать трудно...

А теперь уважают, теперь в селе среди женщин я первая, ко мне за советами идут, с нуждами. Я и на съездах, я по судебным делам и по сиротским; не в похвальбу это я говорю, а от радости. Горжусь я своею работой... Сколько раз я Ивана уговаривала. Поздно, говорит...

{{Реплика|Заседатель}} Никогда не поздно избавиться от позора неграмотности, связывающей и умного человека по рукам и ногам...

{{Реплика|Предс}} Садитесь, свидетельница. Попросите свидетельницу Жогову.&lt;small&gt; (Жогова, полная, раскачиваясь, подходит к столу).&lt;/small&gt; Скажите, Жогова, вы Ивана Тёмного знаете?

{{Реплика|Жогова}} Ну, а как же, знаю.

{{Реплика|Предс}} Каков он человек?

{{Реплика|Жог}} Сходный мужик, чего заставишь делать, костьми ляжет, а уж уважит, и невзыскательный: чего дали, за то и скажет спасибо.

{{Реплика|Предс}} Разве он и у вас работал?

{{Реплика|Жог}} Прирабатывал.

{{Реплика|Предс}} Вот почему ему и учиться-то некогда было!

{{Реплика|Жог}} А для чего ему грамота? Теперь, вон, грамотных и на работу не дюже берут.

{{Реплика|Предс}} А у вас дети есть?

{{Реплика|Жог}} Как не быть — четверо!

{{Реплика|Предс}} Вы их учите?

{{Реплика|Жог}} Наше дело—особь статья: им без ученья нельзя, деньги, всегда в счетах разбираться, а Ивану, нешто, грамота нужна? Мужик и мужик он...

{{Реплика|Предс}} Скажите, и священника знаете?

{{Реплика|Жог}} О, господи! И крестились и венчались у него, да не знать? Такого в округе не сыщешь, истинный наставитель народа. Он и Ивана просвещал, книжки ему читал душеспасительные. Ну, и Иван, правду надо сказать, славный парень... Батюшка им куда как доволен, в пример прочим прихожанам ставит.

{{Реплика|Предс}} Садитесь. Позовите свидетеля Загребалкина. &lt;small&gt;(Входит угрюмый старик, в поддёвке).&lt;/small&gt; Знаете вы Ивана Тёмного?

{{Реплика|Загребалкин}} Жил в батраках у меня, золотой работник, лучше быть нельзя.

{{Реплика|Предс}} Вот через то, что он не имел у вас отдыха, он остался безграмотным.

{{Реплика|Загреб}} И к лучшему... Да тогда-то и никто не учился, а тут уже поздно учиться-то, когда 30 лет стукнуло.&lt;small&gt; (Про себя).&lt;/small&gt; Учи их, а они тебя за грудки будут брать.

{{Реплика|Предс}} Вы грамотный?

{{Реплика|Загреб}} Нам без этого нельзя.

{{Реплика|Предс}} А Ивану можно?

{{Реплика|Загреб}} Иван—дело другое; раньше они безграмотные были, да хлеб ели.&lt;small&gt; (В сторону).&lt;/small&gt; А теперь просветились—мякину стали есть.

{{Реплика|Предс}} Вот вы и наживались на таких Иванах...

{{Реплика|Кулак}} А это господь ведает: не то мы наживались, а не то они через нас жили...

{{Реплика|Предс}} Садитесь.&lt;small&gt; (Обращаясь к Ивану Тёмному).&lt;/small&gt; Скажите, подсудимый, почему противились грамотности, не ходили на собрания, отделялись от красноармейцев, которые пришли к вам в деревню с горячим желанием помочь таким отсталым, как вы. Они бы выяснили вам все значение грамотности, без которой жить плохо.&lt;small&gt; (Иван поник головою, робко).&lt;/small&gt;

{{Реплика|Иван}} Заметило. Батюшка говорил: раздули, грит, кадило, сами от него сгорят, забесовали, грит, свои головы. Удаляйся, грит, Иван от этого навождения, живи, как отцы жили, смиренно. Ну, и хозяин Загребалкин тоже в одно говорил — «понатрапили» меня — я и попёр. Думаю, меня учить всё равно, что в лесу с бороною ездить, ну, и попал в дезертиры какие-то, а тут коммуняк» какую-то придумали на небо зрить не хотят, заместо смерти и внешность какую-то «калпешницу» дали, будешь лежать там, преть, как чурка, а батюшка золотой венец сулит, а я думаю-такому горбить—тот и горби, а тут учителька подвернулась. Я её и пихнул.

{{Реплика|Предс}} Может она и не так обращалась, чтобы её пихать?
Иван. Вестимо не по нашему, придёшь ей дров наколешь, воды принесёшь, постоишь, постоишь у порога, ни ты ей, ни она тебе ничего, потому я ей никто, у ей своя знать, а с народом то она «и гуся не будет есть», не токмо што?...

{{Реплика|Предс}} Введите свид. Мещанинову. &lt;small&gt;(Вх. уч-ца).&lt;/small&gt;

{{Реплика|Предс}} Скажите, вы давно учительствуете?

{{Реплика|Учит}} Пять лет.

{{Реплика|Предс}} Ивана знаете?

{{Реплика|Учит}} Ещё бы не знать? Шея у меня от его толчка и сейчас болит.

{{Реплика|Предс}} А вы пробовали подойти к нему, как друг, каким должен быть советский учитель?

{{Реплика|Учит}} &lt;small&gt;(В сторону). &lt;/small&gt;Не понимаю, чего они от меня требуют. &lt;small&gt;(Вслух). &lt;/small&gt;Через букварь подхожу, но он от него бежит.

{{Реплика|Предс}} В том-то и дело, что у вас только один букварь, и нет связи с населением.

{{Реплика|Учит}} Не знаю. Как я ещё должна подходить?&lt;small&gt; (В сторону).&lt;/small&gt; Целоваться, что-ли с ними?

{{Реплика|Предс}} Вам известно, что старые методы преподавания уже не годятся. Вам известно, что учитель в деревне должен быть не чиновник, как прежде был, а друг народа; он должен заменять агронома, землеустроителя, юриста и политработника

{{Реплика|Учит}} Известно.&lt;small&gt; (Пауза).&lt;/small&gt;

{{Реплика|Предс}} Садитесь. Позовите гр. Перезвонова.&lt;small&gt; (Входит поп, сложив руки на груди).&lt;/small&gt;

{{Реплика|Предс}} Свидетель Перезвонов, скажите вы давно служите священником?

{{Реплика|Поп}} Двадцать лет неустанно тружусь.

{{Реплика|Предс}} В чём выражается ваш труд?

{{Реплика|Поп}} Народ поучаю. Черпаю из кладезя премудрости святых отцов наших и нахожу там неисчерпаемые источники, дающие жизнь вечную.&lt;small&gt; (В сторону).&lt;/small&gt; Ловить на словах будет, ну, не на таковского напал. Семь лет гоняют и не поймают.&lt;small&gt; (Вслух).&lt;/small&gt; О Христе проповедую, который был первым коммунистом на земле.

{{Реплика|Предс}} Почему же вы идёте против коммунизма?

{{Реплика|Поп}} &lt;small&gt;(В сторону).&lt;/small&gt; Закрестил, как беса в руко-мойнике. &lt;small&gt;(Вслух).&lt;/small&gt; Я живоцерковник и иду с Советской властью в контакте.

{{Реплика|Предс}} Ну, а вот Иван Тёмный работал лет 10 на вас и остался безграмотный?

{{Реплика|Поп}} &lt;small&gt;(В сторону). &lt;/small&gt;Народ учить — руки на себя налагать; вышвырнет тебя из села и церкви закроет.&lt;small&gt; (Вслух).&lt;/small&gt; Как же, как же, я и его надставлял.

{{Реплика|Предс}} Это о калпешнице-то, о чурке говорили, какая преть будет?

{{Реплика|Поп}} &lt;small&gt;(Делает вид, что не слышит).&lt;/small&gt; И убеждал, да с ним нечего не поделаешь, упрям.

{{Реплика|Предс}} Но всё то, что вы черпаете из своего кладезя премудрости,— всё это не годится теперь.

{{Реплика|Поп}} &lt;small&gt;(В сторону). &lt;/small&gt;Колет к норе, как ужа вилами. &lt;small&gt;(Вслух).&lt;/small&gt; Не только святых отцов, но я и взгляды проповедовал тов. Ленина.

{{Реплика|Предс}} Что же тут общего? Для проведения взглядов Ленина есть люди, преданные делу революции.

{{Реплика|Поп}} &lt;small&gt;(в сторону).&lt;/small&gt; Пристал. От чёрта крестом отойдёшь, а от коммуниста ничем не спасёшься.&lt;small&gt; (Вслух и со злобой).&lt;/small&gt; Гонения на нас великие были, но мы их сносили. Да, и Христа гнали и даже распяли. А он воскрес...&lt;small&gt; (Про себя).&lt;/small&gt; Ловко я его срезал.&lt;small&gt; (Смиренно).&lt;/small&gt; Земли 33 десятины у нас было — отобрали, скотину тоже... хлеб... разорили, и мы теперь нищенствуем, а ведь я обременён семьею, на образование детей еле-еле сколачиваю.

{{Реплика|Предс}} Вот видите, в первую очередь вы все свои доходы отдаёте на образование своих детей, а Иван вам только, как рабочая сила нужен.

{{Реплика|Поп}} &lt;small&gt;(про себя).&lt;/small&gt; Ах, попался, и сказать нечего.

{{Реплика|Предс}} Нет, отец, не любили вы народа и никогда не понять вам тех, кто его любит.

{{Реплика|Поп}} О любви только и проповедую.

{{Реплика|Предс}} Довольно. &lt;small&gt;(Обращаясь к заседателям).&lt;/small&gt; Вы имеете, что-либо спросить?

{{Реплика|Правоведов}} Позвольте вас спросить, свидетель, а как вы думаете: виноват Иван Тёмный в том, что он неграмотный, забитый?

{{Реплика|Поп}} Трудно сказать, кто тут виноват...

{{Реплика|Правов}} Ну, а скажите ещё, заслуживает ли Тёмный наказания за то, что он нанёс действием оскорбление Мещаниновой.

{{Реплика|Поп}} Как же, как же, надо наказать, а то он этак и ещё кому шею набьёт.

{{Реплика|Правов}} Больше нечего не. имею.

{{Реплика|Предс}} Садитесь, Перезвонов. Слово предоставляется общественному обвинителю.

{{Реплика|Обвинитель}} Гр. Иван Тёмный привлекается по статье уголовного кодекса за оскорбление действием, нанесённое гражданке Мещаниновой. Кроме этого, я прошу суд обратить внимание на то, что подсудимый является дезертиром, бегущим с фронта грамотности. В угоду кулакам в рясах и без ряс, он. отказывается принять участие в строительстве новой жизни. Он не хочет знать законов Советской Республики, а продолжает находиться при милости на «кухне» у разных благодетелей и наставников, которые его же эксплоатируют, не видит жестокости и тунеядства своих поработителей, их обмана, издевательства. Этим Иван Тёмный поддерживает их. Несмотря на то, что Великая революция отвалила тяжёлый камень от погребённого заживо народа и дохнула в лицо его свежим воздухом жизни, отогнала черные силы, скопившиеся на протяжении веков: рабство, обман, тунеядство во всех видах, не почувствовал Иван Тёмный этого, остался глух и нем к завоеваниям революции. Он не пошёл с освободителями, а остался угрюмый, недоверчивый... «горбить, как горбили деды»...

{{Реплика|Предс}} Слово предоставляется тов. защитнику.

{{Реплика|Защитник}} Прошу судей принять во внимание обстоятельства, смягчающие вину Ивана Тёмного. Нет у нас ещё тех учителей—друзей, которые скоро придут со стороны учащейся пролетарской молодёжи. До тех пор, пока учительство не приблизится к народу, не будет у нас успешно идти ликвидация неграмотности.

Узкое, скупое мещанство духа, прошедшее полосою по кадру прежних учителей, не может сдвинуть таких Иванов, зажечь их; тут нужна широкая душа друга учителя, широкие размахи, мысли. Иван был беспомощен и одинок среди тех людей, которым он служил, они смотрели на него, как на раба, и радовались его темноте. «Батюшка» взял его богом, вечностью, восхвалял его терпение и покорность... Кулак Загребалкин взял страхом голодной смерти.

Иван Тёмный не видел от этих людей ласки, из них никто не бросил ему искры революционной любви... Вся жизнь Ивана Тёмного складывалась так, что он должен был «горбить», «разрываться», «лезть в огонь и в воду», «потрафлять», опасаться. И я бы просил судей судить не Иванов, а приспешников старого правительства, вносящих разложение среди темных людей.

Перед нашими глазами прошёл ряд людей в качестве свидетелей, я бы просил суд смотреть на них не как на свидетелей, а как на главных преступников, которым место не в деревне, а в исправительном доме.
Из слов обвиняемого Ивана Тёмного ясно видно, что священник Перезвонов проповедывал возврат к тёмному прошлому, называя «революционное движение» бесовским навождением. А кулак и сейчас не перестаёт эксплоатировать бедняков, обходя законы о труде, и выбрасывать их, больных, на улицу.

Да и потерпевшая гражданка Мещанинова — посовестилась бы жаловаться в суд на Ивана Тёмного, так как она виновата перед всем народом больше, чем Иван перед ней. В виду всего этого, я просил бы судей освободить от наказания Ивана Тёмного, с тем, чтобы он дал тут обещание отойти от класса имущих и приблизиться к пролетариату и к 10-ой годовщине Октябрьской революции выучиться грамоте.

{{Реплика|Предс}} Суд удаляется в совещательную комнату для вынесения резолюции по обвинительному акту.

{{Реплика|Комендант}} Прошу встать! &lt;small&gt;(Встают. Некоторое время судьи отсутствуют. По возвращении последних, комендант приглашает всех к порядку).&lt;/small&gt; Прошу встать! Суд продолжается.&lt;small&gt; (Все встают).&lt;/small&gt;

{{Реплика|Предс}} Секретарь сейчас прочтёт приговор.

{{Реплика|Секретарь}} &lt;small&gt;(читает).&lt;/small&gt; Именем СССР суд постановил: в виду несознательности подсудимого, освободить его от наказания, но вынести ему порицание. Взять с него торжественное обещание ликвидировать свою неграмотность к десятой годовщине Октябрьской революции.

Приговор суда отдать на утверждение собравшихся в зале граждан.

{{Реплика|Предс}} Иван Тёмный, обещаете ли вы выучиться грамоте к 10-ой годовщине Октябрьской революции?

{{Реплика|Иван}} Обещаюсь. Сознаю свою вину... Боле никого не буду слухать, опричь тех, кто хочет просветить нас, тёмных.

{{Реплика|Предс}} Правительство будет беспощадно бороться с неграмотностью, которая разъединяет трудящихся. Сольёмся же в одном порыве побороть тьму, вооружить каждого рабочего и крестьянина оружием знания. Густой сетью разбросаем школы по всей земле русской. Не должно быть забитых, темных...

Да здравствует знание!


[[Категория:Драматургия Елизаветы Митрофановны Милицыной]]</text>
      <sha1>casynyc1fia61g7hfqiu9pmtn5u2a7f</sha1>
    </revision>
    <revision>
      <id>5756084</id>
      <parentid>5755997</parentid>
      <timestamp>2026-10-09T08:02:46Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Monedula</username>
        <id>5</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>оформление</comment>
      <origin>5756084</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="33878" sha1="eqdmqro757mwqmvke5jwi5g2mqwvet7" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Елизавета Митрофановна Милицына 
| НАЗВАНИЕ              = Суд над неграмотным
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1925
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИЦИТАТНИК          = 
| ВИКИНОВОСТИ           = 
| ВИКИСКЛАД             = 
| ИСТОЧНИК              = ''Милицына Е.'' Суд над неграмотным. Ростов-Дон : Буревестник, 1925. 
| КАЧЕСТВО              = 4 &lt;!-- оценка по 4-балльной шкале --&gt;
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-Russia-expired
| СТИЛЬ                 = text
}}__NOEDITSECTION__
=== Суд над неграмотным ===
==== (пьеса для деревенского театра) ====
{| class=personae
|+ Действующие лица
|-
| {{razr2|Председатель суда}}.
|-
| {{razr2|Секретарь суда}}.
|-
| {{razr2|1-й народный заседатель}}.
|-
| {{razr2|2-й народный заседатель}}.
|-
| {{razr2|Комендант суда}}.
|-
| {{razr2|Обвинитель - Громов}}.
|-
| {{razr2|Защитник - Правоведов}}.
|-
| {{razr2|Обвиняемый - Иван Тёмный}}.
|-
| {{razr2|Дарья Краюхина}}.
|-
| {{razr2|Кулак Загребалкин}}.
|-
| {{razr2|Купчиха Жогова}}.
|-
| {{razr2|Поп Перезвонов}}
|-
| {{razr2|Учительница Мещанинова}} (потерпевшая)
|-
| {{razr2|Мария Новоселова}} (свидетельница)
|}
{{rem|(На сцене все действующие лица, кроме председателя и народных заседателей. Поп ходит по сцене, вздыхает и крестится).}}

{{Реплика|Комендант}} Прошу граждан встать. Суд идёт!&lt;small&gt; (Президиум занимает свои места).&lt;/small&gt;

{{Реплика|Председатель}} Объявляю суд открытым.

{{Реплика|Секретарь}} &lt;small&gt;(читает обвинительный акт).&lt;/small&gt; Гражданин села Голосовки, Орловской волости, Воронежского уезда и губернии, Иван Демьянов Тёмный, 30-ти лет, привлекается по ст. Уголовного Кодекса за оскорбление действием, нанесённое учительнице своего села, гр. Мещаниновой. Кроме этого, Иван Тёмный, после издания декрета о ликвидации неграмотности, не только не пожелал посещать школу &lt;small&gt;(ликвидации неграмотности),&lt;/small&gt; но даже вёл агитацию против этого среди своих односельчан, против тех, кто шёл в школу, а учительницу гр. Мещанинову поносил всячески.

Иван Тёмный отказывался также посещать общие собрания и не желал принимать участия в общественной жизни своей деревни.

По этому делу вызываются его односельчане в качестве свидетелей:

1) священник Перезвонов, 50 лет;

2) торговец Загребалкин, 49 лет;

3) гр. Пелагея Жохова (вдова), 35 лет:

4) Дарья Краюхина, 30 лет;

5) Мария Новоселову 22 лет;

6) потерпевшая учительница Мещанинова, 25 лет.&lt;small&gt; (После чтения обвинительного акта свидетели уходят в свидетельскую комнату).&lt;/small&gt;

{{Реплика|Предс}} Иван Тёмный, подойдите, пожалуйста, к столу и скажите, признаете ли вы себя виновным?

{{Реплика|Иван Тёмный}} Судите сами, вам виднее, а мы люди тёмные... Чаво мы знаем?

{{Реплика|Предс}} Скажите, подсудимый, почему вы отказывались от грамоты, не хотели посещать школу?

{{Реплика|Иван}} Да это мне ни к чему, потому — рабочие: косить, пахать, для этого грамота нешто нужна?

{{Реплика|Предс}} Для того, чтобы хорошо обрабатывать землю, нужно быть грамотным.

{{Реплика|Иван}} Можа и поучился бы кады, да тут не до этого, всё дела: дров поколи, воды наноси, навоз чисти, лошадей убери, в поле в ночное езди, а тут ещё перед тем, как к батюшке перейтить, захворал, через чаво и прогнал меня хозяин, да, спасибо, батюшка смилостивился, призрел.

{{Реплика|Предс}} И не тяжело вам работать?

{{Реплика|Иван}} И бывает тяжеловато, и отдохнул бы, да хозяина опасаешься.

{{Реплика|Предс}} А своего хозяйства у вас не было?

{{Реплика|Иван}} Было, да скотина «глазовалась», а тут по «хозяину» шерсти не могли подобрать: недолюбливал, так и перевелась. Горели два раза, земля стала что-то не родить, поветрия какая-то зашла, — жена и дети померли, вот и остался в бобылях.

{{Реплика|Предс}} А хозяин, у которого вы жили, хороший человек?

{{Реплика|Иван}} Да он кабыть ничаво; знамо, стараешься, ну и «не расходится».

{{Реплика|Предс}} Сколько же вам платили?

{{Реплика|Иван}} А кто е знает, рази учтёшь; кормил, одевал, обувал, а боля чаво-ж, боля мне ничаво не надоть.

{{Реплика|Предс}} Подсудимый, а вы разве не слыхали о восьмичасовом рабочем дне?

{{Реплика|Иван}} Нет, не слыхал.

{{Реплика|Предс}} &lt;small&gt;(обращается к заседателям, обвинителю и защитнику).&lt;/small&gt; У кого есть вопросы к обвиняемому?

{{Реплика|Обвинитель}} Скажите, подсудимый, почему вы смеялись над своими односельчанами, которые посещали школу по ликвидации неграмотности?

{{Реплика|Иван}}&lt;small&gt; (добродушно, медленно, что вызывает смех).&lt;/small&gt; Я Да, чудно што-то казалось: бородища—во, плечищи—во, а под мышкой книжка. Ну, скажешь: што, мол, дядя Липат, попал в «пленку».

— «Взогрели, грит» и смеётся. Аль дюже «дошкуряют»? «Боля, мол, некули»... Просмеялись промеж себя, и вся тут...

А то гляжу раз, Анютка бежит, юбкой развевая. Эй, кричу, Анютка — пять вёрст юбка, куды спешишь? Да, грит, в школу. А как же, мол, теперича грохотовище? — улишница она могучая была... Пусть, грит, провалится, сроду не пойду. Неужто, Анютка, букварь так силен? А она: не токмо, грит, наше грохотовище, а и церковь-то снесёт.

{{Реплика|Предс}} Садитесь, подсудимый.

{{Реплика|Обвин}} У меня нет больше вопросов.

{{Реплика|Предс}} Ещё у кого вопросы? Нет? Садитесь, подсудимый. &lt;small&gt;(К коменданту).&lt;/small&gt; Попросите свидетельницу Краюхину.&lt;small&gt; (Краюхина входит).&lt;/small&gt;

{{Реплика|Коменд}} Подойдите, Краюхина, поближе к столу.

{{Реплика|Предс}} Скажите, Краюхина, вы Ивана Тёмного знаете?

{{Реплика|Краюхина}} Сызмальства знаю, что ни есть беднеющий из всего села.

{{Реплика|Предс}} А Загребалкина знаете?

{{Реплика|Краюх}} Вот ещё! Кто у нас их не знает, все знают. По улишному у нас его Лапырем зовут, вот чем колеса-то разворачивают.

{{Реплика|Предс}} Скажите, свидетельница, каков он человек?

{{Реплика|Краюх}} О, они-то? Прямо сказать, не соврать: лихоедные люди, коло ихнего двора нос наколешь! Тёмные богачи были, коловатые, ну, а Иван мужик—лапоть, простецкий мужик. Они округ его руки сушат.

{{Реплика|Предс}} Скажите, Краюхина, а священник каков? Ведь, Иван теперь у него работает?

{{Реплика|Краюх}} &lt;small&gt;(в замешательстве).&lt;/small&gt; Священник-то? Да, как вам сказать, судить его не нам, на ем благодать, его господь осудит.

{{Реплика|Предс}} Ну, однако?

{{Реплика|Краюх}} Его не поймёшь: гуторит, как тихий ангел, так перед тобой небеса-то и открываются. Ну, а на деле — зимой снегу не выпросишь; в горницу войдёт — хвост длинный да тощий, настоящий святой, а уж мы от него много плакали, и меня даже обидел; это теперь ему на хвост соли насыпали, так помягчил, а то всё обчество в зубах держал.

{{Реплика|Предс}} Садитесь. Попросите гр. Новоселову. &lt;small&gt;(Входит красивая женщина, чисто одетая).&lt;/small&gt;

Свидетельница Мария Новоселова, что вы можете сказать о Иване Тёмном?

{{Реплика|Мария}} Жаль мне его... потому сила в нём даром пропадает... Идёт эта сила на тьму, кулаков и попов, а не для народа. &lt;small&gt;(Оживлённо).&lt;/small&gt; Я сама была безграмотной, сама ждала жизни «от двери да до печи». Меня уже насильно гнали замуж, говоря, что «девок не на солонину солить».

Выбивалась я изо всех сил. К грамоте шла, к просвещению. «Куда,—кричали мне,—лезешь, чай не вместе-ль с нами на навозной куче выросла?» Что издевательства переживала, — и рассказать трудно...

А теперь уважают, теперь в селе среди женщин я первая, ко мне за советами идут, с нуждами. Я и на съездах, я по судебным делам и по сиротским; не в похвальбу это я говорю, а от радости. Горжусь я своею работой... Сколько раз я Ивана уговаривала. Поздно, говорит...

{{Реплика|Заседатель}} Никогда не поздно избавиться от позора неграмотности, связывающей и умного человека по рукам и ногам...

{{Реплика|Предс}} Садитесь, свидетельница. Попросите свидетельницу Жогову.&lt;small&gt; (Жогова, полная, раскачиваясь, подходит к столу).&lt;/small&gt; Скажите, Жогова, вы Ивана Тёмного знаете?

{{Реплика|Жогова}} Ну, а как же, знаю.

{{Реплика|Предс}} Каков он человек?

{{Реплика|Жог}} Сходный мужик, чего заставишь делать, костьми ляжет, а уж уважит, и невзыскательный: чего дали, за то и скажет спасибо.

{{Реплика|Предс}} Разве он и у вас работал?

{{Реплика|Жог}} Прирабатывал.

{{Реплика|Предс}} Вот почему ему и учиться-то некогда было!

{{Реплика|Жог}} А для чего ему грамота? Теперь, вон, грамотных и на работу не дюже берут.

{{Реплика|Предс}} А у вас дети есть?

{{Реплика|Жог}} Как не быть — четверо!

{{Реплика|Предс}} Вы их учите?

{{Реплика|Жог}} Наше дело—особь статья: им без ученья нельзя, деньги, всегда в счетах разбираться, а Ивану, нешто, грамота нужна? Мужик и мужик он...

{{Реплика|Предс}} Скажите, и священника знаете?

{{Реплика|Жог}} О, господи! И крестились и венчались у него, да не знать? Такого в округе не сыщешь, истинный наставитель народа. Он и Ивана просвещал, книжки ему читал душеспасительные. Ну, и Иван, правду надо сказать, славный парень... Батюшка им куда как доволен, в пример прочим прихожанам ставит.

{{Реплика|Предс}} Садитесь. Позовите свидетеля Загребалкина. &lt;small&gt;(Входит угрюмый старик, в поддёвке).&lt;/small&gt; Знаете вы Ивана Тёмного?

{{Реплика|Загребалкин}} Жил в батраках у меня, золотой работник, лучше быть нельзя.

{{Реплика|Предс}} Вот через то, что он не имел у вас отдыха, он остался безграмотным.

{{Реплика|Загреб}} И к лучшему... Да тогда-то и никто не учился, а тут уже поздно учиться-то, когда 30 лет стукнуло.&lt;small&gt; (Про себя).&lt;/small&gt; Учи их, а они тебя за грудки будут брать.

{{Реплика|Предс}} Вы грамотный?

{{Реплика|Загреб}} Нам без этого нельзя.

{{Реплика|Предс}} А Ивану можно?

{{Реплика|Загреб}} Иван—дело другое; раньше они безграмотные были, да хлеб ели.&lt;small&gt; (В сторону).&lt;/small&gt; А теперь просветились—мякину стали есть.

{{Реплика|Предс}} Вот вы и наживались на таких Иванах...

{{Реплика|Кулак}} А это господь ведает: не то мы наживались, а не то они через нас жили...

{{Реплика|Предс}} Садитесь.&lt;small&gt; (Обращаясь к Ивану Тёмному).&lt;/small&gt; Скажите, подсудимый, почему противились грамотности, не ходили на собрания, отделялись от красноармейцев, которые пришли к вам в деревню с горячим желанием помочь таким отсталым, как вы. Они бы выяснили вам все значение грамотности, без которой жить плохо.&lt;small&gt; (Иван поник головою, робко).&lt;/small&gt;

{{Реплика|Иван}} Заметило. Батюшка говорил: раздули, грит, кадило, сами от него сгорят, забесовали, грит, свои головы. Удаляйся, грит, Иван от этого навождения, живи, как отцы жили, смиренно. Ну, и хозяин Загребалкин тоже в одно говорил — «понатрапили» меня — я и попёр. Думаю, меня учить всё равно, что в лесу с бороною ездить, ну, и попал в дезертиры какие-то, а тут коммуняк» какую-то придумали на небо зрить не хотят, заместо смерти и внешность какую-то «калпешницу» дали, будешь лежать там, преть, как чурка, а батюшка золотой венец сулит, а я думаю — такому горбить — тот и горби, а тут учителька подвернулась. Я её и пихнул.

{{Реплика|Предс}} Может она и не так обращалась, чтобы её пихать?

{{Реплика|Иван}} Вестимо не по нашему, придёшь ей дров наколешь, воды принесёшь, постоишь, постоишь у порога, ни ты ей, ни она тебе ничего, потому я ей никто, у ей своя знать, а с народом то она «и гуся не будет есть», не токмо што?...

{{Реплика|Предс}} Введите свид. Мещанинову. &lt;small&gt;(Вх. уч-ца).&lt;/small&gt;

{{Реплика|Предс}} Скажите, вы давно учительствуете?

{{Реплика|Учит}} Пять лет.

{{Реплика|Предс}} Ивана знаете?

{{Реплика|Учит}} Ещё бы не знать? Шея у меня от его толчка и сейчас болит.

{{Реплика|Предс}} А вы пробовали подойти к нему, как друг, каким должен быть советский учитель?

{{Реплика|Учит}} &lt;small&gt;(В сторону). &lt;/small&gt;Не понимаю, чего они от меня требуют. &lt;small&gt;(Вслух). &lt;/small&gt;Через букварь подхожу, но он от него бежит.

{{Реплика|Предс}} В том-то и дело, что у вас только один букварь, и нет связи с населением.

{{Реплика|Учит}} Не знаю. Как я ещё должна подходить?&lt;small&gt; (В сторону).&lt;/small&gt; Целоваться, что-ли с ними?

{{Реплика|Предс}} Вам известно, что старые методы преподавания уже не годятся. Вам известно, что учитель в деревне должен быть не чиновник, как прежде был, а друг народа; он должен заменять агронома, землеустроителя, юриста и политработника

{{Реплика|Учит}} Известно.&lt;small&gt; (Пауза).&lt;/small&gt;

{{Реплика|Предс}} Садитесь. Позовите гр. Перезвонова.&lt;small&gt; (Входит поп, сложив руки на груди).&lt;/small&gt;

{{Реплика|Предс}} Свидетель Перезвонов, скажите вы давно служите священником?

{{Реплика|Поп}} Двадцать лет неустанно тружусь.

{{Реплика|Предс}} В чём выражается ваш труд?

{{Реплика|Поп}} Народ поучаю. Черпаю из кладезя премудрости святых отцов наших и нахожу там неисчерпаемые источники, дающие жизнь вечную.&lt;small&gt; (В сторону).&lt;/small&gt; Ловить на словах будет, ну, не на таковского напал. Семь лет гоняют и не поймают.&lt;small&gt; (Вслух).&lt;/small&gt; О Христе проповедую, который был первым коммунистом на земле.

{{Реплика|Предс}} Почему же вы идёте против коммунизма?

{{Реплика|Поп}} &lt;small&gt;(В сторону).&lt;/small&gt; Закрестил, как беса в руко-мойнике. &lt;small&gt;(Вслух).&lt;/small&gt; Я живоцерковник и иду с Советской властью в контакте.

{{Реплика|Предс}} Ну, а вот Иван Тёмный работал лет 10 на вас и остался безграмотный?

{{Реплика|Поп}} &lt;small&gt;(В сторону). &lt;/small&gt;Народ учить — руки на себя налагать; вышвырнет тебя из села и церкви закроет.&lt;small&gt; (Вслух).&lt;/small&gt; Как же, как же, я и его надставлял.

{{Реплика|Предс}} Это о калпешнице-то, о чурке говорили, какая преть будет?

{{Реплика|Поп}} &lt;small&gt;(Делает вид, что не слышит).&lt;/small&gt; И убеждал, да с ним нечего не поделаешь, упрям.

{{Реплика|Предс}} Но всё то, что вы черпаете из своего кладезя премудрости,— всё это не годится теперь.

{{Реплика|Поп}} &lt;small&gt;(В сторону). &lt;/small&gt;Колет к норе, как ужа вилами. &lt;small&gt;(Вслух).&lt;/small&gt; Не только святых отцов, но я и взгляды проповедовал тов. Ленина.

{{Реплика|Предс}} Что же тут общего? Для проведения взглядов Ленина есть люди, преданные делу революции.

{{Реплика|Поп}} &lt;small&gt;(в сторону).&lt;/small&gt; Пристал. От чёрта крестом отойдёшь, а от коммуниста ничем не спасёшься.&lt;small&gt; (Вслух и со злобой).&lt;/small&gt; Гонения на нас великие были, но мы их сносили. Да, и Христа гнали и даже распяли. А он воскрес...&lt;small&gt; (Про себя).&lt;/small&gt; Ловко я его срезал.&lt;small&gt; (Смиренно).&lt;/small&gt; Земли 33 десятины у нас было — отобрали, скотину тоже... хлеб... разорили, и мы теперь нищенствуем, а ведь я обременён семьею, на образование детей еле-еле сколачиваю.

{{Реплика|Предс}} Вот видите, в первую очередь вы все свои доходы отдаёте на образование своих детей, а Иван вам только, как рабочая сила нужен.

{{Реплика|Поп}} &lt;small&gt;(про себя).&lt;/small&gt; Ах, попался, и сказать нечего.

{{Реплика|Предс}} Нет, отец, не любили вы народа и никогда не понять вам тех, кто его любит.

{{Реплика|Поп}} О любви только и проповедую.

{{Реплика|Предс}} Довольно. &lt;small&gt;(Обращаясь к заседателям).&lt;/small&gt; Вы имеете, что-либо спросить?

{{Реплика|Правоведов}} Позвольте вас спросить, свидетель, а как вы думаете: виноват Иван Тёмный в том, что он неграмотный, забитый?

{{Реплика|Поп}} Трудно сказать, кто тут виноват...

{{Реплика|Правов}} Ну, а скажите ещё, заслуживает ли Тёмный наказания за то, что он нанёс действием оскорбление Мещаниновой.

{{Реплика|Поп}} Как же, как же, надо наказать, а то он этак и ещё кому шею набьёт.

{{Реплика|Правов}} Больше нечего не. имею.

{{Реплика|Предс}} Садитесь, Перезвонов. Слово предоставляется общественному обвинителю.

{{Реплика|Обвинитель}} Гр. Иван Тёмный привлекается по статье уголовного кодекса за оскорбление действием, нанесённое гражданке Мещаниновой. Кроме этого, я прошу суд обратить внимание на то, что подсудимый является дезертиром, бегущим с фронта грамотности. В угоду кулакам в рясах и без ряс, он. отказывается принять участие в строительстве новой жизни. Он не хочет знать законов Советской Республики, а продолжает находиться при милости на «кухне» у разных благодетелей и наставников, которые его же эксплоатируют, не видит жестокости и тунеядства своих поработителей, их обмана, издевательства. Этим Иван Тёмный поддерживает их. Несмотря на то, что Великая революция отвалила тяжёлый камень от погребённого заживо народа и дохнула в лицо его свежим воздухом жизни, отогнала черные силы, скопившиеся на протяжении веков: рабство, обман, тунеядство во всех видах, не почувствовал Иван Тёмный этого, остался глух и нем к завоеваниям революции. Он не пошёл с освободителями, а остался угрюмый, недоверчивый... «горбить, как горбили деды»...

{{Реплика|Предс}} Слово предоставляется тов. защитнику.

{{Реплика|Защитник}} Прошу судей принять во внимание обстоятельства, смягчающие вину Ивана Тёмного. Нет у нас ещё тех учителей—друзей, которые скоро придут со стороны учащейся пролетарской молодёжи. До тех пор, пока учительство не приблизится к народу, не будет у нас успешно идти ликвидация неграмотности.

Узкое, скупое мещанство духа, прошедшее полосою по кадру прежних учителей, не может сдвинуть таких Иванов, зажечь их; тут нужна широкая душа друга учителя, широкие размахи, мысли. Иван был беспомощен и одинок среди тех людей, которым он служил, они смотрели на него, как на раба, и радовались его темноте. «Батюшка» взял его богом, вечностью, восхвалял его терпение и покорность... Кулак Загребалкин взял страхом голодной смерти.

Иван Тёмный не видел от этих людей ласки, из них никто не бросил ему искры революционной любви... Вся жизнь Ивана Тёмного складывалась так, что он должен был «горбить», «разрываться», «лезть в огонь и в воду», «потрафлять», опасаться. И я бы просил судей судить не Иванов, а приспешников старого правительства, вносящих разложение среди темных людей.

Перед нашими глазами прошёл ряд людей в качестве свидетелей, я бы просил суд смотреть на них не как на свидетелей, а как на главных преступников, которым место не в деревне, а в исправительном доме.
Из слов обвиняемого Ивана Тёмного ясно видно, что священник Перезвонов проповедывал возврат к тёмному прошлому, называя «революционное движение» бесовским навождением. А кулак и сейчас не перестаёт эксплоатировать бедняков, обходя законы о труде, и выбрасывать их, больных, на улицу.

Да и потерпевшая гражданка Мещанинова — посовестилась бы жаловаться в суд на Ивана Тёмного, так как она виновата перед всем народом больше, чем Иван перед ней. В виду всего этого, я просил бы судей освободить от наказания Ивана Тёмного, с тем, чтобы он дал тут обещание отойти от класса имущих и приблизиться к пролетариату и к 10-ой годовщине Октябрьской революции выучиться грамоте.

{{Реплика|Предс}} Суд удаляется в совещательную комнату для вынесения резолюции по обвинительному акту.

{{Реплика|Комендант}} Прошу встать! &lt;small&gt;(Встают. Некоторое время судьи отсутствуют. По возвращении последних, комендант приглашает всех к порядку).&lt;/small&gt; Прошу встать! Суд продолжается.&lt;small&gt; (Все встают).&lt;/small&gt;

{{Реплика|Предс}} Секретарь сейчас прочтёт приговор.

{{Реплика|Секретарь}} &lt;small&gt;(читает).&lt;/small&gt; Именем СССР суд постановил: в виду несознательности подсудимого, освободить его от наказания, но вынести ему порицание. Взять с него торжественное обещание ликвидировать свою неграмотность к десятой годовщине Октябрьской революции.

Приговор суда отдать на утверждение собравшихся в зале граждан.

{{Реплика|Предс}} Иван Тёмный, обещаете ли вы выучиться грамоте к 10-ой годовщине Октябрьской революции?

{{Реплика|Иван}} Обещаюсь. Сознаю свою вину... Боле никого не буду слухать, опричь тех, кто хочет просветить нас, тёмных.

{{Реплика|Предс}} Правительство будет беспощадно бороться с неграмотностью, которая разъединяет трудящихся. Сольёмся же в одном порыве побороть тьму, вооружить каждого рабочего и крестьянина оружием знания. Густой сетью разбросаем школы по всей земле русской. Не должно быть забитых, темных...

Да здравствует знание!


[[Категория:Драматургия Елизаветы Митрофановны Милицыной]]</text>
      <sha1>eqdmqro757mwqmvke5jwi5g2mqwvet7</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Сонет 15 (Шекспир; Николаев)</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1231165</id>
    <revision>
      <id>5755943</id>
      <timestamp>2026-10-08T12:59:28Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Вадим Д. Николаев</username>
        <id>134778</id>
      </contributor>
      <comment>Новая: «Когда осмыслю: все, что здесь растет,  Достигнет пика только на мгновенье,  И мир - большая сцена, где идет  Под шепот звезд всего лишь представленье,  А люди, как растения, плодятся,  Живут по мановенью тех же звезд  И соком цвета юного кичатся,  К забвению клоня свой...»</comment>
      <origin>5755943</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="900" sha1="mix97w6lvi345gtoir3z5rhpbtgnc0u" xml:space="preserve">Когда осмыслю: все, что здесь растет,

Достигнет пика только на мгновенье,

И мир - большая сцена, где идет

Под шепот звезд всего лишь представленье,

А люди, как растения, плодятся,

Живут по мановенью тех же звезд

И соком цвета юного кичатся,

К забвению клоня свой дивный рост, -

То я тебя окидываю взглядом,

Сильней дивясь богатству твоему,

Тогда как Время спор ведёт с Распадом,

Кто твой отправит день в глухую тьму.
      
      Уносит Время молодость твою,
      
      Но, как росток, я вновь тебя привью.</text>
      <sha1>mix97w6lvi345gtoir3z5rhpbtgnc0u</sha1>
    </revision>
    <revision>
      <id>5755945</id>
      <parentid>5755943</parentid>
      <timestamp>2026-10-08T13:02:43Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Вадим Д. Николаев</username>
        <id>134778</id>
      </contributor>
      <comment>/* */</comment>
      <origin>5755945</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="1788" sha1="h8z75t6wns3mdtmebbrrs2gilfn944u" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Уильям Шекспир
| НАЗВАНИЕ              = {{lang|la|Сонет 15}}
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 2003 (ред. 2026)
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 2004 (&quot;Азбука-Классика&quot;)
| ЯЗЫКОРИГИНАЛА         = en
| НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА     = {{lang|en|[[:en:Sonnet 1 (Shakespeare)|Sonnet 15]]}}
| ПЕРЕВОДЧИК            = [[Вадим Данилович Николаев]]
| ИСТОЧНИК              = 
| ДРУГОЕ                = 
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       =
| ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ        = {{Версии/Сонеты (Шекспир)|1}}
}}
{{v|
Когда осмыслю: все, что здесь растет,

Достигнет пика только на мгновенье,

И мир - большая сцена, где идет

Под шепот звезд всего лишь представленье,

А люди, как растения, плодятся,

Живут по мановенью тех же звезд

И соком цвета юного кичатся,

К забвению клоня свой дивный рост, -

То я тебя окидываю взглядом,

Сильней дивясь богатству твоему,

Тогда как Время спор ведёт с Распадом,

Кто твой отправит день в глухую тьму.
      
      Уносит Время молодость твою,
      
      Но, как росток, я вновь тебя привью.
}}</text>
      <sha1>h8z75t6wns3mdtmebbrrs2gilfn944u</sha1>
    </revision>
    <revision>
      <id>5755951</id>
      <parentid>5755945</parentid>
      <timestamp>2026-10-08T14:26:54Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Вадим Д. Николаев</username>
        <id>134778</id>
      </contributor>
      <comment>/* */</comment>
      <origin>5755951</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="2157" sha1="hyv768pix3u3rs00acsevuzgg9xmvi9" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Уильям Шекспир
| НАЗВАНИЕ              = {{lang|la|Сонет 15}}
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 2003 (ред. 2026)
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 2004 (&quot;Азбука-Классика&quot;)
| ЯЗЫКОРИГИНАЛА         = en
| НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА     = {{lang|en|[[:en:Sonnet 1 (Shakespeare)|Sonnet 15]]}}
| ПЕРЕВОДЧИК            = [[Вадим Данилович Николаев]]
| ИСТОЧНИК              = 
| ДРУГОЕ                = 
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       =
| ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ        = {{Версии/Сонеты (Шекспир)|1}}
}}
{{v|
Когда осмыслю: все, что здесь растет,

Достигнет пика только на мгновенье,

И мир - большая сцена, где идет

Под шепот звезд всего лишь представленье,

А люди, как растения, плодятся,

Живут по мановенью тех же звезд

И соком цвета юного кичатся,

К забвению клоня свой дивный рост, -

То я тебя окидываю взглядом,

Сильней дивясь богатству твоему,

Тогда как Время спор ведёт с Распадом,

Кто твой отправит день в глухую тьму.
      
      Уносит Время молодость твою,
      
      Но, как росток, я вновь тебя привью.
}}

{{АП-ПЕРЕВОД|УЧАСТНИК=Вадим Николаев}}
[[Категория:Поэзия Уильяма Шекспира]]
[[Категория:Стихотворения]]
[[Категория:Литература XVII века]]
[[Категория:Переводы, выполненные Вадимом Даниловичем Николаевым]]</text>
      <sha1>hyv768pix3u3rs00acsevuzgg9xmvi9</sha1>
    </revision>
    <revision>
      <id>5755956</id>
      <parentid>5755951</parentid>
      <timestamp>2026-10-08T14:37:45Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Вадим Д. Николаев</username>
        <id>134778</id>
      </contributor>
      <comment>/* */</comment>
      <origin>5755956</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="2159" sha1="o340knuq7uwkpbre6u9sb9x8s7fafk9" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Уильям Шекспир
| НАЗВАНИЕ              = {{lang|la|Сонет 15}}
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 2003 (ред. 2026)
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 2004 (&quot;Азбука-Классика&quot;)
| ЯЗЫКОРИГИНАЛА         = en
| НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА     = {{lang|en|[[:en:Sonnet 15 (Shakespeare)|Sonnet 15]]}}
| ПЕРЕВОДЧИК            = [[Вадим Данилович Николаев]]
| ИСТОЧНИК              = 
| ДРУГОЕ                = 
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       =
| ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ        = {{Версии/Сонеты (Шекспир)|15}}
}}
{{v|
Когда осмыслю: все, что здесь растет,

Достигнет пика только на мгновенье,

И мир - большая сцена, где идет

Под шепот звезд всего лишь представленье,

А люди, как растения, плодятся,

Живут по мановенью тех же звезд

И соком цвета юного кичатся,

К забвению клоня свой дивный рост, -

То я тебя окидываю взглядом,

Сильней дивясь богатству твоему,

Тогда как Время спор ведёт с Распадом,

Кто твой отправит день в глухую тьму.
      
      Уносит Время молодость твою,
      
      Но, как росток, я вновь тебя привью.
}}

{{АП-ПЕРЕВОД|УЧАСТНИК=Вадим Николаев}}
[[Категория:Поэзия Уильяма Шекспира]]
[[Категория:Стихотворения]]
[[Категория:Литература XVII века]]
[[Категория:Переводы, выполненные Вадимом Даниловичем Николаевым]]</text>
      <sha1>o340knuq7uwkpbre6u9sb9x8s7fafk9</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Коссович К. Четыре статьи из Зендавесты (1861).pdf/142</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1231166</id>
    <revision>
      <id>5755947</id>
      <timestamp>2026-10-08T13:05:27Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>KleverI</username>
        <id>1083</id>
      </contributor>
      <comment>/* Не вычитана */ Новая: «{{ВАР|{{nop}} {{якорь|А˙нhаошӗмне̃}}{{razr|А˙нhаошӗмне̃}}, ''{{опечатка|ст.|см.|О1}}'' [[#А˙нhушамана|а˙нhушамана]].  {{якорь|А˙нhеус}}{{razr|А˙нhеус}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#А˙нhу|а˙нhу]].  {{якорь|А˙нhа̃о}}{{razr|А˙нhа̃о}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Аӗм|аӗм]].  {{якорь|Ама}}{{razr|Ама}}, ''{{lang|lat|{{comment|adj.|adjectivum...»</comment>
      <origin>5755947</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="13247" sha1="ftsdrnndie988q4k3smyv9gc0o5l8dn" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;1&quot; user=&quot;KleverI&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;&lt;/noinclude&gt;{{ВАР|{{nop}}
{{якорь|А˙нhаошӗмне̃}}{{razr|А˙нhаошӗмне̃}}, ''{{опечатка|ст.|см.|О1}}'' [[#А˙нhушамана|а˙нhушамана]].

{{якорь|А˙нhеус}}{{razr|А˙нhеус}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#А˙нhу|а˙нhу]].

{{якорь|А˙нhа̃о}}{{razr|А˙нhа̃о}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Аӗм|аӗм]].

{{якорь|Ама}}{{razr|Ама}}, ''{{lang|lat|{{comment|adj.|adjectivum (лат.) — имя прилагательное}}'' vigens, robustus}}, здоровый, крѣпкій, дѣйствующій. ''{{comment|Срав.|Сравни}} {{comment|Греч.|греческий}}'' {{lang|el|ὠμός}}.

{{якорь|Амӗрӗшад̣}}{{razr|А-мӗрӗшад̣}}, ''({{comment|собств.|собственно}} {{lang|lat|{{comment|part.|participium (лат.) — причастие}} {{comment|f.|femininum (лат.) — женский род}}}} {{comment|кор.|корня}}'' мӗрӗ, ''{{lang|lat|{{comment|praef.|praefixum (лат.) — приставка}}}}'' а), ''{{lang|lat|{{comment|acc.|accusativus (лат.) — винительный падеж}} {{comment|dual.|dualis (лат.) — двойственное число}}}}'' [[#Амӗрӗшӗ.нта|амӗрӗшӗ.нта]], {{lang|lat|mortalitatem non curans, immortalis}}, не подлежащій смертности.

{{якорь|Амӗрӗшӗ.нта}}{{razr|Амӗрӗшӗ.нта}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Амӗрӗшад̣|амӗрӗшад̣]].

{{якорь|Амӗша}}{{razr|А-мӗша}} ([[#Мӗрӗ|мӗрӗ]]), ''{{lang|lat|{{comment|adj.|adjectivum (лат.) — имя прилагательное}}, {{comment|gen.|genetivus (лат.) — родительный падеж}}}}'' [[#Амӗшаhе̃|амӗшаhе̃]], ''{{comment|т.&amp;nbsp;ж.&amp;nbsp;ч.|то же что}} {{comment|Санскр.|санскритский}}'' амартjа, {{lang|lat|immortalis}}, безсмертный.

{{якорь|Амӗшаҫпӗ.нта}}{{razr|Амӗша-ҫпӗ.нта}}, ''{{lang|lat|{{comment|n.|nominativus (лат.) — именительный падеж}} {{comment|pl.|pluralis (лат.) — множественное число}}}}'' амӗша спӗ.нта, ''{{lang|lat|{{comment|g.|genetivus (лат.) — родительный падеж}} {{comment|pl.|pluralis (лат.) — множественное число}}}}'' амӗшанан̧м спӗ.нтанан̧м, ''{{comment|букв.|буквально}}'' безсмертные святые {{lang|lat|(immortales sancti), nomen proprium ministrorum Ahuramaṣdae}}, названіе боговъ, въ сообществѣ которыхъ живетъ и дѣйствуетъ Аhурамазда. ''Позднѣйшіе Парсы назвали ихъ Амшаспандами.''

{{якорь|Амӗшаhе̃}}{{razr|Амӗшаhе̃}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Амӗша|амӗша]].

&lt;center style{{=}}&quot;font-size:14pt;margin-top:18pt;margin-bottom:18pt&quot;&gt;'''Ӗ''' ()&lt;/center&gt;

{{якорь|Ӗрӗ}}{{razr|Ӗрӗ}} {{=}} ''{{comment|Санскр.|санскритский}}'' þ, {{lang|lat|{{comment|3 ''p.''|3ª persona (лат.) — третье лицо}} ''{{comment|sing.|singularis (лат.) — единственное число}} {{comment|aor.|aorist (лат.) — прошедшее совершенное время}} {{comment|pass.|passivum (лат.) — страдательный залог}}}}'' [[#Ӗрӗна̃ви|ӗрӗна̃ви]], 1) {{lang|lat|ire}}, идти; 2) {{lang|lat|adipisci}}, добывать, пріобрѣтать.

{{якорь|Ӗрӗҫ}}{{razr|Ӗрӗҫ}}, ''{{comment|т.&amp;nbsp;ж.&amp;nbsp;ч.|то же что}}'' [[#Ӗрӗзу|ӗрӗзу]], ''{{lang|lat|{{comment|nom.|nominativus (лат.) — именительный падеж}} и {{comment|acc.|accusativus (лат.) — винительный падеж}} {{comment|s.|singularis (лат.) — единственное число}} {{comment|n.|neutrum (лат.) — средний род}},'' rectum}}, {{lang|de|das Richtige}}, ''{{comment|Шп.|Шпигель}}'' (IV, 6); ''въ {{comment|знач.|значении}} {{lang|lat|{{comment|adv.|adverbium (лат.) — наречие}}}}'' вѣрно, съ точностью, {{lang|de|richtig}}; ''{{comment|Шп.|Шпигель}}'' (IV, 3). ''Впрочемъ, въ обоихъ приведенныхъ случаяхъ'' ӗрӗҫ ''можетъ имѣть значеніе {{comment|им. сущ.|имени существительного}}'' (''{{lang|lat|{{comment|acc.|accusativus (лат.) — винительный падеж}} {{comment|s.|singularis (лат.) — единственное число}} {{comment|n.|neutrum (лат.) — средний род}}}}'').

{{якорь|Ӗрӗзата}}{{razr|Ӗрӗзата}}, {{lang|lat|argentum}}, серебро. ''{{comment|Срав.|Сравни}} {{comment|Греч.|греческий}}'' {{lang|el|ἄργυρον}}.

&lt;small&gt;1.&lt;/small&gt; {{якорь|Ӗрӗзу1}}{{razr|Ӗрӗзу}} {{=}} ''{{comment|Санскр.|санскритский}}'' þж̃у, ''{{lang|lat|{{comment|adj.|adjectivum (лат.) — имя прилагательное}}, {{comment|voc.|vocatlvus (лат.) — звательный падеж}} {{comment|s.|singularis (лат.) — единственное число}}}}'' [[#Ӗрӗзво̃|ӗрӗзво̃]], {{lang|lat|rectus, probus}}, прямой, правдивый, честный, искренній; ӗрӗзво̃ Зарат̔устра — {{lang|de|reiner Zarathustra}}, ''{{comment|Шп.|Шпигель}} {{comment|Срав.|Сравни}} {{comment|Нѣм.|немецкий}} {{lang|de|gerecht (billig)}}. ''{{comment|См.|Смотри}}'' [[#Раза|раза]] и [[#Ӗрӗҫ|ӗрӗҫ]].

&lt;small&gt;2.&lt;/small&gt; {{якорь|Ӗрӗзу2}}{{razr|Ӗрӗзу}}, ''{{lang|lat|{{comment|m.|masculinum (лат.) — мужской род}}}}'' палецъ. ''{{comment|Срав.|Сравни}}'' 1. [[#Ӗрӗзу1|ӗрӗзу]].

{{якорь|Ӗрӗзво̃}}{{razr|Ӗрӗзво̃}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' 1. [[#Ӗрӗзу1|ӗрӗзу]].

{{якорь|Ӗрӗна̃ви}}{{razr|Ӗрӗна̃ви}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Ӗрӗ|ӗрӗ]].

&lt;center style{{=}}&quot;font-size:14pt;margin-top:18pt;margin-bottom:18pt&quot;&gt;'''А̃''' ()&lt;/center&gt;

{{якорь|А̃}}{{razr|А̃}} {{=}} ''{{comment|Санскр.|санскритский}}'' а̃, ''{{lang|lat|{{comment|praep.|praepositio (лат.) — предлог}},'' ad, in}}, къ, въ.
|{{nop}}
{{якорь|А˙нhаошӗмне̃}}{{razr|А˙нhаошӗмне̃}}, ''{{опечатка|ст.|см.|О1}}'' [[#А˙нhушамана|а˙нhушамана]].

{{якорь|А˙нhеус}}{{razr|А˙нhеус}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#А˙нhу|а˙нhу]].

{{якорь|А˙нhа̃о}}{{razr|А˙нhа̃о}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Аӗм|аӗм]].

{{якорь|Ама}}{{razr|Ама}}, ''{{lang|lat|{{comment|adj.|adjectivum (лат.) — имя прилагательное}}'' vigens, robustus}}, здоровый, крепкий, действующий. ''{{comment|Срав.|Сравни}} {{comment|греч.|греческий}}'' {{lang|el|ὠμός}}.

{{якорь|Амӗрӗшад̣}}{{razr|А-мӗрӗшад̣}}, ''({{comment|собств.|собственно}} {{lang|lat|{{comment|part.|participium (лат.) — причастие}} {{comment|f.|femininum (лат.) — женский род}}}} {{comment|кор.|корня}}'' мӗрӗ, ''{{lang|lat|{{comment|praef.|praefixum (лат.) — приставка}}}}'' а), ''{{lang|lat|{{comment|acc.|accusativus (лат.) — винительный падеж}} {{comment|dual.|dualis (лат.) — двойственное число}}}}'' [[#Амӗрӗшӗ.нта|амӗрӗшӗ.нта]], {{lang|lat|mortalitatem non curans, immortalis}}, не подлежащий смертности.

{{якорь|Амӗрӗшӗ.нта}}{{razr|Амӗрӗшӗ.нта}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Амӗрӗшад̣|амӗрӗшад̣]].

{{якорь|Амӗша}}{{razr|А-мӗша}} ([[#Мӗрӗ|мӗрӗ]]), ''{{lang|lat|{{comment|adj.|adjectivum (лат.) — имя прилагательное}}, {{comment|gen.|genetivus (лат.) — родительный падеж}}}}'' [[#Амӗшаhе̃|амӗшаhе̃]], ''{{comment|т.&amp;nbsp;ж.&amp;nbsp;ч.|то же что}} {{comment|санскр.|санскритский}}'' амартjа, {{lang|lat|immortalis}}, бессмертный.

{{якорь|Амӗшаҫпӗ.нта}}{{razr|Амӗша-ҫпӗ.нта}}, ''{{lang|lat|{{comment|n.|nominativus (лат.) — именительный падеж}} {{comment|pl.|pluralis (лат.) — множественное число}}}}'' амӗша спӗ.нта, ''{{lang|lat|{{comment|g.|genetivus (лат.) — родительный падеж}} {{comment|pl.|pluralis (лат.) — множественное число}}}}'' амӗшанан̧м спӗ.нтанан̧м, ''{{comment|букв.|буквально}}'' бессмертные святые {{lang|lat|(immortales sancti), nomen proprium ministrorum Ahuramaṣdae}}, название богов, в сообществе которых живет и действует Аhурамазда. ''Позднейшие парсы назвали их Амшаспандами.''

{{якорь|Амӗшаhе̃}}{{razr|Амӗшаhе̃}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Амӗша|амӗша]].

&lt;center style{{=}}&quot;font-size:14pt;margin-top:18pt;margin-bottom:18pt&quot;&gt;'''Ӗ''' ()&lt;/center&gt;

{{якорь|Ӗрӗ}}{{razr|Ӗрӗ}} {{=}} ''{{comment|санскр.|санскритский}}'' þ, {{lang|lat|{{comment|3 ''p.''|3ª persona (лат.) — третье лицо}} ''{{comment|sing.|singularis (лат.) — единственное число}} {{comment|aor.|aorist (лат.) — прошедшее совершенное время}} {{comment|pass.|passivum (лат.) — страдательный залог}}}}'' [[#Ӗрӗна̃ви|ӗрӗна̃ви]], 1) {{lang|lat|ire}}, идти; 2) {{lang|lat|adipisci}}, добывать, приобретать.

{{якорь|Ӗрӗҫ}}{{razr|Ӗрӗҫ}}, ''{{comment|т.&amp;nbsp;ж.&amp;nbsp;ч.|то же что}}'' [[#Ӗрӗзу|ӗрӗзу]], ''{{lang|lat|{{comment|nom.|nominativus (лат.) — именительный падеж}} и {{comment|acc.|accusativus (лат.) — винительный падеж}} {{comment|s.|singularis (лат.) — единственное число}} {{comment|n.|neutrum (лат.) — средний род}},'' rectum}}, {{lang|de|das Richtige}}, ''{{comment|Шп.|Шпигель}}'' (IV, 6); ''в {{comment|знач.|значении}} {{lang|lat|{{comment|adv.|adverbium (лат.) — наречие}}}}'' верно, с точностью, {{lang|de|richtig}}; ''{{comment|Шп.|Шпигель}}'' (IV, 3). ''Впрочем, в обоих приведенных случаях'' ӗрӗҫ ''может иметь значение {{comment|им. сущ.|имени существительного}}'' (''{{lang|lat|{{comment|acc.|accusativus (лат.) — винительный падеж}} {{comment|s.|singularis (лат.) — единственное число}} {{comment|n.|neutrum (лат.) — средний род}}}}'').

{{якорь|Ӗрӗзата}}{{razr|Ӗрӗзата}}, {{lang|lat|argentum}}, серебро. ''{{comment|Срав.|Сравни}} {{comment|греч.|греческий}}'' {{lang|el|ἄργυρον}}.

&lt;small&gt;1.&lt;/small&gt; {{якорь|Ӗрӗзу1}}{{razr|Ӗрӗзу}} {{=}} ''{{comment|санскр.|санскритский}}'' þж̃у, ''{{lang|lat|{{comment|adj.|adjectivum (лат.) — имя прилагательное}}, {{comment|voc.|vocatlvus (лат.) — звательный падеж}} {{comment|s.|singularis (лат.) — единственное число}}}}'' [[#Ӗрӗзво̃|ӗрӗзво̃]], {{lang|lat|rectus, probus}}, прямой, правдивый, честный, искренний; ӗрӗзво̃ Зарат̔устра — {{lang|de|reiner Zarathustra}}, ''{{comment|Шп.|Шпигель}} {{comment|Срав.|Сравни}} {{comment|нем.|немецкий}} {{lang|de|gerecht (billig)}}. ''{{comment|См.|Смотри}}'' [[#Раза|раза]] и [[#Ӗрӗҫ|ӗрӗҫ]].

&lt;small&gt;2.&lt;/small&gt; {{якорь|Ӗрӗзу2}}{{razr|Ӗрӗзу}}, ''{{lang|lat|{{comment|m.|masculinum (лат.) — мужской род}}}}'' палец. ''{{comment|Срав.|Сравни}}'' 1. [[#Ӗрӗзу1|ӗрӗзу]].

{{якорь|Ӗрӗзво̃}}{{razr|Ӗрӗзво̃}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' 1. [[#Ӗрӗзу1|ӗрӗзу]].

{{якорь|Ӗрӗна̃ви}}{{razr|Ӗрӗна̃ви}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Ӗрӗ|ӗрӗ]].

&lt;center style{{=}}&quot;font-size:14pt;margin-top:18pt;margin-bottom:18pt&quot;&gt;'''А̃''' ()&lt;/center&gt;

{{якорь|А̃}}{{razr|А̃}} {{=}} ''{{comment|санскр.|санскритский}}'' а̃, ''{{lang|lat|{{comment|praep.|praepositio (лат.) — предлог}},'' ad, in}}, к, в.}}&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>ftsdrnndie988q4k3smyv9gc0o5l8dn</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:ПСС В. В. Вересаева (1913) том 1.pdf/184</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1231167</id>
    <revision>
      <id>5755949</id>
      <timestamp>2026-10-08T13:57:32Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Lanhiaze</username>
        <id>23205</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5755949</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="8078" sha1="6qzx7q9fvzv2lwuxutwdxkzco3cw90f" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;Lanhiaze&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;
&lt;center&gt;— 182 —&lt;/center&gt;&lt;/noinclude&gt;{{ВАР|{{nop}}
Тѣмъ временемъ ассистентъ, оттянувъ у больной сзади рубашку, осмотрѣлъ ея спину.

— Сергей Ивановичъ, вотъ еще! — вполголоса произнесъ онъ.

Профессоръ заглянулъ больной за рубашку.

-А-а, это дѣло другое! — сказалъ онъ. — Раздѣньтесь совсѣмъ, — пойдите за ширмочку… Слѣдующая!

Больная медленно ушла за ширму. Профессоръ осмотрѣлъ нѣсколько другихъ больныхъ.

— Ну, а что̀ та наша больная? Раздѣлась она? — спросилъ онъ.

Ассистентъ побѣжалъ за ширму. Больная стояла одѣтая и плакала. Онъ заставилъ ее раздѣться до рубашки. Больную положили на кушетку и, раздвинувъ ноги, стали осматривать; ее осматривали долго, — осматривали мерзко, гнусно…

— Одѣвайтесь! — сказалъ наконецъ профессоръ. — Трудно еще, господа, сказать что-нибудь опредѣленное, — обратился онъ къ намъ, вымывъ руки и вытирая ихъ полотенцемъ. — Вотъ что, голубушка, — приходите-ка къ намъ еще разъ черезъ недѣлю.

Больная уже одѣлась. Она стояла, тяжело дыша и неподвижно глядя въ полъ широко открытыми глазами.

— Нѣтъ, я больше не приду! — отвѣтила она дрожащимъ голосомъ и, быстро повернувшись, ушла.

— Чего это она? — съ недоумѣніемъ спросилъ профессоръ, оглядывая насъ.

Въ тотъ же день, вечеромъ, ко мнѣ зашла одна знакомая курсистка. Я разсказалъ ей описанный случай.

— Да, тяжело! — сказала она. — Но, въ концѣ концовъ, что̀ же дѣлать? Иначе учиться нельзя, — приходится мириться съ этимъ.

— Совершенно вѣрно. Но отвѣтьте мнѣ вотъ на что: если бы ''вамъ'' предстояло нѣчто подобное, — только представьте себѣ это ясно, — пошли ли бы вы къ намъ?

Она помолчала:

— Не пошла бы… Ни за что! — виновато улыбнулась она, съ дрожью поведя плечами. — Лучше бы умерла!

А вѣдь она глубоко уважала науку и понимала, что «иначе учиться нельзя». Та же ничего этого не понимала; она только знала, что ей нечѣмъ заплатить частному доктору, и что у нея трое дѣтей.

Эта-то нужда и гонитъ бѣдняковъ въ клиники на пользу науки и школы. Они не могутъ заплатить за лѣченіе деньгами, и имъ приходится платить за него своимъ тѣломъ. Но такая плата для многихъ слишкомъ тяжела, и они предпочитаютъ умирать безъ помощи. Вотъ что̀, напримѣръ, говоритъ извѣстный немецкій гинекологъ, профессоръ Гофмейеръ: «{{перенос|Препода|ваніе}}&lt;!--
--&gt;|&lt;!--
--&gt;
{{nop}}
Тем временем ассистент, оттянув у больной сзади рубашку, осмотрел её спину.

— Сергей Иванович, вот ещё! — вполголоса произнёс он.

Профессор заглянул больной за рубашку.

-А-а, это дело другое! — сказал он. — Разденьтесь совсем, — пойдите за ширмочку… Следующая!

Больная медленно ушла за ширму. Профессор осмотрел несколько других больных.

— Ну, а что та наша больная? Разделась она? — спросил он.

Ассистент побежал за ширму. Больная стояла одетая и плакала. Он заставил её раздеться до рубашки. Больную положили на кушетку и, раздвинув ноги, стали осматривать; её осматривали долго, — осматривали мерзко, гнусно…

— Одевайтесь! — сказал наконец профессор. — Трудно ещё, господа, сказать что-нибудь определённое, — обратился он к нам, вымыв руки и вытирая их полотенцем. — Вот что, голубушка, — приходите-ка к нам ещё раз через неделю.

Больная уже оделась. Она стояла, тяжело дыша и неподвижно глядя в пол широко открытыми глазами.

— Нет, я больше не приду! — ответила она дрожащим голосом и, быстро повернувшись, ушла.

— Чего это она? — с недоумением спросил профессор, оглядывая нас.

В тот же день, вечером, ко мне зашла одна знакомая курсистка. Я рассказал ей описанный случай.

— Да, тяжело! — сказала она. — Но, в конце концов, что же делать? Иначе учиться нельзя, — приходится мириться с этим.

— Совершенно верно. Но ответьте мне вот на что: если бы ''вам'' предстояло нечто подобное, — только представьте себе это ясно, — пошли ли бы вы к нам?

Она помолчала:

— Не пошла бы… Ни за что! — виновато улыбнулась она, с дрожью поведя плечами. — Лучше бы умерла!

А ведь она глубоко уважала науку и понимала, что «иначе учиться нельзя». Та же ничего этого не понимала; она только знала, что ей нечем заплатить частному доктору, и что у неё трое детей.

Эта-то нужда и гонит бедняков в клиники на пользу науки и школы. Они не могут заплатить за лечение деньгами, и им приходится платить за него своим телом. Но такая плата для многих слишком тяжела, и они предпочитают умирать без помощи. Вот что, например, говорит известный немецкий гинеколог, профессор Гофмейер: «{{перенос|Препода|вание}}}}&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>6qzx7q9fvzv2lwuxutwdxkzco3cw90f</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:ПСС В. В. Вересаева (1913) том 1.pdf/185</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1231168</id>
    <revision>
      <id>5755950</id>
      <timestamp>2026-10-08T14:10:41Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Lanhiaze</username>
        <id>23205</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5755950</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="9031" sha1="rkzqk0m0cbff7zcrpaofbh0ozld20dz" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;Lanhiaze&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;
&lt;center&gt;— 183 —&lt;/center&gt;&lt;/noinclude&gt;{{ВАР|{{перенос2|Препода|ваніе}} въ женскихъ клиникахъ болѣе, чѣмъ гдѣ-либо, затруднено естественною стыдливостью женщинъ и вполнѣ понятнымъ отвращеніемъ ихъ къ демонстраціямъ передъ студентами. На основаніи своего опыта я думаю, что въ маленькихъ городкахъ вообще едва ли было бы возможно вести гинекологическую клинику, если бы всѣ безъ исключенія паціентки не хлороформировались для цѣлей изслѣдованія. Притомъ изслѣдованіе, особенно производимое неопытною рукою, часто крайне чувствительно, а изслѣдованіе большимъ количествомъ студентовъ въ высшей степени непріятно. На этомъ основаніи въ большинствѣ женскихъ клиникъ паціентки демонстрируются и изслѣдуются подъ хлороформомъ… Менѣе всего непосредственно примѣнима для преподаванія гинекологическая амбулаторія, по крайней мѣрѣ въ маленькихъ городкахъ. Кто хочетъ получить отъ нея дѣйствительную пользу, долженъ самъ изслѣдовать больныхъ. А именно это особенно непріятно для больныхъ. ''Страхъ передъ подобными изслѣдованіями въ присутствіи студентовъ или даже самими студентами,'' — у насъ, по крайней мѣрѣ, — ''часто превозмогаетъ у паціентокъ потребность въ помощи''».

Если разсуждать отвлеченно, то такая щепетильность должна казаться безсмысленною: вѣдь студенты — тѣ же врачи, а врачей стѣсняться нечего. Но дѣло сразу мѣняется, когда ставишь самого себя въ положеніе этихъ больныхъ. Мы, мужчины, менѣе стыдливы, чѣмъ женщины; тѣмъ не менѣе, по крайней мѣрѣ я лично ни за что не согласился бы, чтобы меня, совершенно обнаженнаго, вывели на глаза сотни женщинъ, чтобы меня женщины ощупывали, изслѣдовали, разспрашивали ''обо всемъ'', ни передъ чѣмъ не останавливаясь. Тутъ мнѣ ясно, что, если щепетильность эта и безсмысленна, то считаться съ нею все-таки очень слѣдуетъ.

И тѣмъ не менѣе — «иначе учиться нельзя», это несомнѣнно. Въ средніе вѣка медицинское преподаваніе ограничивалось однѣми теоретическими лекціями, на которыхъ комментировались сочиненія арабскихъ и древнихъ врачей; практическая подготовка учащихся не входила въ задачи университета. Еще въ сороковыхъ годахъ нашего столѣтія въ нѣкоторыхъ захолустныхъ университетахъ, по свидѣтельству Пирогова, «учили дѣлать кровопусканіе на кускахъ мыла и ампутаціи — на брюквѣ». Къ счастью медицины и больныхъ, времена эти миновали безвозвратно, и жалѣть объ этомъ преступно: нигдѣ отсутствіе практической подготовки не можетъ принести столько вреда, какъ во врачебномъ дѣлѣ. А практическая подготовка невозможна безъ всего описаннаго.&lt;!--
--&gt;|&lt;!--
--&gt;
{{перенос2|Препода|вание}} в женских клиниках более, чем где-либо, затруднено естественною стыдливостью женщин и вполне понятным отвращением их к демонстрациям перед студентами. На основании своего опыта я думаю, что в маленьких городках вообще едва ли было бы возможно вести гинекологическую клинику, если бы все без исключения пациентки не хлороформировались для целей исследования. Притом исследование, особенно производимое неопытною рукою, часто крайне чувствительно, а исследование большим количеством студентов в высшей степени неприятно. На этом основании в большинстве женских клиник пациентки демонстрируются и исследуются под хлороформом… Менее всего непосредственно применима для преподавания гинекологическая амбулатория, по крайней мере в маленьких городках. Кто хочет получить от неё действительную пользу, должен сам исследовать больных. А именно это особенно неприятно для больных. ''Страх перед подобными исследованиями в присутствии студентов или даже самими студентами,'' — у нас, по крайней мере, — ''часто превозмогает у пациенток потребность в помощи''».

Если рассуждать отвлечённо, то такая щепетильность должна казаться бессмысленною: ведь студенты — те же врачи, а врачей стесняться нечего. Но дело сразу меняется, когда ставишь самого себя в положение этих больных. Мы, мужчины, менее стыдливы, чем женщины; тем не менее, по крайней мере, я лично ни за что не согласился бы, чтобы меня, совершенно обнажённого, вывели на глаза сотни женщин, чтобы меня женщины ощупывали, исследовали, расспрашивали ''обо всём'', ни перед чем не останавливаясь. Тут мне ясно, что, если щепетильность эта и бессмысленна, то считаться с нею всё-таки очень следует.

И тем не менее — «иначе учиться нельзя», это несомненно. В средние века медицинское преподавание ограничивалось одними теоретическими лекциями, на которых комментировались сочинения арабских и древних врачей; практическая подготовка учащихся не входила в задачи университета. Ещё в сороковых годах нашего столетия в некоторых захолустных университетах, по свидетельству Пирогова, «учили делать кровопускание на кусках мыла и ампутации — на брюкве». К счастью медицины и больных, времена эти миновали безвозвратно, и жалеть об этом преступно: нигде отсутствие практической подготовки не может принести столько вреда, как во врачебном деле. А практическая подготовка невозможна без всего описанного.}}&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>rkzqk0m0cbff7zcrpaofbh0ozld20dz</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:ПСС В. В. Вересаева (1913) том 1.pdf/186</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1231169</id>
    <revision>
      <id>5755953</id>
      <timestamp>2026-10-08T14:35:18Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Lanhiaze</username>
        <id>23205</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5755953</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="7741" sha1="3w49pdtuy4zib93o433rpl8g6msq9la" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;Lanhiaze&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;
&lt;center&gt;— 184 —&lt;/center&gt;&lt;/noinclude&gt;{{ВАР|{{nop}}
Здѣсь мы наталкиваемся на одно изъ тѣхъ противорѣчій, которыя еще такъ часто будутъ встрѣчаться намъ впослѣдствіи: существованіе медицинской школы — школы гуманнѣйшей изъ всѣхъ наукъ — немыслимо безъ попранія самой элементарной гуманности. Пользуясь невозможностью бѣдняковъ лѣчиться на собственныя средства, наша школа обращаетъ больныхъ въ манекены для упражненій, топчетъ безъ пощады стыдливость женщины, увеличиваетъ и безъ того немалое горе матери, подвергая жестокому «поруганію» ея умершаго ребенка; но не дѣлать этого школа не можетъ: по доброй волѣ мало кто изъ больныхъ согласился бы служить наукѣ.

Какой изъ этого возможенъ выходъ, я рѣшительно не знаю; я знаю только, что медицина необходима, и иначе учиться нельзя; но я знаю также, что если бы нужда заставила ''мою'' жену или сестру очутиться въ положеніи той больной у сифилидолога, то я сказалъ бы, что мнѣ нѣтъ дѣла до медицинской школы, и что нельзя такъ топтать личность человѣка только потому, что онъ бѣденъ.&lt;!--
--&gt;|&lt;!--
--&gt;
{{nop}}
Здесь мы наталкиваемся на одно из тех противоречий, которые ещё так часто будут встречаться нам впоследствии: существование медицинской школы — школы гуманнейшей из всех наук — немыслимо без попрания самой элементарной гуманности. Пользуясь невозможностью бедняков лечиться на собственные средства, наша школа обращает больных в манекены для упражнений, топчет без пощады стыдливость женщины, увеличивает и без того немалое горе матери, подвергая жестокому «поруганию» её умершего ребёнка; но не делать этого школа не может: по доброй воле мало кто из больных согласился бы служить науке.

Какой из этого возможен выход, я решительно не знаю; я знаю только, что медицина необходима, и иначе учиться нельзя; но я знаю также, что если бы нужда заставила ''мою'' жену или сестру очутиться в положении той больной у сифилидолога, то я сказал бы, что мне нет дела до медицинской школы, и что нельзя так топтать личность человека только потому, что он беден.}}
&lt;section end=&quot;s2&quot;/&gt;
&lt;!-- #*#*#*#*# --&gt;
&lt;section begin=&quot;s3&quot;/&gt;
{{ВАР|{{heading|5|{{R|3}}.}}
На третьемъ курсѣ, недѣли черезъ двѣ послѣ начала занятій, я въ первый разъ былъ на вскрытіи. На мраморномъ столѣ лежалъ худой, какъ скелетъ, трупъ женщины лѣтъ за сорокъ. Профессоръ патологической анатоміи, въ кожаномъ фартукѣ, надѣвалъ, балагуря, гуттаперчевыя перчатки; рядомъ съ нимъ, въ бѣломъ халатѣ, стоялъ профессоръ-хирургъ, въ клиникѣ котораго умерла женщина. На скамьяхъ, окружавшихъ амфитеатромъ секціонный столъ, тѣснились студенты.

Хирургъ замѣтно волновался; онъ нервно крутилъ усы и притворно-скучающимъ взглядомъ блуждалъ по рядамъ студентовъ; когда профессоръ-патологъ отпускалъ какую-нибудь шуточку, онъ спѣшилъ предупредительно улыбнуться; вообще въ его отношеніи къ патологу было что-то заискивающее, какъ у школьника передъ экзаменаторомъ. Я смотрѣлъ на него, и мнѣ странно было подумать, — неужели это тотъ самый грозный NN., который такимъ величественнымъ олимпійцемъ глядитъ въ своей клиникѣ?

— Отъ перитонита умерла? — коротко спросилъ патологъ.

— Да.

— Оперирована?

— Оперирована.

— Угу! — промычалъ патологъ, чуть дрогнувъ бровью, и приступилъ къ вскрытію.&lt;!--
--&gt;|&lt;!--
--&gt;
{{heading|5|{{R|3}}.}}
На третьем курсе, недели через две после начала занятий, я в первый раз был на вскрытии. На мраморном столе лежал худой, как скелет, труп женщины лет за сорок. Профессор патологической анатомии, в кожаном фартуке, надевал, балагуря, гуттаперчевые перчатки; рядом с ним, в белом халате, стоял профессор-хирург, в клинике которого умерла женщина. На скамьях, окружавших амфитеатром секционный стол, теснились студенты.

Хирург заметно волновался; он нервно крутил усы и притворно-скучающим взглядом блуждал по рядам студентов; когда профессор-патолог отпускал какую-нибудь шуточку, он спешил предупредительно улыбнуться; вообще в его отношении к патологу было что-то заискивающее, как у школьника перед экзаменатором. Я смотрел на него, и мне странно было подумать, — неужели это тот самый грозный NN., который таким величественным олимпийцем глядит в своей клинике?

— От перитонита умерла? — коротко спросил патолог.

— Да.

— Оперирована?

— Оперирована.

— Угу! — промычал патолог, чуть дрогнув бровью, и приступил к вскрытию.}}&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>3w49pdtuy4zib93o433rpl8g6msq9la</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Сонет 17 (Шекспир; Николаев)</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1231170</id>
    <revision>
      <id>5755955</id>
      <timestamp>2026-10-08T14:35:54Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Вадим Д. Николаев</username>
        <id>134778</id>
      </contributor>
      <comment>Новая: «Не примут ли мой стих за небылицу,  Не станешь ли героем ты былины,                     Хотя напоминает он гробницу,  Показывая меньше половины?  Я перечислю много дивных черт,  Ярчайшей красотою столь заметных,  Но скажет век грядущий: &quot;Врет поэт -  Небесных лиц не может быть...»</comment>
      <origin>5755955</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="877" sha1="3k6jfhglhvzfn31uwxv41j61xeb3g9a" xml:space="preserve">Не примут ли мой стих за небылицу,

Не станешь ли героем ты былины,
                   
Хотя напоминает он гробницу,

Показывая меньше половины?

Я перечислю много дивных черт,

Ярчайшей красотою столь заметных,

Но скажет век грядущий: &quot;Врет поэт -

Небесных лиц не может быть у смертных&quot;.

И станут пожелтевшие листы

Тем старым болтуном, что всех презренней;

Игрою вдохновенья будешь ты,

Велеречивой выдумкою древней.

     Но, будь там кто-то из твоих детей,

     Ты жил бы в нем и жил в строке моей.</text>
      <sha1>3k6jfhglhvzfn31uwxv41j61xeb3g9a</sha1>
    </revision>
    <revision>
      <id>5755957</id>
      <parentid>5755955</parentid>
      <timestamp>2026-10-08T14:40:39Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Вадим Д. Николаев</username>
        <id>134778</id>
      </contributor>
      <comment>/* */</comment>
      <origin>5755957</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="1767" sha1="c263ttgz822cxajsk7qt4d8x868cbvg" xml:space="preserve">{{Отексте
| АВТОР                 = Уильям Шекспир
| НАЗВАНИЕ              = {{lang|la|Сонет 17}}
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 2003 (ред. 2026)
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 2004 (&quot;Азбука-Классика&quot;)
| ЯЗЫКОРИГИНАЛА         = en
| НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА     = {{lang|en|[[:en:Sonnet 17 (Shakespeare)|Sonnet 17]]}}
| ПЕРЕВОДЧИК            = [[Вадим Данилович Николаев]]
| ИСТОЧНИК              = 
| ДРУГОЕ                = 
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = 
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       =
| ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ        = {{Версии/Сонеты (Шекспир)|17}}
}}
{{v|
Не примут ли мой стих за небылицу,

Не станешь ли героем ты былины,
                   
Хотя напоминает он гробницу,

Показывая меньше половины?

Я перечислю много дивных черт,

Ярчайшей красотою столь заметных,

Но скажет век грядущий: &quot;Врет поэт -

Небесных лиц не может быть у смертных&quot;.

И станут пожелтевшие листы

Тем старым болтуном, что всех презренней;

Игрою вдохновенья будешь ты,

Велеречивой выдумкою древней.

     Но, будь там кто-то из твоих детей,

     Ты жил бы в нем и жил в строке моей.
}}</text>
      <sha1>c263ttgz822cxajsk7qt4d8x868cbvg</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:ПСС В. В. Вересаева (1913) том 1.pdf/187</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1231171</id>
    <revision>
      <id>5755958</id>
      <timestamp>2026-10-08T14:45:10Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Lanhiaze</username>
        <id>23205</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5755958</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="8742" sha1="7gcb3ay9k0f4tv05rlz066gnk6uayy6" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;Lanhiaze&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;
&lt;center&gt;— 185 —&lt;/center&gt;&lt;/noinclude&gt;{{ВАР|{{nop}}
Ассистентъ-прозекторъ сдѣлалъ на трупѣ длинный кожный разрѣзъ отъ подбородка до лоннаго сращенія. Патологъ осторожно вскрылъ брюшную полость и сталъ осматривать воспаленную брюшину и склеившіяся кишечныя петли… Хирургъ ужъ наканунѣ высказалъ намъ въ клиникѣ предполагаемую имъ причину смерти больной: опухоль, которую онъ хотѣлъ вырѣзать, оказалась сильно сращенною съ внутренностями; вѣроятно, при удаленіи этихъ сращеній былъ незамѣтно пораненъ кишечникъ, и это повело къ гнилостному воспаленію брюшины. Вскрытіе подтвердило его предположеніе. Патологъ отыскалъ пораненное мѣсто и, вырѣзавъ кусокъ кишки съ ранкою, послалъ его на тарелкѣ студентамъ. Студенты съ любопытствомъ разсматривали маленькую зловѣщую ранку, окруженную гнойнымъ налетомъ; хирургъ хмурился и крутилъ усы. Я съ пристальнымъ, злораднымъ вниманіемъ слѣдилъ за нимъ: вотъ онъ судъ, гдѣ безпощадно раскрываются и казнятся всѣ ихъ грѣхи и ошибки! Эта женщина пришла къ нему за помощью и именно благодаря его помощи лежала теперь передъ нами; интересно, знаютъ ли это близкіе умершей, объяснилъ ли имъ операторъ причину ея смерти?..

Вскрытіе кончилось. Въ своемъ эпикризѣ патологъ заявилъ, что перитонитъ былъ несомнѣнно вызванъ пораненіемъ кишечника, но что при той массѣ сращеній и перемычекъ, которыми изобиловала опухоль, замѣтить такое пораненіе было очень нелегко, и въ столь тяжелыхъ операціяхъ ни одинъ самый лучшій хирургъ не можетъ быть гарантированъ отъ несчастныхъ случайностей.

Профессора любезно пожали другъ другу руки и ушли. Студенты повалили къ выходу.

Странное и тяжелое впечатлѣніе произвело на меня это первое видѣнное мною вскрытіе. «Перитонитъ былъ вызванъ пораненіемъ кишечника; такое пораненіе трудно замѣтить; несчастныя случайности бываютъ у лучшихъ хирурговъ»… Какъ все это просто! Какъ будто рѣчь идетъ о неудавшемся химическомъ опытѣ, гдѣ вся суть только въ самой неудачѣ! Причины этой неудачи констатируются вполнѣ спокойно; виновникъ ея, если и волнуется, то волнуется лишь вслѣдствіе самолюбія… А между тѣмъ дѣло идетъ ни больше ни меньше, какъ о погубленной человѣческой жизни, о чемъ-то безмѣрно-страшномъ, гдѣ неизбѣжно долженъ стать вопросъ: смѣетъ ли подобный операторъ продолжать заниматься медициной? Врачъ, цѣлитель, убивающій больного! Вѣдь это такое вопіющее противорѣчіе, которое допустить прямо немыслимо. А между тѣмъ никто этого противорѣчія какъ будто и не замѣчалъ.&lt;!--
--&gt;|&lt;!--
--&gt;
{{nop}}
Ассистент-прозектор сделал на трупе длинный кожный разрез от подбородка до лонного сращения. Патолог осторожно вскрыл брюшную полость и стал осматривать воспалённую брюшину и склеившиеся кишечные петли… Хирург уж накануне высказал нам в клинике предполагаемую им причину смерти больной: опухоль, которую он хотел вырезать, оказалась сильно сращённою с внутренностями; вероятно, при удалении этих сращений был незаметно поранен кишечник, и это повело к гнилостному воспалению брюшины. Вскрытие подтвердило его предположение. Патолог отыскал пораненное место и, вырезав кусок кишки с ранкою, послал его на тарелке студентам. Студенты с любопытством рассматривали маленькую зловещую ранку, окружённую гнойным налётом; хирург хмурился и крутил усы. Я с пристальным, злорадным вниманием следил за ним: вот он суд, где беспощадно раскрываются и казнятся все их грехи и ошибки! Эта женщина пришла к нему за помощью и именно благодаря его помощи лежала теперь перед нами; интересно, знают ли это близкие умершей, объяснил ли им оператор причину её смерти?..

Вскрытие кончилось. В своём эпикризе патолог заявил, что перитонит был несомненно вызван поранением кишечника, но что при той массе сращений и перемычек, которыми изобиловала опухоль, заметить такое поранение было очень нелегко, и в столь тяжёлых операциях ни один самый лучший хирург не может быть гарантирован от несчастных случайностей.

Профессора любезно пожали друг другу руки и ушли. Студенты повалили к выходу.

Странное и тяжёлое впечатление произвело на меня это первое виденное мною вскрытие. «Перитонит был вызван поранением кишечника; такое поранение трудно заметить; несчастные случайности бывают у лучших хирургов»… Как всё это просто! Как будто речь идёт о неудавшемся химическом опыте, где вся суть только в самой неудаче! Причины этой неудачи констатируются вполне спокойно; виновник её, если и волнуется, то волнуется лишь вследствие самолюбия… А между тем дело идёт ни больше ни меньше, как о погубленной человеческой жизни, о чём-то безмерно-страшном, где неизбежно должен стать вопрос: смеет ли подобный оператор продолжать заниматься медициной? Врач, целитель, убивающий больного! Ведь это такое вопиющее противоречие, которое допустить прямо немыслимо. А между тем никто этого противоречие как будто и не замечал.}}&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>7gcb3ay9k0f4tv05rlz066gnk6uayy6</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Обсуждение участника:Atrium80</title>
    <ns>3</ns>
    <id>1231172</id>
    <revision>
      <id>5755959</id>
      <timestamp>2026-10-08T14:54:36Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Lozman</username>
        <id>607</id>
      </contributor>
      <comment>Новая: «== дописаны строки, которые максимально, на мой взгляд, &quot;ложатся&quot; в смысл текста == Здравствуйте, {{subst:PAGENAME}}! Описание ваших дополнений в тексте второго тома «Мертвых душ» позволяет предположить, что добавлен текст вашего собственного сочинения. Такого рода дополн...»</comment>
      <origin>5755959</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="784" sha1="630lq1098hss5z7qi92eavdddniawc8" xml:space="preserve">== дописаны строки, которые максимально, на мой взгляд, &quot;ложатся&quot; в смысл текста ==
Здравствуйте, Atrium80! Описание ваших дополнений в тексте второго тома «Мертвых душ» позволяет предположить, что добавлен текст вашего собственного сочинения. Такого рода дополнения к опубликованным текстам категорически недопустимы. Прошу ваших разъяснений по этому вопросу. — [[Участник:Lozman|Lozman]] ([[Обсуждение участника:Lozman|talk]]) 14:54, 8 октября 2026 (UTC)</text>
      <sha1>630lq1098hss5z7qi92eavdddniawc8</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:ПСС В. В. Вересаева (1913) том 1.pdf/188</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1231173</id>
    <revision>
      <id>5755960</id>
      <timestamp>2026-10-08T15:06:46Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Lanhiaze</username>
        <id>23205</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5755960</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="8200" sha1="fn0s55493pz0d0tcln4bzrogr09s4ox" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;Lanhiaze&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;
&lt;center&gt;— 186 —&lt;/center&gt;&lt;/noinclude&gt;{{ВАР|{{nop}}
Я испытывалъ такое ощущеніе, какъ будто попалъ въ школу къ авгурамъ. Мы — тѣ же будущіе авгуры, насъ стѣсняться нечего, — и вотъ насъ посвящали въ изнанку дѣла; профаны могутъ возмущаться существованіемъ этой изнанки и ея рѣзкимъ отличіемъ отъ лицевой стороны, мы же должны пріучаться смотрѣть на дѣло «шире»…

Чѣмъ дальше шло теперь мое знакомство съ медициной, тѣмъ все больше усиливалось у меня то впечатлѣніе, которое я вынесъ изъ перваго вскрытія. Въ клиникахъ, на теоретическихъ лекціяхъ, на вскрытіяхъ, въ учебникахъ, — вездѣ было то же самое. Рядомъ съ тою парадною медициною, которая лѣчитъ и воскрешаетъ и для которой я сюда поступилъ, передо мною все шире развертывалась другая медицина, — немощная, безсильная, ошибающаяся и лживая, берущаяся лѣчить белѣзни, которыхъ не можетъ опредѣлить, старательно опредѣляющая болѣзни, которыхъ завѣдомо не можетъ вылѣчить. Въ руководствахъ я встрѣчалъ описанія болѣзней, которыя оканчивались замѣчаніемъ: «діагнозъ этой болѣзни возможенъ лишь на секціонномъ столѣ», — какъ будто такой своевременный діагнозъ кому-нибудь нуженъ! Передъ нами выводили ребенка съ туберкулезнымъ pyopneumothorax’омъ; худой и изсохшій, съ торчащими костями и синюшнымъ лицомъ, онъ сидѣлъ, быстро и часто дыша; когда его клали на спину, онъ начиналъ кашлять такъ, что казалось, сейчасъ вывернутся всѣ его внутренности. Профессоръ съ серьезнымъ видомъ, какъ будто совершалъ что-то очень важное, опредѣлялъ у него границы тупости, степень смѣщенія средостѣнія и т. п. Я слѣдилъ за профессоромъ, затаивая усмѣшку: сколько трудовъ кладетъ онъ на изслѣдованіе, и все это лишь для того, чтобы въ концѣ концовъ сказать намъ, что больной безнадеженъ, и что вылѣчить его мы не въ состояніи! Какой въ такомъ случаѣ смыслъ въ самомъ діагнозѣ? Какъ этотъ діагнозъ ни будь тонокъ, все-таки по существу дѣла онъ сводится лишь къ мольеровскому: «они вамъ скажутъ по-латыни, что ваша дочь больна». Все это было жалко и смѣшно. Мнѣ вспомнилось опредѣленіе сути медицины, данное Мефистофелемъ:

{{bc|&lt;poem&gt;
&lt;small&gt;Der Geist der Medizin ist leicht zu fassen:
Ihr durchstudirt die gross und kleine Welt,
Um es am Ende gehn zu lassen,
Wie's Gott gefällt&lt;/small&gt;&lt;ref&gt;«Духъ медицины понять нетрудно: вы тщательно изучаете и большой и малый міръ, чтобы въ концѣ концовъ предоставить всему итти, какъ угодно Богу».&lt;/ref&gt;.
&lt;/poem&gt;}}&lt;!--
--&gt;|&lt;!--
--&gt;
{{nop}}
Я испытывал такое ощущение, как будто попал в школу к авгурам. Мы — те же будущие авгуры, нас стесняться нечего, — и вот нас посвящали в изнанку дела; профаны могут возмущаться существованием этой изнанки и её резким отличием от лицевой стороны, мы же должны приучаться смотреть на дело «шире»…

Чем дальше шло теперь моё знакомство с медициной, тем всё больше усиливалось у меня то впечатление, которое я вынес из первого вскрытия. В клиниках, на теоретических лекциях, на вскрытиях, в учебниках, — везде было то же самое. Рядом с тою парадною медициною, которая лечит и воскрешает и для которой я сюда поступил, передо мною всё шире развёртывалась другая медицина, — немощная, бессильная, ошибающаяся и лживая, берущаяся лечить белезни, которых не может определить, старательно определяющая болезни, которых заведомо не может вылечить. В руководствах я встречал описания болезней, которые оканчивались замечанием: «диагноз этой болезни возможен лишь на секционном столе», — как будто такой своевременный диагноз кому-нибудь нужен! Перед нами выводили ребёнка с туберкулёзным pyopneumothorax’ом; худой и иссохший, с торчащими костями и синюшным лицом, он сидел, быстро и часто дыша; когда его клали на спину, он начинал кашлять так, что казалось, сейчас вывернутся все его внутренности. Профессор с серьёзным видом, как будто совершал что-то очень важное, определял у него границы тупости, степень смещения средостения и т. п. Я следил за профессором, затаивая усмешку: сколько трудов кладёт он на исследование, и всё это лишь для того, чтобы в конце концов сказать нам, что больной безнадёжен, и что вылечить его мы не в состоянии! Какой в таком случае смысл в самом диагнозе? Как этот диагноз ни будь тонок, всё-таки по существу дела он сводится лишь к мольеровскому: «они вам скажут по-латыни, что ваша дочь больна». Всё это было жалко и смешно. Мне вспомнилось определение сути медицины, данное Мефистофелем:

{{bc|&lt;poem&gt;
&lt;small&gt;Der Geist der Medizin ist leicht zu fassen:
Ihr durchstudirt die gross und kleine Welt,
Um es am Ende gehn zu lassen,
Wie's Gott gefällt&lt;/small&gt;&lt;ref&gt;«Дух медицины понять нетрудно: вы тщательно изучаете и большой и малый мир, чтобы в конце концов предоставить всему идти, как угодно Богу».&lt;/ref&gt;.
&lt;/poem&gt;}}}}&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>fn0s55493pz0d0tcln4bzrogr09s4ox</sha1>
    </revision>
    <revision>
      <id>5755965</id>
      <parentid>5755960</parentid>
      <timestamp>2026-10-08T15:15:03Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Lanhiaze</username>
        <id>23205</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>оформление</comment>
      <origin>5755965</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="8200" sha1="888nx9z33e1q435z1ghj67qpa8ru34s" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;Lanhiaze&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;
&lt;center&gt;— 186 —&lt;/center&gt;&lt;/noinclude&gt;{{ВАР|{{nop}}
Я испытывалъ такое ощущеніе, какъ будто попалъ въ школу къ авгурамъ. Мы — тѣ же будущіе авгуры, насъ стѣсняться нечего, — и вотъ насъ посвящали въ изнанку дѣла; профаны могутъ возмущаться существованіемъ этой изнанки и ея рѣзкимъ отличіемъ отъ лицевой стороны, мы же должны пріучаться смотрѣть на дѣло «шире»…

Чѣмъ дальше шло теперь мое знакомство съ медициной, тѣмъ все больше усиливалось у меня то впечатлѣніе, которое я вынесъ изъ перваго вскрытія. Въ клиникахъ, на теоретическихъ лекціяхъ, на вскрытіяхъ, въ учебникахъ, — вездѣ было то же самое. Рядомъ съ тою парадною медициною, которая лѣчитъ и воскрешаетъ и для которой я сюда поступилъ, передо мною все шире развертывалась другая медицина, — немощная, безсильная, ошибающаяся и лживая, берущаяся лѣчить белѣзни, которыхъ не можетъ опредѣлить, старательно опредѣляющая болѣзни, которыхъ завѣдомо не можетъ вылѣчить. Въ руководствахъ я встрѣчалъ описанія болѣзней, которыя оканчивались замѣчаніемъ: «діагнозъ этой болѣзни возможенъ лишь на секціонномъ столѣ», — какъ будто такой своевременный діагнозъ кому-нибудь нуженъ! Передъ нами выводили ребенка съ туберкулезнымъ pyopneumothorax’омъ; худой и изсохшій, съ торчащими костями и синюшнымъ лицомъ, онъ сидѣлъ, быстро и часто дыша; когда его клали на спину, онъ начиналъ кашлять такъ, что казалось, сейчасъ вывернутся всѣ его внутренности. Профессоръ съ серьезнымъ видомъ, какъ будто совершалъ что-то очень важное, опредѣлялъ у него границы тупости, степень смѣщенія средостѣнія и т. п. Я слѣдилъ за профессоромъ, затаивая усмѣшку: сколько трудовъ кладетъ онъ на изслѣдованіе, и все это лишь для того, чтобы въ концѣ концовъ сказать намъ, что больной безнадеженъ, и что вылѣчить его мы не въ состояніи! Какой въ такомъ случаѣ смыслъ въ самомъ діагнозѣ? Какъ этотъ діагнозъ ни будь тонокъ, все-таки по существу дѣла онъ сводится лишь къ мольеровскому: «они вамъ скажутъ по-латыни, что ваша дочь больна». Все это было жалко и смѣшно. Мнѣ вспомнилось опредѣленіе сути медицины, данное Мефистофелемъ:

{{bc|&lt;poem&gt;
&lt;small&gt;Der Geist der Medizin ist leicht zu fassen:
Ihr durchstudirt die gross und kleine Welt,
Um es am Ende gehn zu lassen,
Wie's Gott gefällt&lt;ref&gt;«Духъ медицины понять нетрудно: вы тщательно изучаете и большой и малый міръ, чтобы въ концѣ концовъ предоставить всему итти, какъ угодно Богу».&lt;/ref&gt;.&lt;/small&gt;
&lt;/poem&gt;}}&lt;!--
--&gt;|&lt;!--
--&gt;
{{nop}}
Я испытывал такое ощущение, как будто попал в школу к авгурам. Мы — те же будущие авгуры, нас стесняться нечего, — и вот нас посвящали в изнанку дела; профаны могут возмущаться существованием этой изнанки и её резким отличием от лицевой стороны, мы же должны приучаться смотреть на дело «шире»…

Чем дальше шло теперь моё знакомство с медициной, тем всё больше усиливалось у меня то впечатление, которое я вынес из первого вскрытия. В клиниках, на теоретических лекциях, на вскрытиях, в учебниках, — везде было то же самое. Рядом с тою парадною медициною, которая лечит и воскрешает и для которой я сюда поступил, передо мною всё шире развёртывалась другая медицина, — немощная, бессильная, ошибающаяся и лживая, берущаяся лечить белезни, которых не может определить, старательно определяющая болезни, которых заведомо не может вылечить. В руководствах я встречал описания болезней, которые оканчивались замечанием: «диагноз этой болезни возможен лишь на секционном столе», — как будто такой своевременный диагноз кому-нибудь нужен! Перед нами выводили ребёнка с туберкулёзным pyopneumothorax’ом; худой и иссохший, с торчащими костями и синюшным лицом, он сидел, быстро и часто дыша; когда его клали на спину, он начинал кашлять так, что казалось, сейчас вывернутся все его внутренности. Профессор с серьёзным видом, как будто совершал что-то очень важное, определял у него границы тупости, степень смещения средостения и т. п. Я следил за профессором, затаивая усмешку: сколько трудов кладёт он на исследование, и всё это лишь для того, чтобы в конце концов сказать нам, что больной безнадёжен, и что вылечить его мы не в состоянии! Какой в таком случае смысл в самом диагнозе? Как этот диагноз ни будь тонок, всё-таки по существу дела он сводится лишь к мольеровскому: «они вам скажут по-латыни, что ваша дочь больна». Всё это было жалко и смешно. Мне вспомнилось определение сути медицины, данное Мефистофелем:

{{bc|&lt;poem&gt;
&lt;small&gt;Der Geist der Medizin ist leicht zu fassen:
Ihr durchstudirt die gross und kleine Welt,
Um es am Ende gehn zu lassen,
Wie's Gott gefällt&lt;ref&gt;«Дух медицины понять нетрудно: вы тщательно изучаете и большой и малый мир, чтобы в конце концов предоставить всему идти, как угодно Богу».&lt;/ref&gt;.&lt;/small&gt;
&lt;/poem&gt;}}}}&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>888nx9z33e1q435z1ghj67qpa8ru34s</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Cлавные дела передовиков социалистического соревнования (Правда, 08.10.1955)</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1231174</id>
    <revision>
      <id>5755961</id>
      <timestamp>2026-10-08T15:11:20Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Bolo1910</username>
        <id>1260</id>
      </contributor>
      <comment>Новая: «{{Отексте | НЕТ_АВТОРА            =  | НАЗВАНИЕ              = Cлавные дела передовиков социалистического соревнования | СОДЕРЖАНИЕ            = Правда/1955/№281 8 октября | ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 8 октября 1955 года | ИСТОЧНИК              = {{книга|автор = |часть = |заглавие =Правда : газета, № 281 |мес...»</comment>
      <origin>5755961</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="6074" sha1="9vxghnwy7yvfau4kgzc9b0ui7tpu2qq" xml:space="preserve">{{Отексте
| НЕТ_АВТОРА            = 
| НАЗВАНИЕ              = Cлавные дела передовиков социалистического соревнования
| СОДЕРЖАНИЕ            = Правда/1955/№281 8 октября
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 8 октября 1955 года
| ИСТОЧНИК              = {{книга|автор = |часть = |заглавие =Правда : газета, № 281 |место =М. |год =1955 |страницы =1 }}
| ВИКИДАННЫЕ            = 
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| СТИЛЬ                 = text
| ЛИЦЕНЗИЯ              = PD-old-70
}}

''Новая мартеновская печь будет выдавать пятьсот тонн стали за каждую плавку.''

''Шахтеры Дальнего Востока ускоряют проходку угольных пластов.''

''Пропаганда опыта новаторов — нефтяников Туркмении.''

''Обязательства хлопкоробов Андижанской области.''


&lt;center&gt;&lt;u&gt;ВОРОШИЛОВГРАД&lt;/u&gt;&lt;/center&gt;

На Металлургическом заводе имени Ворошилова строится крупнейшая в нашей стране мартеновская печь. За каждую плавку она будет выдавать пятьсот тонн стали. 

Все процессы управления гигантским мартеном полностью механизируются и автоматизируются. На новой печи намечено применить выдвижные шлаковики, конструкцию которых разработали заводские новаторы. Для загрузки шихты в печь устанавливаются две десятитонные завалочные машины. 

Коллектив строителей треста «Ворошиловскстрой», вступив в социалистическое соревнование в честь XX съезда КПСС, прилагает все усилия, чтобы завершить сооружение пятисоттонной мартеновской печи к концу года. 

{{Подпись|'''(Корр. «Правды»).'''}}


&lt;center&gt;&lt;u&gt;ВЛАДИВОСТОК&lt;/u&gt;&lt;/center&gt;

На угольных шахтах Приморья широко развернулось соревнование в честь XX съезда КПСС. В эти дни на шахте 3-Ц треста «Артемуголь» рекордной выработки достигли бригады проходчиков, возглавляемые тт. Григорьевым и Иванцовым. Первая из них прошла в сентябре 250 погонных метров штрека по углю, вторая — 235 при плановом задании 160 метров. Обе бригады работают по графику цикличности, применяют удлиненные буры. 

В октябре бригады тт. Григорьева и Иванцова обязались пройти по 400 погонных метров выработок. Опыт скоростной проходки угольных штреков изучается на всех шахтах Приморья. 

{{Подпись|'''(Корр. «Правды»).'''}} 


&lt;center&gt;&lt;u&gt;АШХАБАД&lt;/u&gt;&lt;/center&gt;

В Красноводске, Небит-Даге, Кум-Даге, Челекене и других местах большие строительные работы ведет трест «Туркменнефтестрой». Коллектив этой крупнейшей в республике строительной организации накопил немалый опыт, настойчиво борется за технический прогресс. Для более широкой пропаганды достижений новаторов в тресте начали регулярно выпускать бюллетень «Новости техники». В изданных номерах подробно рассказывается об опыте применения крупных блоков, о механизации наиболее трудоемких процессов, о заменителях лесоматериалов. 

{{Подпись|'''(Корр. «Правды»).'''}}


&lt;center&gt;&lt;u&gt;ТАШКЕНТ&lt;/u&gt;&lt;/center&gt;

В местных газетах Узбекистана опубликованы социалистические обязательства колхозников и колхозниц, работников совхозов и МТС, специалистов сельского хозяйства Андижанской области. Став на трудовую вахту в честь XX съезда КПСС, они решили досрочно — к 38-й годовщине Великой Октябрьской социалистической революции — завершить государственный план заготовок хлопка. 

Обращение андижанских колхозников и механизаторов нашло горячий отклик во всех других областях и в Кара-Калпакской АССР. 

{{Подпись|'''(Корр. «Правды»).'''}}

[[Категория:Публикации в газете «Правда» 1955 года]]
[[Категория:Металлургия Украины]]
[[Категория:Угольная промышленность Приморья]]
[[Категория:Нефтяная промышленность Туркменистана]]
[[Категория:Хлопководство Узбекистана]]</text>
      <sha1>9vxghnwy7yvfau4kgzc9b0ui7tpu2qq</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Категория:Угольная промышленность Приморья</title>
    <ns>14</ns>
    <id>1231175</id>
    <revision>
      <id>5755962</id>
      <timestamp>2026-10-08T15:11:57Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Bolo1910</username>
        <id>1260</id>
      </contributor>
      <comment>Новая: «[[Категория:Угольная промышленность России]]»</comment>
      <origin>5755962</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="81" sha1="5sp7hb6497o4iu96smaummvd6yc4khp" xml:space="preserve">[[Категория:Угольная промышленность России]]</text>
      <sha1>5sp7hb6497o4iu96smaummvd6yc4khp</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Категория:Нефтяная промышленность Туркменистана</title>
    <ns>14</ns>
    <id>1231176</id>
    <revision>
      <id>5755963</id>
      <timestamp>2026-10-08T15:12:21Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Bolo1910</username>
        <id>1260</id>
      </contributor>
      <comment>Новая: «[[Категория:Туркменистан]]»</comment>
      <origin>5755963</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="47" sha1="cp2y0a2dc5careb44syxiecguivuodh" xml:space="preserve">[[Категория:Туркменистан]]</text>
      <sha1>cp2y0a2dc5careb44syxiecguivuodh</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Категория:Хлопководство Узбекистана</title>
    <ns>14</ns>
    <id>1231177</id>
    <revision>
      <id>5755964</id>
      <timestamp>2026-10-08T15:12:47Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Bolo1910</username>
        <id>1260</id>
      </contributor>
      <comment>Новая: «[[Категория:Узбекистан]]»</comment>
      <origin>5755964</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="43" sha1="ktqhzukg0q9i5bmurejsxgrg4wbpvgy" xml:space="preserve">[[Категория:Узбекистан]]</text>
      <sha1>ktqhzukg0q9i5bmurejsxgrg4wbpvgy</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:ПСС В. В. Вересаева (1913) том 1.pdf/189</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1231178</id>
    <revision>
      <id>5755966</id>
      <timestamp>2026-10-08T15:38:32Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Lanhiaze</username>
        <id>23205</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5755966</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="8982" sha1="bf4slu3m66ytt9z2536d5ao8x6fk70q" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;Lanhiaze&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;
&lt;center&gt;— 187 —&lt;/center&gt;&lt;/noinclude&gt;{{ВАР|{{nop}}
Въ лѣченіи болѣзней меня поражала чрезвычайная шаткость и неопредѣленность показаній, обиліе предлагаемыхъ противъ каждой болѣзни средствъ и рядомъ съ этимъ крайняя неувѣренность въ дѣйствительности этихъ средствъ. «Лѣченіе аневризма аорты, — говорится, напримѣръ, въ руководствѣ Штрюмпеля: — до сихъ поръ даетъ еще очень сомнительные результаты; тѣмъ не менѣе въ каждомъ данномъ случаѣ мы въ правѣ испробовать тотъ или другой изъ рекомендованныхъ способовъ». «Чтобы предотвратить повтореніе припадковъ грудной жабы, — говорится тамъ же: — рекомендовано очень много средствъ: мышьякъ, сѣрнокислый цинкъ, азотнокислое серебро, бромистый калій, хининъ и другія. Попробовать какое-либо изъ этихъ средствъ не мѣшаетъ, но вѣрнаго успѣха обѣщать себѣ не слѣдуетъ». И такъ безъ конца. «Можно попробовать то-то», «нѣкоторые очень довольны тѣмъ-то», «не мѣщаетъ испытать то-то»… Я пришелъ сюда, чтобъ меня научили, какъ вылѣчить больного, а мнѣ предлагаютъ «пробовать», да еще безъ всякаго ручательства за успѣхъ!

То и дѣло мнѣ теперь приходилось узнавать вещи, которыя все больше колебали во мнѣ уваженіе и довѣріе къ медицинѣ. Фармакологія знакомила насъ съ цѣлымъ рядомъ средствъ, ''завѣдомо'' совершенно недѣйствительныхъ, и тѣмъ не менѣе рекомендовала намъ употреблять ихъ. Положимъ, намъ неясна болѣзнь паціента, и нужно выждать ея выясненія, или болѣзнь неизлѣчима, а симптоматическихъ показаній нѣтъ; «но вѣдь вы не можете оставить больного безъ лѣкарства», — и вотъ въ этихъ случаяхъ и слѣдовало назначать «безразличныя» средства; для подобныхъ назначеній въ медицинѣ существуетъ даже спеціальный терминъ: «прописать лѣкарство, ''ut aliquid fiat''» (сокращенное вмѣсто «ut aliquid fieri videatur, — чтобы больному казалось, будто для него что-то дѣлаютъ»). И опять-таки профессоръ сообщалъ намъ все это съ самымъ серьезнымъ и невозмутимымъ видомъ; я смотрѣлъ ему въ глаза, смѣясь въ душѣ, и думалъ: «Ну, развѣ же ты не авгуръ? И развѣ мы съ тобой не разсмѣялись бы, подобно авгурамъ, если бы увидѣли, какъ нашъ больной поглядываетъ на часы, чтобъ не опоздать на десять минутъ съ пріемомъ назначенной ему жиденькой кислоты съ сиропомъ?..» Вообще, какъ я видѣлъ, въ медицинѣ существуетъ немало довольно-таки поучительныхъ «спеціальныхъ терминовъ»; есть, напримѣръ, терминъ: «ставить діагнозъ ex juvantibus, — на основаніи того, что̀ помогаетъ»: больному назначается извѣстное лѣченіе, и, если данное средство помогаетъ, значитъ, больной боленъ такою-то болѣзнью; второй шагъ дѣлается&lt;!--
--&gt;|&lt;!--
--&gt;
{{nop}}
В лечении болезней меня поражала чрезвычайная шаткость и неопределённость показаний, обилие предлагаемых против каждой болезни средств и рядом с этим крайняя неуверенность в действительности этих средств. «Лечение аневризма аорты, — говорится, например, в руководстве Штрюмпеля, — до сих пор даёт ещё очень сомнительные результаты; тем не менее, в каждом данном случае мы вправе испробовать тот или другой из рекомендованных способов». «Чтобы предотвратить повторение припадков грудной жабы, — говорится там же, — рекомендовано очень много средств: мышьяк, сернокислый цинк, азотнокислое серебро, бромистый калий, хинин и другие. Попробовать какое-либо из этих средств не мешает, но верного успеха обещать себе не следует». И так без конца. «Можно попробовать то-то», «некоторые очень довольны тем-то», «не мещает испытать то-то»… Я пришёл сюда, чтоб меня научили, как вылечить больного, а мне предлагают «пробовать», да ещё без всякого ручательства за успех!

То и дело мне теперь приходилось узнавать вещи, которые всё больше колебали во мне уважение и доверие к медицине. Фармакология знакомила нас с целым рядом средств, ''заведомо'' совершенно недействительных, и тем не менее рекомендовала нам употреблять их. Положим, нам неясна болезнь пациента, и нужно выждать её выяснения, или болезнь неизлечима, а симптоматических показаний нет; «но ведь вы не можете оставить больного без лекарства», — и вот в этих случаях и следовало назначать «безразличные» средства; для подобных назначений в медицине существует даже специальный термин: «прописать лекарство, ''ut aliquid fiat''» (сокращённое вместо «ut aliquid fieri videatur, — чтобы больному казалось, будто для него что-то делают»). И опять-таки профессор сообщал нам всё это с самым серьёзным и невозмутимым видом; я смотрел ему в глаза, смеясь в душе, и думал: «Ну, разве же ты не авгур? И разве мы с тобой не рассмеялись бы, подобно авгурам, если бы увидели, как наш больной поглядывает на часы, чтоб не опоздать на десять минут с приёмом назначенной ему жиденькой кислоты с сиропом?..» Вообще, как я видел, в медицине существует немало довольно-таки поучительных «специальных терминов»; есть, например, термин: «ставить диагноз ex juvantibus, — на основании того, что помогает»: больному назначается известное лечение, и, если данное средство помогает, значит, больной болен такою-то болезнью; второй шаг делается}}&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>bf4slu3m66ytt9z2536d5ao8x6fk70q</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Михаил Бакунин, избранные произведения, том 3, 1919.pdf/124</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1231179</id>
    <revision>
      <id>5755968</id>
      <timestamp>2026-10-08T16:37:59Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Egor</username>
        <id>8124</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5755968</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="6213" sha1="e2cqqofv7skhgsmzewkjl4xq8yxik7e" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;Egor&quot; /&gt;__NOEDITSECTION__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;
&lt;center&gt;— 128 —&lt;/center&gt;&lt;/noinclude&gt;стран. Основанное существенным образом на предшествующем акте наси­лия, завоевания или того, что называется в частной жизни, воровством со взломом,— акте, благословенном церковью, какой бы то ни было рели­гии, освященном временем и в силу этого обратившемся в историческое право,— и опираясь на это божеское освящение торжествующего наси­лия, как на исключительное и высшее право, всякое централизованное государство тем самым, полагает себя, как абсолютное отрицание прав всех других государств, не признавая их в заключенных с ними догово­рах; иначе, как в видах политического интереса, или по бессилию.

5) Что все приверженцы Лиги должны будут, следовательно, напра­вить все свои усилия к переустройству своих отечеств, дабы заменить в них старую организацию, основанную, сверху, на насилии и принципе власти, новой организацией, не имеющей другого основания, кроме инте­ресов потребностей и естественных влечений населения, ни другого прин­ципа, кроме свободной федерации индивидуумов в коммуны, коммун в про­винции *)&lt;ref&gt;&lt;small&gt;*) Знаменитый итальянский патриот Iосиф Мадзини, республиканский идеал кото­рого есть ничто иное, как французская республика 1793 года, переплавленная в горниле поэтических традиций Данте и властолюбивых воспоминаний властелина земли Рима за­тем пересмотренная и исправленная с точки зрения новой теологии, наполовину рацио­нальной, наполовину мистической&amp;nbsp;—этот знаменитый патриот, честолюбивый, страст­ный и всегда односторонний, несмотря на все сделанные им усилия, чтобы подняться до уровня международной справедливости, который всегда предпочитал величие и могу­щество своего отечества, его благоденствию и свободе,— был всегда ожесточенным про­тивником автономии провинций, которая естественно мешала бы строгому единообразию его великого итальянского Государства. Он, утверждает, что для противовеса всемогуществу прочно установленной республики достаточно автономии коммун. Он ошибается: ни одна обособленная коммуна не будет в состоянии противустоять могуществу громадной центра­лизации; она будет раздавлена ею. Для того, чтобы выдержать эту борьбу, она должна федерироваться в виду общей самозащиты, с соседними коммунами, т. е. она должна образовать вместе с ними автономную провинцию. Кроме того, раз провинции не будут автономны, управление ими надо будет поручать ставленникам государства. Нет средины между строго последовательным федерализмом и бюрократическим режимом. Отсюда выте­кает, что республика, к которой стремится Мадзини, была бы государством бюрократи­ческим и, следовательно, военным, основанным в интересах внешнего могущества, а не международной справедливости и внутренней свободы. В 1873 году, при Teppoрe, ком­муны Франции были признаны автономными, что не помешало им быть раздавленными революционным деспотизмом Конвента, или, лучше сказать, Парижской Коммуны, естественным наследником которой явился Наполеон.&lt;/small&gt;&lt;/ref&gt;, провинций в нации, наконец этих последних в Соединенные Штаты сперва Европы, а затем всего мира.

6) Следовательно, полнейшее уничтожение всего, что называется историческим правом государств; вопросы о естественных, политических, стратегических и торговых границах должны считаться отныне принадле­жащими к древней истории и энергично отбрасываться всеми привержен­цами Лиги.

7) Признание абсолютного права на полную автономию за всякой&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>e2cqqofv7skhgsmzewkjl4xq8yxik7e</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:ПСС В. В. Вересаева (1913) том 1.pdf/190</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1231180</id>
    <revision>
      <id>5755971</id>
      <timestamp>2026-10-08T17:24:11Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Lanhiaze</username>
        <id>23205</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5755971</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="8712" sha1="99u6o4eld3iaxocigviqoi5b5gen934" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;Lanhiaze&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;
&lt;center&gt;— 188 —&lt;/center&gt;&lt;/noinclude&gt;{{ВАР|раньше перваго, и вся медицина ставится вверхъ ногами: не зная болѣзни, больного лѣчатъ, чтобы на основани результатовъ лѣченія опредѣлить, отъ этой ли болѣзни слѣдовало его лѣчить!

Я начинал все больше проникаться полнѣйшимъ медицинскимъ нигилизмомъ, — тѣмъ нигилизмомъ, который такъ характеренъ для всѣхъ полузнаекъ. Мнѣ казалось, что я теперь понялъ всю суть медицины, понялъ, что въ ея владѣніи находится два-три дѣйствительныхъ средства, а все остальное — лишь «латинская кухня», «ut aliquid fiat», что съ своими жалкими и несовершенными средствами діагностики она блуждаетъ въ темнотѣ и только притворяется, будто что-нибудь знаетъ. Разговаривая о медицинѣ съ не-медиками, я многозначительно улыбался и говорилъ, что, сознаваясь откровенно, «вся наша медицина» — одно лишь шарлатанство.

Какимъ образомъ изъ всего, только-что описаннаго, могъ я сдѣлать такое рѣзкое и рѣшительное заключеніе? Мнѣ кажется, основаніемъ этому мнѣ послужило то очень распространенное мнѣніе, которое безсознательно раздѣлялъ и я: «ты — врачъ, значитъ, ты долженъ умѣть узнать и вылѣчить всякую болѣзнь; если же ты этого не умѣешь, то ты — шарлатанъ». Я закрывалъ глаза на средства и предѣлы науки, на то, что̀ она дѣлаетъ, и смѣялся надъ нею за то, что она не дѣлаетъ всего. Такъ именно и относится къ медицинѣ большинство недумающихъ людей… Въ 1893 году на петербургской гигіенической выставкѣ, въ числѣ другихъ патолого-анатомическихъ препаратовъ, былъ выставленъ «сердечный полипъ, случайно найденный при вскрытіи». Полипъ этотъ чрезвычайно разсмѣшилъ фельетониста одной большой петербургской газеты: вотъ, дескать, такъ эскулапы наши! Хорошія у нихъ бываютъ «случайныя» находки!.. Та же гигіеническая выставка, такъ много показавшая, что даетъ медицина, для г. фельетониста не существуетъ: изъ всей выставки онъ видитъ только этотъ «случайно найденный полипъ» и обливаетъ за него презрѣніемъ врачей и медицину, даже не интересуясь узнать, ''возможно'' ли при жизни открыть такой полипъ. Для врачей не должно быть ничего невозможнаго, — вотъ точка зрѣнія, съ которой судитъ большинство: съ этой же точки зрѣнія судилъ и я.

Одинъ случай произвелъ во мнѣ полный переворотъ. Въ нашу хирургическую клинику поступила женщина лѣтъ подъ пятьдесятъ съ большою опухолью въ лѣвой сторонѣ живота. Кураторомъ къ этой больной былъ назначенъ я. На обязанности студента-куратора лежитъ изслѣдовать даннаго ему&lt;!--
--&gt;|&lt;!--
--&gt;
раньше первого, и вся медицина ставится вверх ногами: не зная болезни, больного лечат, чтобы на основани результатов лечения определить, от этой ли болезни следовало его лечить!

Я начинал всё больше проникаться полнейшим медицинским нигилизмом, — тем нигилизмом, который так характерен для всех полузнаек. Мне казалось, что я теперь понял всю суть медицины, понял, что в её владении находится два-три действительных средства, а всё остальное — лишь «латинская кухня», «ut aliquid fiat», что с своими жалкими и несовершенными средствами диагностики она блуждает в темноте и только притворяется, будто что-нибудь знает. Разговаривая о медицине с не-медиками, я многозначительно улыбался и говорил, что, сознаваясь откровенно, «вся наша медицина» — одно лишь шарлатанство.

Каким образом из всего, только что описанного, мог я сделать такое резкое и решительное заключение? Мне кажется, основанием этому мне послужило то очень распространённое мнение, которое бессознательно разделял и я: «ты — врач, значит, ты должен уметь узнать и вылечить всякую болезнь; если же ты этого не умеешь, то ты — шарлатан». Я закрывал глаза на средства и пределы науки, на то, что она делает, и смеялся над нею за то, что она не делает всего. Так именно и относится к медицине большинство недумающих людей… В 1893 году на петербургской гигиенической выставке, в числе других патолого-анатомических препаратов, был выставлен «сердечный полип, случайно найденный при вскрытии». Полип этот чрезвычайно рассмешил фельетониста одной большой петербургской газеты: вот, дескать, так эскулапы наши! Хорошие у них бывают «случайные» находки!.. Та же гигиеническая выставка, так много показавшая, что даёт медицина, для г. фельетониста не существует: из всей выставки он видит только этот «случайно найденный полип» и обливает за него презрением врачей и медицину, даже не интересуясь узнать, ''возможно'' ли при жизни открыть такой полип. Для врачей не должно быть ничего невозможного, — вот точка зрения, с которой судит большинство: с этой же точки зрения судил и я.

Один случай произвёл во мне полный переворот. В нашу хирургическую клинику поступила женщина лет под пятьдесят с большою опухолью в левой стороне живота. Куратором к этой больной был назначен я. На обязанности студента-куратора лежит исследовать данного ему}}&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>99u6o4eld3iaxocigviqoi5b5gen934</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:ПСС В. В. Вересаева (1913) том 1.pdf/191</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1231181</id>
    <revision>
      <id>5755974</id>
      <timestamp>2026-10-08T17:43:45Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Lanhiaze</username>
        <id>23205</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5755974</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="9354" sha1="216dimilk3hl98sa97sjdu4pz7xddx5" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;Lanhiaze&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;
&lt;center&gt;— 189 —&lt;/center&gt;&lt;/noinclude&gt;{{ВАР|больного, опредѣлить его болѣзнь и слѣдить за ея теченіемъ; когда больного демонстрируютъ студентамъ, кураторъ излагаетъ передъ аудиторіей исторію его болѣзни, сообщаетъ, что̀ онъ нашелъ у него при изслѣдованіи, и высказываетъ свой діагнозъ; послѣ этого профессоръ указываетъ куратору на его промахи и недосмотры, подробно изслѣдуетъ больного и ставитъ свое распознаваніе. Опухоль у моей больной занимала всю лѣвую половину живота, отъ подреберья до подвздошной кости. Что̀ это была за опухоль, изъ какого органа она исходила? Ни разспросъ больной ни изслѣдованіе ея не давали на это никакихъ, хоть сколько-нибудь ясныхъ указаній; съ совершенно одинаковою вѣроятностью можно было предположить кистому яичника, саркому забрюшинныхъ железъ, эхинококкъ селезенки, гидронефрозъ, ракъ поджелудочной железы. Я рылся во всевозможныхъ руководствахъ, и вотъ что̀ находилъ въ нихъ:

&lt;small&gt;Съ гидронефрозомъ очень легко смѣшать эхинококкъ почки; мы много разъ видѣли также мягкія саркоматозныя опухоли почекъ, относительно которыхъ мы были увѣрены, что имѣли дѣло съ гидронефрозомъ („Частная хирургія“ Тильманса).

Ракъ почки нерѣдко принимался за забрюшинныя опухоли железъ, опухоли яичника, селезенки, большіе подпоясничные нарывы и т. п. (Штрюмпель).

При кистахъ яичника встрѣчаются очень непріятныя діагностическія ошибки… Дифференціальное распознаваніе кисты яичника отъ гидронефроза оказывается наиболѣе опаснымъ подводнымъ камнемъ, такъ какъ гидронефрозъ, если онъ великъ, представляетъ при наружномъ изслѣдованіи совершенно такую же картину, поэтому подобнаго рода діагностическія ошибки очень нерѣдки („Гинекологія“ Шредера).

Клиническіе симптомы рака поджелудочной железы почти никогда не бываютъ настолько ясны, чтобъ можно было поставить вѣрный діагнозъ (Штрюмпель).&lt;/small&gt;

Скептически и враждебно настроенный къ медицинѣ, я съ презрительной улыбкой перечитывалъ эти признанія въ ея безсиліи и неумѣлости. Я какъ будто даже былъ доволенъ тѣмъ, что не могу оріентироваться въ моемъ случаѣ: моя ли вина, что наша, съ позволенія сказать, «наука» не даетъ мнѣ для этого никакой надежной руководящей нити? У моей больной опухоль живота, — вотъ все, что я могу сказать, если хочу отнестись къ дѣлу сколько-нибудь добросовѣстно; вырабатывать же изъ себя шарлатана я не имѣю никакого желанія и не стану «увѣренно» объявлять, что имѣю дѣло съ гидронефрозомъ, зная, что это легко можетъ оказаться и саркомой, и эхинококкомъ, и чѣмъ угодно.

Пришло время демонстрировать мою больную. Ее внесли на носилкахъ въ аудиторію. Меня вызвали къ ней. Я {{перенос|про|челъ}}&lt;!--
--&gt;|&lt;!--
--&gt;
больного, определить его болезнь и следить за её течением; когда больного демонстрируют студентам, куратор излагает перед аудиторией историю его болезни, сообщает, что он нашёл у него при исследовании, и высказывает свой диагноз; после этого профессор указывает куратору на его промахи и недосмотры, подробно исследует больного и ставит своё распознавание. Опухоль у моей больной занимала всю левую половину живота, от подреберья до подвздошной кости. Что это была за опухоль, из какого органа она исходила? Ни расспрос больной, ни исследование её не давали на это никаких хоть сколько-нибудь ясных указаний; с совершенно одинаковою вероятностью можно было предположить кистому яичника, саркому забрюшинных желёз, эхинококк селезёнки, гидронефроз, рак поджелудочной железы. Я рылся во всевозможных руководствах, и вот что находил в них:

&lt;small&gt;С гидронефрозом очень легко смешать эхинококк почки; мы много раз видели также мягкие саркоматозные опухоли почек, относительно которых мы были уверены, что имели дело с гидронефрозом („Частная хирургия“ Тильманса).

Рак почки нередко принимался за забрюшинные опухоли желёз, опухоли яичника, селезёнки, большие подпоясничные нарывы и т. п. (Штрюмпель).

При кистах яичника встречаются очень неприятные диагностические ошибки… Дифференциальное распознавание кисты яичника от гидронефроза оказывается наиболее опасным подводным камнем, так как гидронефроз, если он велик, представляет при наружном исследовании совершенно такую же картину, поэтому подобного рода диагностические ошибки очень нередки („Гинекология“ Шрёдера).

Клинические симптомы рака поджелудочной железы почти никогда не бывают настолько ясны, чтоб можно было поставить верный диагноз (Штрюмпель).&lt;/small&gt;

Скептически и враждебно настроенный к медицине, я с презрительной улыбкой перечитывал эти признания в её бессилии и неумелости. Я как будто даже был доволен тем, что не могу ориентироваться в моём случае: моя ли вина, что наша, с позволения сказать, «наука» не даёт мне для этого никакой надёжной руководящей нити? У моей больной опухоль живота, — вот всё, что я могу сказать, если хочу отнестись к делу сколько-нибудь добросовестно; вырабатывать же из себя шарлатана я не имею никакого желания и не стану «уверенно» объявлять, что имею дело с гидронефрозом, зная, что это легко может оказаться и саркомой, и эхинококком, и чем угодно.

Пришло время демонстрировать мою больную. Её внесли на носилках в аудиторию. Меня вызвали к ней. Я {{перенос|про|чёл}}}}&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>216dimilk3hl98sa97sjdu4pz7xddx5</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:ПСС В. В. Вересаева (1913) том 1.pdf/192</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1231182</id>
    <revision>
      <id>5755976</id>
      <timestamp>2026-10-08T18:00:31Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Lanhiaze</username>
        <id>23205</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5755976</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="8400" sha1="8bt7d8kxrcdf8zkz3lxu6djvdlooaji" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;Lanhiaze&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;
&lt;center&gt;— 190 —&lt;/center&gt;&lt;/noinclude&gt;{{ВАР|{{перенос2|про|челъ}} анамнезъ больной и изложилъ, что̀ нашелъ у ней при изслѣдованіи.

— Какой же вашъ діагнозъ? — спросилъ профессоръ.

— Не знаю, — отвѣтилъ я, насупившись.

— Ну, приблизительно?

Я молча пожал плечами.

— Случай, положимъ, дѣйствительно не изъ легкихъ, — сказалъ профессоръ и приступилъ самъ къ разспросу больной.

Сначала онъ предоставилъ самой больной разсказать объ ея болѣзни. Для меня ея разсказъ послужилъ основою всему моему изслѣдованію; профессоръ же придалъ этому разсказу очень мало значенія. Выслушавъ больную, онъ сталъ тщательно и подробно разспрашивать ее о состояніи ея здоровья до настоящей болѣзни, о началѣ заболѣванія, о всѣхъ отправленіяхъ больной въ теченіе болѣзни; и ужъ отъ одного этого умѣлаго разспроса картина получилась совершенно другая, чѣмъ у меня: передъ нами развернулся не рядъ безсвязныхъ симптомовъ, а совокупная жизнь больного организма во всѣхъ его отличіяхъ отъ здороваго. Послѣ этого профессоръ перешелъ къ изслѣдованію больной; онъ обратилъ наше вниманіе на консистенцію опухоли, на то, смѣщается ли она при дыханіи больной, находится ли въ связи съ маткою, какое положеніе она занимаетъ относительно нисходящей толстой кишки и т. д., и т. д. Наконецъ профессоръ приступилъ къ выводамъ. Онъ шелъ къ нимъ медленно и осторожно, какъ слѣпой, идущій по обрывистой горной тропинкѣ; ни одного самаго мелкаго признака онъ не оставилъ безъ строгаго и внимательнаго обсужденія; чтобъ объяснить какой-нибудь ничтожный симптомъ, на который я и вниманія-то не обратилъ, онъ ставилъ вверхъ дномъ весь огромный арсеналъ анатоміи, физізлогіи и патологіи; онъ самъ шелъ навстрѣчу всѣмъ противорѣчіямъ и неясностямъ и отходилъ отъ нихъ, лишь добившись полнаго ихъ объясненія… И въ концѣ концовъ, когда, сопоставивъ добытыя данныя, профессоръ пришелъ къ діагнозу: «ракъ-мозговикъ лѣвой почки», — то это само собою вытекло изъ всего предыдущаго.

Я слушалъ, пораженный и восхищенный; такими жалкими и ребяческими казались мнѣ теперь и мое изслѣдованіе и весь мой скептицизмъ!.. Спутанная и неясная картина, въ которой, по-моему, было невозможно разобраться, стала совершенно ясной и понятной; и это было достигнуто на основаніи такихъ ничтожныхъ данныхъ, что смѣшно было подумать…

Черезъ недѣлю больная умерла. Опять, какъ тогда, на {{перенос|сек|ціонномъ}}&lt;!--
--&gt;|&lt;!--
--&gt;
{{перенос2|про|чёл}} анамнез больной и изложил, что нашёл у неё при исследовании.

— Какой же ваш диагноз? — спросил профессор.

— Не знаю, — ответил я, насупившись.

— Ну, приблизительно?

Я молча пожал плечами.

— Случай, положим, действительно не из лёгких, — сказал профессор и приступил сам к расспросу больной.

Сначала он предоставил самой больной рассказать об её болезни. Для меня её рассказ послужил основою всему моему исследованию; профессор же придал этому рассказу очень мало значения. Выслушав больную, он стал тщательно и подробно расспрашивать её о состоянии её здоровья до настоящей болезни, о начале заболевания, о всех отправлениях больной в течение болезни; и уж от одного этого умелого расспроса картина получилась совершенно другая, чем у меня: перед нами развернулся не ряд бессвязных симптомов, а совокупная жизнь больного организма во всех его отличиях от здорового. После этого профессор перешёл к исследованию больной; он обратил наше внимание на консистенцию опухоли, на то, смещается ли она при дыхании больной, находится ли в связи с маткою, какое положение она занимает относительно нисходящей толстой кишки и т. д., и т. д. Наконец профессор приступил к выводам. Он шёл к ним медленно и осторожно, как слепой, идущий по обрывистой горной тропинке; ни одного самого мелкого признака он не оставил без строгого и внимательного обсуждения; чтоб объяснить какой-нибудь ничтожный симптом, на который я и внимания-то не обратил, он ставил вверх дном весь огромный арсенал анатомии, физизлогии и патологии; он сам шёл навстречу всем противоречиям и неясностям и отходил от них, лишь добившись полного их объяснения… И в конце концов, когда, сопоставив добытые данные, профессор пришёл к диагнозу: «рак-мозговик левой почки», — то это само собою вытекло из всего предыдущего.

Я слушал, поражённый и восхищённый; такими жалкими и ребяческими казались мне теперь и моё исследование и весь мой скептицизм!.. Спутанная и неясная картина, в которой, по-моему, было невозможно разобраться, стала совершенно ясной и понятной; и это было достигнуто на основании таких ничтожных данных, что смешно было подумать…

Через неделю больная умерла. Опять, как тогда, на {{перенос|сек|ционном}}}}&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>8bt7d8kxrcdf8zkz3lxu6djvdlooaji</sha1>
    </revision>
    <revision>
      <id>5755977</id>
      <parentid>5755976</parentid>
      <timestamp>2026-10-08T18:02:49Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Lanhiaze</username>
        <id>23205</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>оформление</comment>
      <origin>5755977</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="8408" sha1="4rbafnlllag6f05gb4b3s8ujkgi3k59" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;Lanhiaze&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;
&lt;center&gt;— 190 —&lt;/center&gt;&lt;/noinclude&gt;{{ВАР|{{перенос2|про|челъ}} анамнезъ больной и изложилъ, что̀ нашелъ у ней при изслѣдованіи.

— Какой же вашъ діагнозъ? — спросилъ профессоръ.

— Не знаю, — отвѣтилъ я, насупившись.

— Ну, приблизительно?

Я молча пожал плечами.

— Случай, положимъ, дѣйствительно не изъ легкихъ, — сказалъ профессоръ и приступилъ самъ къ разспросу больной.

Сначала онъ предоставилъ самой больной разсказать объ ея болѣзни. Для меня ея разсказъ послужилъ основою всему моему изслѣдованію; профессоръ же придалъ этому разсказу очень мало значенія. Выслушавъ больную, онъ сталъ тщательно и подробно разспрашивать ее о состояніи ея здоровья до настоящей болѣзни, о началѣ заболѣванія, о всѣхъ отправленіяхъ больной въ теченіе болѣзни; и ужъ отъ одного этого умѣлаго разспроса картина получилась совершенно другая, чѣмъ у меня: передъ нами развернулся не рядъ безсвязныхъ симптомовъ, а совокупная жизнь больного организма во всѣхъ его отличіяхъ отъ здороваго. Послѣ этого профессоръ перешелъ къ изслѣдованію больной; онъ обратилъ наше вниманіе на консистенцію опухоли, на то, смѣщается ли она при дыханіи больной, находится ли въ связи съ маткою, какое положеніе она занимаетъ относительно нисходящей толстой кишки и т. д., и т. д. Наконецъ профессоръ приступилъ къ выводамъ. Онъ шелъ къ нимъ медленно и осторожно, какъ слѣпой, идущій по обрывистой горной тропинкѣ; ни одного самаго мелкаго признака онъ не оставилъ безъ строгаго и внимательнаго обсужденія; чтобъ объяснить какой-нибудь ничтожный симптомъ, на который я и вниманія-то не обратилъ, онъ ставилъ вверхъ дномъ весь огромный арсеналъ анатоміи, физізлогіи и патологіи; онъ самъ шелъ навстрѣчу всѣмъ противорѣчіямъ и неясностямъ и отходилъ отъ нихъ, лишь добившись полнаго ихъ объясненія… И въ концѣ концовъ, когда, сопоставивъ добытыя данныя, профессоръ пришелъ къ діагнозу: «ракъ-мозговикъ лѣвой почки», — то это само собою вытекло изъ всего предыдущаго.

Я слушалъ, пораженный и восхищенный; такими жалкими и ребяческими казались мнѣ теперь и мое изслѣдованіе и весь мой скептицизмъ!.. Спутанная и неясная картина, въ которой, по-моему, было ''невозможно'' разобраться, стала совершенно ясной и понятной; и это было достигнуто на основаніи такихъ ничтожныхъ данныхъ, что смѣшно было подумать…

Черезъ недѣлю больная умерла. Опять, какъ тогда, на {{перенос|сек|ціонномъ}}&lt;!--
--&gt;|&lt;!--
--&gt;
{{перенос2|про|чёл}} анамнез больной и изложил, что нашёл у неё при исследовании.

— Какой же ваш диагноз? — спросил профессор.

— Не знаю, — ответил я, насупившись.

— Ну, приблизительно?

Я молча пожал плечами.

— Случай, положим, действительно не из лёгких, — сказал профессор и приступил сам к расспросу больной.

Сначала он предоставил самой больной рассказать об её болезни. Для меня её рассказ послужил основою всему моему исследованию; профессор же придал этому рассказу очень мало значения. Выслушав больную, он стал тщательно и подробно расспрашивать её о состоянии её здоровья до настоящей болезни, о начале заболевания, о всех отправлениях больной в течение болезни; и уж от одного этого умелого расспроса картина получилась совершенно другая, чем у меня: перед нами развернулся не ряд бессвязных симптомов, а совокупная жизнь больного организма во всех его отличиях от здорового. После этого профессор перешёл к исследованию больной; он обратил наше внимание на консистенцию опухоли, на то, смещается ли она при дыхании больной, находится ли в связи с маткою, какое положение она занимает относительно нисходящей толстой кишки и т. д., и т. д. Наконец профессор приступил к выводам. Он шёл к ним медленно и осторожно, как слепой, идущий по обрывистой горной тропинке; ни одного самого мелкого признака он не оставил без строгого и внимательного обсуждения; чтоб объяснить какой-нибудь ничтожный симптом, на который я и внимания-то не обратил, он ставил вверх дном весь огромный арсенал анатомии, физизлогии и патологии; он сам шёл навстречу всем противоречиям и неясностям и отходил от них, лишь добившись полного их объяснения… И в конце концов, когда, сопоставив добытые данные, профессор пришёл к диагнозу: «рак-мозговик левой почки», — то это само собою вытекло из всего предыдущего.

Я слушал, поражённый и восхищённый; такими жалкими и ребяческими казались мне теперь и моё исследование и весь мой скептицизм!.. Спутанная и неясная картина, в которой, по-моему, было ''невозможно'' разобраться, стала совершенно ясной и понятной; и это было достигнуто на основании таких ничтожных данных, что смешно было подумать…

Через неделю больная умерла. Опять, как тогда, на {{перенос|сек|ционном}}}}&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>4rbafnlllag6f05gb4b3s8ujkgi3k59</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:ПСС В. В. Вересаева (1913) том 1.pdf/193</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1231183</id>
    <revision>
      <id>5755988</id>
      <timestamp>2026-10-08T18:30:29Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Lanhiaze</username>
        <id>23205</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5755988</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="9252" sha1="95rm57dwrwg9i60i6uc1rhma2b0gy8q" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;Lanhiaze&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;
&lt;center&gt;— 191 —&lt;/center&gt;&lt;/noinclude&gt;{{ВАР|{{перенос2|сек|ціонномъ}} столѣ лежалъ трупъ, опять вокругъ двухъ профессоровъ тѣснились студенты, съ напряженнымъ вниманіемъ слѣдя за вскрытіемъ. Профессоръ-патологъ извлекъ изъ живота умершей опухоль величиною съ человѣческую голову, тщательно изслѣдовалъ ее и объявилъ, что передъ нами — ''ракъ-мозговикъ лѣвой почки''… Мнѣ трудно передать то чувство восторженной гордости за науку, которое овладѣло мною, когда я услышалъ это. Я разсматривалъ лежавшую на деревянномъ блюдѣ мягкую, окровавленную опухоль, и вдругъ мнѣ припомнился нашъ деревенскій староста Власъ, ярый ненавистник медицины и врачей. «Какъ доктора могутъ знать, что у меня въ нутрѣ дѣлается? Нешто они могутъ видѣть насквозь?» — спрашивалъ онъ съ презрительной усмѣшкой. Да, тутъ видѣли именно насквозь…

Отношеніе мое къ медицинѣ рѣзко измѣнилось. Приступая къ ея изученію, я ждалъ отъ нея ''всего''; увидѣвъ, что всего медицина дѣлать не можетъ, я заключилъ, что она не можетъ дѣлать ''ничего''; теперь я видѣлъ, какъ ''много'' все-таки можетъ она, и это «многое» преисполняло меня довѣріемъ и уваженіемъ къ наукѣ, которую я такъ еще недавно презиралъ до глубины души.

Вотъ передо мною больной; онъ лихорадитъ и жалуется на боли въ боку; я выстукиваю бокъ: притупленіе звука показываетъ, что въ этомъ мѣстѣ грудной клѣтки легочный воздухъ замѣненъ болѣзненнымъ выдѣленіемъ; но гдѣ именно находится это выдѣленіе, въ легкомъ или въ полости плевры? Я прикладываю руку къ боку больного и заставляю его громко произнести: «разъ, два, три!». Голосовая вибрація грудной клѣтки на больной сторонѣ оказывается ослабленною; это обстоятельство съ такою же вѣрностью, какъ если бы я видѣлъ все собственными глазами, говоритъ мнѣ, что выпотъ находится не въ легкихъ, а въ полости плевры. — У больного парализована лѣвая нога; я ударяю ему молоточкомъ по колѣнному сухожилію, — нога высоко вскидывается; это указываетъ на то, что пораженіе лежитъ не въ периферическихъ нервахъ, а гдѣ-нибудь выше ихъ выхода изъ спинного мозга; но гдѣ именно? Я тщательно изслѣдую, сохранила ли кожа свою чувствительность, поражены ли другія конечности, правильно ли функціонируютъ головные нервы и пр., — и могу наконецъ съ полною увѣренностью сказать: пораженіе, вызвавшее въ данномъ случаѣ параличъ лѣвой ноги, находится въ корѣ центральной извилины праваго мозгового полушарія, недалеко отъ темени… Какая громадная, многовѣковая подготовительная работа была нужна для того, чтобъ выработать такіе на видъ простые пріемы изслѣдованія, сколько для этого требовалось {{перенос|наблюда|тельности}}&lt;!--
--&gt;|&lt;!--
--&gt;
{{перенос2|сек|ционном}} столе лежал труп, опять вокруг двух профессоров теснились студенты, с напряжённым вниманием следя за вскрытием. Профессор-патолог извлёк из живота умершей опухоль величиною с человеческую голову, тщательно исследовал её и объявил, что перед нами — ''рак-мозговик левой почки''… Мне трудно передать то чувство восторженной гордости за науку, которое овладело мною, когда я услышал это. Я рассматривал лежавшую на деревянном блюде мягкую, окровавленную опухоль, и вдруг мне припомнился наш деревенский староста Влас, ярый ненавистник медицины и врачей. «Как доктора могут знать, что у меня в нутре делается? Нешто они могут видеть насквозь?» — спрашивал он с презрительной усмешкой. Да, тут видели именно насквозь…

Отношение моё к медицине резко изменилось. Приступая к её изучению, я ждал от неё ''всего''; увидев, что всего медицина делать не может, я заключил, что она не может делать ''ничего''; теперь я видел, как ''много'' всё-таки может она, и это «многое» преисполняло меня доверием и уважением к науке, которую я так ещё недавно презирал до глубины души.

Вот передо мною больной; он лихорадит и жалуется на боли в боку; я выстукиваю бок: притупление звука показывает, что в этом месте грудной клетки лёгочный воздух заменён болезненным выделением; но где именно находится это выделение, в лёгком или в полости плевры? Я прикладываю руку к боку больного и заставляю его громко произнести: «раз, два, три!». Голосовая вибрация грудной клетки на больной стороне оказывается ослабленною; это обстоятельство с такою же верностью, как если бы я видел всё собственными глазами, говорит мне, что выпот находится не в лёгких, а в полости плевры. — У больного парализована левая нога; я ударяю ему молоточком по коленному сухожилию, — нога высоко вскидывается; это указывает на то, что поражение лежит не в периферических нервах, а где-нибудь выше их выхода из спинного мозга; но где именно? Я тщательно исследую, сохранила ли кожа свою чувствительность, поражены ли другие конечности, правильно ли функционируют головные нервы и пр., — и могу наконец с полною уверенностью сказать: поражение, вызвавшее в данном случае паралич левой ноги, находится в коре центральной извилины правого мозгового полушария, недалеко от темени… Какая громадная, многовековая подготовительная работа была нужна для того, чтоб выработать такие на вид простые приёмы исследования, сколько для этого требовалось {{перенос|наблюда|тельности}}}}&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>95rm57dwrwg9i60i6uc1rhma2b0gy8q</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Брандт Я. Самоучитель китайского письменного языка. Том 1. (1914).djvu/78</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1231184</id>
    <revision>
      <id>5755989</id>
      <timestamp>2026-10-08T18:36:11Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Monedula</username>
        <id>5</id>
      </contributor>
      <comment>новая страница</comment>
      <origin>5755989</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="11733" sha1="ecirtcy2694i6ogbzfrsfnfeh08lzia" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;Monedula&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;&lt;/noinclude&gt;{{nop}}
&lt;div class=&quot;noindent&quot;&gt;
{{КафаровПопов-формат1|盛}}{{fsp}}''чэнъ''² — (108) вмѣщать; наполнять, класть.

{{КафаровПопов-формат1|剖}}{{fsp}}''поу''³ (18) — разсѣкать, разрѣзать; рѣшать.

{{КафаровПопов-формат1|仰}}{{fsp}}''янъ''³ (9/5) — здѣсь въ см.: опираться, зависѣть.

{{КафаровПопов-формат1|殆}}{{fsp}}''дай''⁴ (78/702) — опасный; близко, ''почти'', даже; только.

5.

{{КафаровПопов-формат1|聳}}{{fsp}}''сунъ''³ (128/784) — подниматься, ''выдаваться''; возбуждать, высокій, честолюбивый.

{{КафаровПопов-формат1|峯､峰}}{{fsp}}''фынъ''¹ (46/240) — горный пикъ.

{{КафаровПопов-формат1|秀}}{{fsp}}''сю''⁴ (115) — цвѣтущий, роскошный, прекрасный.

{{КафаровПопов-формат1|壁}}{{fsp}}''би''⁴ (32/603) — стѣна, утесъ.

{{КафаровПопов-формат0|壁立}}{{fsp}}''би-ли''⁴ — подниматься отвѣсно.

{{КафаровПопов-формат1|仭}}{{fsp}}''жэнь''⁴ (9/379) — мѣра длины въ 8 футовъ; измѣрять.

{{КафаровПопов-формат1|岡}}{{fsp}}''ганъ''¹ (46) — горный кряжъ.

{{КафаровПопов-формат1|巒}}{{fsp}}''луань''² (46/519) — горныя вершины.

{{КафаровПопов-формат0|lang=2|起伏}}{{fsp}}''ци-фу''² — подниматься и опускаться, волнообразный.

{{КафаровПопов-формат1|蜿}}{{fsp}}''вань''¹ (''юань''¹) (142/814) — извиваться, ползти.

{{КафаровПопов-формат1|蜒}}{{fsp}}''янь''² (142/866) — стоножка.

{{КафаровПопов-формат0|蜿蜒}}{{fsp}}''вань-янь''² — извиваться,

{{КафаровПопов-формат1|絶}}{{fsp}}''цзюэ''² (120) — обрѣзывать, прекращать, прерывать; очень, совсѣмъ.

{{КафаровПопов-формат1|森}}{{fsp}}''сэнь''¹ (75) — роскошная растительность, тѣнистый.

{{КафаровПопов-формат0|森林}}{{fsp}}''сэнь-линь''² — дремучіе лѣса.

{{КафаровПопов-формат0|往往}}{{fsp}}''ванъ-ванъ''² — часто.

{{КафаровПопов-формат1|蘊}}{{fsp}}''юнь''³ (140) — собирать.

{{КафаровПопов-формат1|蓄}}{{fsp}}''сюй''⁴ (140) — собирать, запасать; воздѣлывать, выкармливать.

{{КафаровПопов-формат0|蘊蓄}}{{fsp}}''юнь-сюй''⁴ — заключать, содержать, содержаться.

{{КафаровПопов-формат0|莫大}}{{fsp}}''мо-да''⁴ — огромный (соб: нѣтъ ничего болѣе).

{{КафаровПопов-формат0|{{опечатка2|蓄|利}}源}}{{fsp}}''ли-юань''² — источникъ дохода.

{{КафаровПопов-формат1|峻}}{{fsp}}''сюнь''{{color|green|⁴}} (46/220) — крутой, обрывистый.

{{КафаровПопов-формат1|嶺}}{{fsp}}''линъ''³ (46) — горный хребет.

{{КафаровПопов-формат0|峻嶺}}{{fsp}}''сюнь-линъ''³ — крутой горный кряжъ.

{{КафаровПопов-формат1|忌}}{{fsp}}''цзи''⁴ (61/62) — бояться, избѣгать, ненавидѣть.

{{КафаровПопов-формат1|lang=3|礦}}{{fsp}}''гунъ''³ (112/434) — горныя руды, горныя богатства.

{{КафаровПопов-формат0|lang=3|開礦}}{{fsp}}''кай-гунъ''³ — разработывать горныя богатства.

{{КафаровПопов-формат1|lang=4|貨}}{{fsp}}''хо''⁴ (154/339) — товары, ''добро''.

{{КафаровПопов-формат0|患{{опечатка2|貪|貧}}}}{{fsp}}''хуань-пинь''² — горе горевать, бѣдствовать.

{{КафаровПопов-формат0|不亦異乎}}{{fsp}}''бу-и-и''⁴-''ху'' — развѣ-же это не странно?
&lt;/div&gt;

{{heading|5|m=1.5em|Переводъ.}}

{{heading|4|m=1.5em|1. Ворона.}}

Воронѣ очень хотѣлось пить. Она увидѣла на дворѣ сосудъ съ водою и захотѣла напиться этой воды {{КафаровПопов-формат1|(之).}} Но сосудъ былъ глубокій, а воды было немного (соб. вода была мелкая). Ворона изо всѣхъ силъ вытягивала клювъ, во въ концѣ концовъ {{КафаровПопов-формат1|(卒)}} не достала воды; она подняла голову, какъ-бы {{КафаровПопов-формат1|(若)}} надъ чѣмъ-то задумавшись. Вдругъ она улетѣла и (затѣмъ), держа во рту камешекъ, прилетѣла обратно {{КафаровПопов-формат1|(至)}} и бросила (его) въ сосудъ. Такъ она улетала {{КафаровПопов-формат1|(往)}} и возвращалась {{КафаровПопов-формат1|(返)}} болѣе десяти разъ; камней набралось (много); вода поднялась, и тогда {{КафаровПопов-формат1|(遂)}} ворона утолила жажду.

{{heading|4|m=1.5em|2. Гадатель.}}

(Одинъ) гадатель сидѣлъ на перекресткѣ четырехъ улицъ {{КафаровПопов-формат1|(四達),}} предсказывая (соб. говоря) проходящимъ удачу и неудачу. Вдругъ прибѣжалъ {{КафаровПопов-формат1|(奔)}} его сынъ и сказалъ: «нашъ домъ ограбили; всѣ вещи пропали до одной {{nobr|{{КафаровПопов-формат1|(盡)}}!»}} Гадатель засуетился. Тогда (кто-то), (желая) подзадорить его, (сказалъ): «другимъ ты ежедневно {{КафаровПопов-формат1|(日)}} предсказываешь счастье и несчастье, а дурного предзнаменованія въ (собственномъ) домѣ всетаки {{КафаровПопов-формат1|(顧)}} не предусмотрѣлъ {{КафаровПопов-формат1|(之}} здѣсь указываетъ на предшествующее дополненіе. Сравн. [[Самоучитель китайского письменного языка (Брандт) (ДО)/Урок XIV|урокъ 14]], ст. 2 и 3). Какъ-же это такъ?» Гадатель ничего не могъ возразить на это.

{{heading|4|m=1.5em|3. О пріобрѣтеніи положенія.}}

Всѣ люди, по рожденію бѣдные или богатые, безразлично, одинаково {{КафаровПопов-формат1|(皆)}} должны существовать на свои средства (соб. сами ѣсть свою силу). Если-же только пользоваться помощью отца и старшихъ братьевъ да жалостью родственниковъ, не заботясь (соб. не зная) о пріобрѣтеніи положенія, то хотя-бы одежды (у такихъ людей) были роскошны, а пища прекрасна, все равно {{КафаровПопов-формат1|(亦)}} (это) позорно. Быкъ и лошадь ниже человѣка. Но быкъ пашетъ поле, а лошадь возитъ телѣгу, всетаки {{КафаровПопов-формат1|(猶)}} они въ состояніи прилагать свои силы для {{КафаровПопов-формат1|(以爲)}} надобностей людей. Если цѣлыми днями ничего не дѣлать, (только) сидя спокойно и кушая, то при жизни {{КафаровПопов-формат1|(生)}} не принесешь никакой пользы современникамъ (соб. во времени), а умрешь, не оставишь памяти (соб. вѣсти) потомству (соб. на будущее время). Хоть и будешь обладать человѣческими чертами, а всетаки {{КафаровПопов-формат1|(曾)}} будешь хуже скота (соб. быка и лошади).

{{heading|4|m=1.5em|4. Тянь-чжунъ.}}

Въ государствѣ Цин жилъ одинъ философъ, по имени Тянь-чжунъ. Князь г‑ва Ци платилъ (соб. кормилъ) (ему) щедрое жалованье {{КафаровПопов-формат1|(以}} зд. служитъ частицей творит. пад.{{КафаровПопов-формат1|),}} но не обременялъ (соб. не обязывалъ) дѣлами {{КафаровПопов-формат1|(以}} ч‑ца твор. пад.{{КафаровПопов-формат1|).}} Тянь-чжунъ и успокоился на этомъ {{КафаровПопов-формат1|(之).}} Цюй-гу пріѣхалъ навѣстить {{опечатка2|(|(|пропущена открывающая скобка}}его) и сказалъ: «у меня есть тыква-горлянка, твердая какъ камень, но безъ пустоты; (я) желалъ-бы поднести (ее тебѣ)?» Чжунъ отвѣтилъ: «вся цѣнность (соб. цѣнятъ; {{КафаровПопов-формат1|夫}} зд. служитъ вспомог. ч‑цей для глагола {{КафаровПопов-формат1|貴.}} См. [[Самоучитель китайского письменного языка (Брандт) (ДО)/Урок XXXIII|ур. 23]] грам. отд.) горлянки есть {{КафаровПопов-формат1|(爲)}} (въ томъ, что) ее можно наполнять, а нынѣ (та горлянка) толстая, но безъ пустоты; поэтому ее нельзя разрѣзать, чтобы {{КафаровПопов-формат1|(以)}} (потомъ) класть въ нее вещи. Мнѣ нѣтъ нужды {{КафаровПопов-формат1|(所用)}} въ ней {{nobr|{{КафаровПопов-формат1|(之)}}».}} (На это) Цюй-гу сказалъ, «нынѣ, живя на счетъ другихъ {{КафаровПопов-формат1|(仰人而食),}} ты также не приносишь пользы государству и (значитъ) уподобляешься той крѣпкой тыквѣ (соб. близокъ къ сорту крѣпкой тыквы){{опечатка2|»|»|пропущена закрывающая кавычка}}.&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
{{колонтитул|150||151}}
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>ecirtcy2694i6ogbzfrsfnfeh08lzia</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Категория:Драматургия Елизаветы Митрофановны Милицыной</title>
    <ns>14</ns>
    <id>1231185</id>
    <revision>
      <id>5755998</id>
      <timestamp>2026-10-08T18:53:11Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Vladis13</username>
        <id>49438</id>
      </contributor>
      <comment>Новая: «[[Категория:Елизавета Митрофановна Милицына]] [[Категория:Драматургия по авторам]]»</comment>
      <origin>5755998</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="149" sha1="lzko88dksiz5ue1g7symv9flt4qhko2" xml:space="preserve">[[Категория:Елизавета Митрофановна Милицына]]
[[Категория:Драматургия по авторам]]</text>
      <sha1>lzko88dksiz5ue1g7symv9flt4qhko2</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Категория:МЭСБЕ:Италия</title>
    <ns>14</ns>
    <id>1231186</id>
    <revision>
      <id>5756002</id>
      <timestamp>2026-10-08T19:01:35Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Schekinov Alexey Victorovich</username>
        <id>3291</id>
      </contributor>
      <comment>Новая: «[[Категория:МЭСБЕ:Страны]] [[Категория:Италия]]»</comment>
      <origin>5756002</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="82" sha1="2fogsehmlzvgo1e52k99ote4sso8i2t" xml:space="preserve">[[Категория:МЭСБЕ:Страны]]
[[Категория:Италия]]</text>
      <sha1>2fogsehmlzvgo1e52k99ote4sso8i2t</sha1>
    </revision>
    <revision>
      <id>5756003</id>
      <parentid>5756002</parentid>
      <timestamp>2026-10-08T19:03:43Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Schekinov Alexey Victorovich</username>
        <id>3291</id>
      </contributor>
      <minor />
      <origin>5756003</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="95" sha1="6ppc8p4hwwpsrib4l7dy5po5rw24pfh" xml:space="preserve">[[Категория:МЭСБЕ:Страны|Италия]]
[[Категория:Италия]]</text>
      <sha1>6ppc8p4hwwpsrib4l7dy5po5rw24pfh</sha1>
    </revision>
    <revision>
      <id>5756005</id>
      <parentid>5756003</parentid>
      <timestamp>2026-10-08T19:04:38Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Schekinov Alexey Victorovich</username>
        <id>3291</id>
      </contributor>
      <minor />
      <origin>5756005</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="97" sha1="80284fmmiv42081nibzwwtubm95w6sz" xml:space="preserve">[[Категория:МЭСБЕ:Страны|Италия]]
[[Категория:Италия|*]]</text>
      <sha1>80284fmmiv42081nibzwwtubm95w6sz</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:ПСС В. В. Вересаева (1913) том 1.pdf/194</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1231187</id>
    <revision>
      <id>5756026</id>
      <timestamp>2026-10-08T20:20:28Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Lanhiaze</username>
        <id>23205</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5756026</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="9184" sha1="2f0l5x5tlj6txvv4jix2cc36arnvc8u" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;Lanhiaze&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;
&lt;center&gt;— 192 —&lt;/center&gt;&lt;/noinclude&gt;{{ВАР|{{перенос2|наблюда|тельности}}, генія, труда и знанія! И какія большія области уже завоеваны наукою! Выслушивая сердце, можно съ точностью опредѣлить, какой именно изъ его четырехъ клапановъ дѣйствуетъ неправильно, и въ чемъ заключается причина этой неправильности, — въ сращеніи клапана или его недостаточности; соотвѣтственными зеркалами мы въ состояніи осмотрѣть внутренность глаза, носо-глоточное пространство, гортань, влагалище, даже мочевой пузырь и желудокъ; невидимая, загадочная и непонятная «зараза» разгадана; мы можемъ теперь приготовлять ее въ чистомъ видѣ въ пробиркѣ и разсматривать подъ микроскопомъ. При акушерствѣ съ почти математическою точностью изученъ весь сложный механизмъ родовъ, опредѣлены всѣ факторы, обусловливающіе тотъ или иной поворотъ младенца, и искусственные пріемы помощи строго согласуются съ этимъ сложнымъ естественнымъ движеніемъ… Ребенку выжигаютъ раскаленнымъ желѣзомъ носовыя раковины, предварительно смазавъ ихъ кокаиномъ: живое тѣло шипитъ, кругомъ пахнетъ горѣлымъ мясомъ, а ребенокъ сидитъ, улыбаясь и спокойно выдыхая изъ ноздрей дымъ…

Но всего не перечислить. Конечно, многое, еще очень многое не достигнуто, но все это лишь вопросъ времени, и намъ трудно себѣ даже представить, какъ далеко пойдетъ наука. Вѣдь еще нѣсколько лѣтъ назадъ показалась бы нелѣпостью самая мысль о томъ, что человѣческое тѣло возможно въ буквальномъ смыслѣ видѣть насквозь; теперь же, благодаря Рентгену, эта нелѣпость стала дѣйствительностью. Сорокъ лѣтъ назадъ у хирурговъ ''три четверти'' оперированныхъ умирало отъ гнойнаго зараженія; гнойное зараженіе было проклятіемъ хирургіи, о которое разбивалось все искусство оператора. «Я ничего положительнаго не знаю сказать объ этой страшной казни хирургической практики, — съ отчаяніемъ писалъ Пироговъ въ 1854 году. — Въ ней все загадочно: и происхожденіе и образъ развитія. До сихъ поръ она въ такой же степени неизлѣчима, какъ ракъ». — «Если я оглянусь на кладбища, — пишетъ онъ въ другомъ мѣстѣ: — гдѣ схоронены зараженные въ госпиталяхъ, то не знаю, чему болѣе удивляться: стоицизму ли хирурговъ, занимающихся еще изобрѣтеніемъ новыхъ операцій, или довѣрію, которымъ продолжаютъ еще пользоваться госпитали у общества»… Явился Листеръ, ввелъ антисептику, она смѣнилась еще болѣе совершенною асептикою, и хирурги из безсильныхъ рабовъ гнойнаго зараженія стали его господами; въ настоящее время, если оперированный умираетъ отъ гнойнаго зараженія, то въ большинствѣ случаевъ виновата въ этомъ ужъ не наука, а операторъ.&lt;!--
--&gt;|&lt;!--
--&gt;
{{перенос2|наблюда|тельности}}, гения, труда и знания! И какие большие области уже завоёваны наукою! Выслушивая сердце, можно с точностью определить, какой именно из его четырёх клапанов действует неправильно, и в чём заключается причина этой неправильности, — в сращении клапана или его недостаточности; соответственными зеркалами мы в состоянии осмотреть внутренность глаза, носо-глоточное пространство, гортань, влагалище, даже мочевой пузырь и желудок; невидимая, загадочная и непонятная «зараза» разгадана; мы можем теперь приготовлять её в чистом виде в пробирке и рассматривать под микроскопом. При акушерстве с почти математическою точностью изучен весь сложный механизм родов, определены все факторы, обусловливающие тот или иной поворот младенца, и искусственные приёмы помощи строго согласуются с этим сложным естественным движением… Ребёнку выжигают раскалённым железом носовые раковины, предварительно смазав их кокаином: живое тело шипит, кругом пахнет горелым мясом, а ребёнок сидит, улыбаясь и спокойно выдыхая из ноздрей дым…

Но всего не перечислить. Конечно, многое, ещё очень многое не достигнуто, но всё это лишь вопрос времени, и нам трудно себе даже представить, как далеко пойдёт наука. Ведь ещё несколько лет назад показалась бы нелепостью самая мысль о том, что человеческое тело возможно в буквальном смысле видеть насквозь; теперь же, благодаря Рёнтгену, эта нелепость стала действительностью. Сорок лет назад у хирургов ''три четверти'' оперированных умирало от гнойного заражения; гнойное заражение было проклятием хирургии, о которое разбивалось всё искусство оператора. «Я ничего положительного не знаю сказать об этой страшной казни хирургической практики, — с отчаянием писал Пирогов в 1854 году. — В ней всё загадочно: и происхождение и образ развития. До сих пор она в такой же степени неизлечима, как рак». — «Если я оглянусь на кладбища, — пишет он в другом месте, — где схоронены заражённые в госпиталях, то не знаю, чему более удивляться: стоицизму ли хирургов, занимающихся ещё изобретением новых операций, или доверию, которым продолжают ещё пользоваться госпитали у общества»… Явился Листер, ввёл антисептику, она сменилась ещё более совершенною асептикою, и хирурги из бессильных рабов гнойного заражения стали его господами; в настоящее время, если оперированный умирает от гнойного заражения, то в большинстве случаев виновата в этом уж не наука, а оператор.}}&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>2f0l5x5tlj6txvv4jix2cc36arnvc8u</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Категория:Фёдор Иванович Фелькнер</title>
    <ns>14</ns>
    <id>1231188</id>
    <revision>
      <id>5756028</id>
      <timestamp>2026-10-08T20:24:44Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Butko</username>
        <id>139</id>
      </contributor>
      <comment>Новая: «[[Категория:Категории авторов]] [[Категория:Фелькнер]]»</comment>
      <origin>5756028</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="96" sha1="m2vyht3fv0b9s8ptsg78ay8ivl1z2d9" xml:space="preserve">[[Категория:Категории авторов]]
[[Категория:Фелькнер]]</text>
      <sha1>m2vyht3fv0b9s8ptsg78ay8ivl1z2d9</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Индекс:Приключения Ани в мире чудес (Lewis Carroll; Mathilda Granstrem, 1908).pdf</title>
    <ns>106</ns>
    <id>1231189</id>
    <revision>
      <id>5756029</id>
      <timestamp>2026-10-08T20:34:27Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Lordakryl</username>
        <id>39519</id>
      </contributor>
      <comment>Новая: «»</comment>
      <origin>5756029</origin>
      <model>proofread-index</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="1320" sha1="1crf6b4o4r6dsh5gt1nizfmgd0kulg0" xml:space="preserve">{{:MediaWiki:Proofreadpage_index_template
|Type=book
|Название=Приключенiя Ани въ мiрѣ чудесъ
|Подзаголовок=Составлено по Л. Каррол'ю М. Гранстремъ co 152 pacкрашенными рисунками.
|Автор=[[Автор:Льюис Кэррол]]
|Переводчик=Матильда Гранстрем
|Редактор=
|Иллюстратор=
|Год=1908
|Издатель=Типография Г. Шахтъ и К°
|Место=СПб
|Том=
|Часть=
|Издание=
|Серия=
|school=
|Progress=OCR
|Transclusion=no
|Compilation=false
|Изображение=2
|Страницы=&lt;pagelist /&gt;
|Тома=
|Примечания=
|Содержание=ГЛАВА ПЕРВАЯ. Въ норкѣ кролика 1
ГЛАВА ВТОРАЯ. Слезный прудокъ 13
ГЛАВА ТРЕТЬЯ. Разсказъ мышки 27
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. Домикъ кролика 38
ГЛАВА ПЯТАЯ. Совѣтъ гусеницы 55
ГЛАВА ШЕСТАЯ. Поросенокъ и перецъ. 71
ГЛАВА СЕДЬМАЯ. Безтолковое общество 87
ГЛАВА ВОСЬМАЯ. Крокетное поле королевы 109
ГЛАВА ДЕВЯТАЯ. Исторія о поддѣльной черепахѣ 126
ГЛАВА ДЕСЯТАЯ. Танецъ омаровъ 137
ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ. Кто съѣлъ ватрушки? 144
ГЛАВА ДВѣНАДЦАТАЯ. Аня умнѣе всѣхъ 156
|Источник=pdf
|wikidata_item=
|Header=__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;
|Footer=&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;
|Width=
|Css=
|Ключ=
}}
[[Категория:Индексы произведений Льюиса Кэрролла]]
[[Категория:Алиса в стране чудес (Кэрролл)]]</text>
      <sha1>1crf6b4o4r6dsh5gt1nizfmgd0kulg0</sha1>
    </revision>
    <revision>
      <id>5756031</id>
      <parentid>5756029</parentid>
      <timestamp>2026-10-08T20:48:37Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Lordakryl</username>
        <id>39519</id>
      </contributor>
      <origin>5756031</origin>
      <model>proofread-index</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="1678" sha1="4hiimx4wpnyq9mbtl1kf05jx0o0i93r" xml:space="preserve">{{:MediaWiki:Proofreadpage_index_template
|Type=book
|Название=Приключенiя Ани въ мiрѣ чудесъ
|Подзаголовок=Составлено по Л. Каррол'ю М. Гранстремъ co 152 pacкрашенными рисунками.
|Автор=[[Автор:Льюис Кэррол]]
|Переводчик=Матильда Гранстрем
|Редактор=
|Иллюстратор=
|Год=1908
|Издатель=Типография Г. Шахтъ и К°
|Место=СПб
|Том=
|Часть=
|Издание=
|Серия=
|school=
|Progress=OCR
|Transclusion=no
|Compilation=false
|Изображение=2
|Страницы=&lt;pagelist 1=&quot;-&quot; 2to3=&quot;титул&quot; 3=&quot;илл.&quot; 4to5=&quot;огл.&quot; 6=&quot;илл.&quot; 7=&quot;1&quot; 190to191=&quot;-&quot; 23=&quot;илл.&quot; 24=&quot;17&quot; 40to41=&quot;илл.&quot; 42=&quot;33&quot; 58to59=&quot;илл.&quot; 60=&quot;49&quot; 76to77=&quot;илл.&quot; 78=&quot;65&quot; 94to95=&quot;илл.&quot; 96=&quot;81&quot; 112to113=&quot;илл.&quot; 114=&quot;97&quot; 130to131=&quot;илл.&quot; 132=&quot;113&quot; 148to149=&quot;илл.&quot; 150=&quot;129&quot; 166to167=&quot;илл.&quot; 168=&quot;145&quot; 184to185=&quot;илл.&quot; 186=&quot;161&quot; /&gt;
|Тома=
|Примечания=
|Содержание=ГЛАВА ПЕРВАЯ. Въ норкѣ кролика 1

ГЛАВА ВТОРАЯ. Слезный прудокъ 13

ГЛАВА ТРЕТЬЯ. Разсказъ мышки 27

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. Домикъ кролика 38

ГЛАВА ПЯТАЯ. Совѣтъ гусеницы 55

ГЛАВА ШЕСТАЯ. Поросенокъ и перецъ. 71

ГЛАВА СЕДЬМАЯ. Безтолковое общество 87

ГЛАВА ВОСЬМАЯ. Крокетное поле королевы 109

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ. Исторія о поддѣльной черепахѣ 126

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ. Танецъ омаровъ 137

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ. Кто съѣлъ ватрушки? 144

ГЛАВА ДВѣНАДЦАТАЯ. Аня умнѣе всѣхъ 156
|Источник=pdf
|wikidata_item=
|Header=__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;
|Footer=&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;
|Width=
|Css=
|Ключ=
}}
[[Категория:Индексы произведений Льюиса Кэрролла]]
[[Категория:Алиса в стране чудес (Кэрролл)]]</text>
      <sha1>4hiimx4wpnyq9mbtl1kf05jx0o0i93r</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:ПСС В. В. Вересаева (1913) том 1.pdf/195</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1231190</id>
    <revision>
      <id>5756030</id>
      <timestamp>2026-10-08T20:39:08Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Lanhiaze</username>
        <id>23205</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5756030</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="8857" sha1="1vvp3328xw1wtq6724ygpbvz19zmije" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;Lanhiaze&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;
&lt;center&gt;— 193 —&lt;/center&gt;&lt;/noinclude&gt;{{ВАР|{{nop}}
Если ужъ въ настоящее время сдѣлано такъ много, то что̀ же дастъ наука въ будущемъ! Передо мною раскрывались такія свѣтлыя перспективы, что становилось весело за жизнь и за человѣка. Истинная дорога найдена, и свернуть съ нея ужъ невозможно. Natura parendo vincitur, — природу побѣждаетъ тотъ, кто ей повинуется; будутъ поняты всѣ ея законы, и человѣкъ станетъ надъ нею неограниченнымъ властелиномъ. Тогда исчезнетъ и теперешнее одностороннее лѣченіе и искусственное предупрежденіе болѣзней: человѣкъ научится развивать и дѣлать непобѣдимыми цѣлебныя силы своего собственнаго организма, ему не будутъ страшны ни зараза ни простуда, не будутъ нужны ни очки ни пломбировка зубовъ, не будутъ извѣстны ни мигрени ни неврастеніи. Будутъ сильные, счастливые и здоровые люди, и они будутъ рождаться отъ сильныхъ и здоровыхъ женщинъ, которыя не будутъ знать ни акушерскихъ щипцовъ, ни хлороформа, ни спорыньи.

Чѣмъ дальше шло теперь мое знакомство съ медициной, тѣмъ больше она привлекала меня къ себѣ. Но вмѣстѣ съ тѣмъ меня все больше поражало, какой колоссальный кругъ наукъ включаетъ въ себя ея изученіе; это обстоятельство сильно смущало меня. Каждый день приносилъ съ собою такую массу новыхъ, совершенно разнородныхъ, но одинаково необходимыхъ знаній, что голова шла кругомъ; заняты мы были съ утра до вечера, не было времени читать не только что-либо постороннее, но даже по той же медицинѣ. Это была какая-то горячка, какое-то лихорадочное метаніе изъ клиники въ клинику, съ лекціи на лекцію, съ курса на курсъ; какъ въ быстро поворачиваемомъ калейдоскопѣ, передъ нами смѣнялись самыя разнообразныя вещи: резекція колѣна, лекція о свойствахъ наперстянки, безумныя рѣчи паралитика, наложеніе акушерскихъ щипцовъ, значеніе Сиденгама въ медицинѣ, зондированіе слезныхъ каналовъ, способы окрашиванія леффлеровыхъ бациллъ, мѣстонахожденіе подключичной артеріи, массажъ, признаки смерти отъ задушенія, стригущій лишай, системы вентиляціи, теоріи блѣдной немочи, законы о домахъ терпимости и т. д., и т. д. Все это приходилось воспринимать совершенно механически; желаніе продумать воспринятое, остановиться на томъ или другомъ падало подъ напоромъ сыпавшихся все новыхъ и новыхъ знаній; и эти новыя знанія приходилось складывать въ себѣ такъ же механически и утѣшаться мыслью: «потомъ, когда у меня будетъ больше времени, я все это обдумаю и приведу въ порядокъ». А между тѣмъ полученныя впечатлѣнія постепенно блѣднѣли, поднявшіеся&lt;!--
--&gt;|&lt;!--
--&gt;
{{nop}}
Если уж в настоящее время сделано так много, то что же даст наука в будущем! Передо мною раскрывались такие светлые перспективы, что становилось весело за жизнь и за человека. Истинная дорога найдена, и свернуть с неё уж невозможно. Natura parendo vincitur, — природу побеждает тот, кто ей повинуется; будут поняты все её законы, и человек станет над нею неограниченным властелином. Тогда исчезнет и теперешнее одностороннее лечение и искусственное предупреждение болезней: человек научится развивать и делать непобедимыми целебные силы своего собственного организма, ему не будут страшны ни зараза, ни простуда, не будут нужны ни очки, ни пломбировка зубов, не будут известны ни мигрени, ни неврастении. Будут сильные, счастливые и здоровые люди, и они будут рождаться от сильных и здоровых женщин, которые не будут знать ни акушерских щипцов, ни хлороформа, ни спорыньи.

Чем дальше шло теперь моё знакомство с медициной, тем больше она привлекала меня к себе. Но вместе с тем меня всё больше поражало, какой колоссальный круг наук включает в себя её изучение; это обстоятельство сильно смущало меня. Каждый день приносил с собою такую массу новых, совершенно разнородных, но одинаково необходимых знаний, что голова шла кругом; заняты мы были с утра до вечера, не было времени читать не только что-либо постороннее, но даже по той же медицине. Это была какая-то горячка, какое-то лихорадочное метание из клиники в клинику, с лекции на лекцию, с курса на курс; как в быстро поворачиваемом калейдоскопе, перед нами сменялись самые разнообразные вещи: резекция колена, лекция о свойствах наперстянки, безумные речи паралитика, наложение акушерских щипцов, значение Сиденгама в медицине, зондирование слёзных каналов, способы окрашивания лёффлеровых бацилл, местонахождение подключичной артерии, массаж, признаки смерти от задушения, стригущий лишай, системы вентиляции, теории бледной немочи, законы о домах терпимости и т. д., и т. д. Всё это приходилось воспринимать совершенно механически; желание продумать воспринятое, остановиться на том или другом падало под напором сыпавшихся всё новых и новых знаний; и эти новые знания приходилось складывать в себе так же механически и утешаться мыслью: «потом, когда у меня будет больше времени, я всё это обдумаю и приведу в порядок». А между тем полученные впечатления постепенно бледнели, поднявшиеся}}&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>1vvp3328xw1wtq6724ygpbvz19zmije</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Приключения Ани в мире чудес (Lewis Carroll; Mathilda Granstrem, 1908).pdf/7</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1231191</id>
    <revision>
      <id>5756032</id>
      <timestamp>2026-10-08T20:50:55Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Lordakryl</username>
        <id>39519</id>
      </contributor>
      <comment>/* Не вычитана */ Новая: « ==ГЛАВА 1. Въ норкѣ кролика.==  Анѣ стало скучно; она долго сидѣла сь сестрой на берегу ручья и  читала книжку, но книжка ей не  нравилась:  &quot;Что хорошаго въ книжкахъ, если въ нихъ нѣтъ картинокъ!&quot; думала Аня.  День быль жаркій. Аня задумалась не собрать ли - - - цвѣточковъ...»</comment>
      <origin>5756032</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="725" sha1="7vflnhg6ww4c2av7u7r5t5q1qfd6syz" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;1&quot; user=&quot;Lordakryl&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;&lt;/noinclude&gt;
==ГЛАВА 1. Въ норкѣ кролика.==

Анѣ стало скучно; она долго сидѣла
сь сестрой на берегу ручья и 
читала книжку, но книжка ей не 
нравилась:

&quot;Что хорошаго въ книжкахъ, если въ
нихъ нѣтъ картинокъ!&quot; думала Аня.

День быль жаркій. Аня задумалась
не собрать ли - - - цвѣточковъ - - -
для - - -  вѣночка - - - - - - -
какъ вдругъ мимо нея пробѣжалъ бѣлый
кроликъ съ красными глазками.&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>7vflnhg6ww4c2av7u7r5t5q1qfd6syz</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:ПСС В. В. Вересаева (1913) том 1.pdf/196</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1231192</id>
    <revision>
      <id>5756033</id>
      <timestamp>2026-10-08T20:51:02Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Lanhiaze</username>
        <id>23205</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5756033</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="8792" sha1="4pvuihfp6qywknofxsnkcancs1uho97" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;Lanhiaze&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;
&lt;center&gt;— 194 —&lt;/center&gt;&lt;/noinclude&gt;{{ВАР|вопросы забывались и утрачивали интересъ, усвоеніе становилось поверхностнымъ и ученическимъ.

Думать и дѣйствовать самостоятельно намъ въ теченіе всего нашего курса почти не приходилось. Профессора на нашихъ глазахъ искусно справлялись съ самыми трудными операціями, систематически рѣшали сложныя загадки, именуемыя больными людьми, а мы… мы слушали и смотрѣли; все казалось простымъ, стройнымъ и очевиднымъ. Но если мнѣ случайно попадался больной на сторонѣ, то каждый разъ оказывалось что-нибудь, что ставило меня въ совершенный тупикъ. Вначалѣ меня это не огорчало: вѣдь я еще студентъ, многаго еще не знаю, — узна̀ю я это впереди. Но время шло, знанія мои пріумножались; былъ оконченъ пятый курсъ, ужъ начались выпускные экзамены, а я чувствовалъ себя попрежнему безпомощнымъ и неумѣлымъ, неспособнымъ ни на какой сколько-нибудь самостоятельный шагъ. Между тѣмъ я видѣлъ, что стою ничуть не ниже моихъ товарищей; напротивъ, я стоялъ выше большинства… Что̀ же выйдетъ изъ насъ?

Выпускные экзамены тянулись около четырехъ мѣсяцевъ. На медицинскомъ факультетѣ экзамены эти особенно трудны вслѣдствіе подавляющей массы предметовъ. Въ теченіе курса я занимался много и обладаю хорошими способностями; тѣмъ не менѣе мнѣ приходилось во время экзаменовъ работать по десяти-двѣнадцати часовъ въ сутки. Знанія требовались громадныя, и по крайней мѣрѣ три четверти изъ нихъ представляли совершенно ненужный балластъ, который по сдачѣ экзамена немедленно выбрасывался изъ памяти. Для большинства профессоровъ ихъ спеціальность заслоняетъ собою все остальное, и они отдѣляютъ въ ней важное отъ неважнаго, не поднимаясь выше своей спеціальности. Одинъ мой товарищъ «провалился» по анатоміи, потому что не зналъ, одѣта ли поджелудочная железа брюшиною, вопросъ, для анатома очень интересный, но для врача не имѣющій рѣшительно никакого значенія. Нужно было знать, что лейцинъ есть параоксифениламидобензойная кислота, нужно было умѣть перечислить названія нѣсколькихъ десятковъ суррогатовъ молока, при чемъ каждое изъ этихъ названій было для насъ пустымъ звукомъ; нужно было знать всѣ химическія реакціи на атропин, — реакціи, изъ которыхъ сами мы не продѣлали ни одной.

Еще важнѣе было знать коньки каждаго экзаменатора, — коньки, часто удивительно-безсмысленные. Тотъ, кто не зналъ этихъ коньковъ, проваливался навѣрняка. Любимымъ вопросомъ одного профессора былъ слѣдующій: «у какого животнаго,&lt;!--
--&gt;|&lt;!--
--&gt;
вопросы забывались и утрачивали интерес, усвоение становилось поверхностным и ученическим.

Думать и действовать самостоятельно нам в течение всего нашего курса почти не приходилось. Профессора на наших глазах искусно справлялись с самыми трудными операциями, систематически решали сложные загадки, именуемые больными людьми, а мы… мы слушали и смотрели; всё казалось простым, стройным и очевидным. Но если мне случайно попадался больной на стороне, то каждый раз оказывалось что-нибудь, что ставило меня в совершенный тупик. Вначале меня это не огорчало: ведь я ещё студент, многого ещё не знаю, — узнаю я это впереди. Но время шло, знания мои приумножались; был окончен пятый курс, уж начались выпускные экзамены, а я чувствовал себя по-прежнему беспомощным и неумелым, неспособным ни на какой сколько-нибудь самостоятельный шаг. Между тем я видел, что стою ничуть не ниже моих товарищей; напротив, я стоял выше большинства… Что же выйдет из нас?

Выпускные экзамены тянулись около четырёх месяцев. На медицинском факультете экзамены эти особенно трудны вследствие подавляющей массы предметов. В течение курса я занимался много и обладаю хорошими способностями; тем не менее мне приходилось во время экзаменов работать по десяти-двенадцати часов в сутки. Знания требовались громадные, и по крайней мере три четверти из них представляли совершенно ненужный балласт, который по сдаче экзамена немедленно выбрасывался из памяти. Для большинства профессоров их специальность заслоняет собою всё остальное, и они отделяют в ней важное от неважного, не поднимаясь выше своей специальности. Один мой товарищ «провалился» по анатомии, потому что не знал, одета ли
поджелудочная железа брюшиною, вопрос, для анатома очень интересный, но для врача не имеющий решительно никакого значения. Нужно было знать, что лейцин есть параоксифениламидобензойная кислота, нужно было уметь перечислить названия нескольких десятков суррогатов молока, причём каждое из этих названий было для нас пустым звуком; нужно было знать все химические реакции на атропин, — реакции, из которых сами мы не проделали ни одной.

Ещё важнее было знать коньки каждого экзаменатора, — коньки, часто удивительно-бессмысленные. Тот, кто не знал этих коньков, проваливался наверняка. Любимым вопросом одного профессора был следующий: «у какого животного,}}&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>4pvuihfp6qywknofxsnkcancs1uho97</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:ПСС В. В. Вересаева (1913) том 1.pdf/197</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1231193</id>
    <revision>
      <id>5756035</id>
      <timestamp>2026-10-08T21:40:37Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Lanhiaze</username>
        <id>23205</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5756035</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="9040" sha1="6troc2tvdy6l0shfbaf98r9tnu6y5c6" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;Lanhiaze&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;
&lt;center&gt;— 195 —&lt;/center&gt;&lt;/noinclude&gt;{{ВАР|если ему поставить клизму, вода пойдетъ черезъ ротъ?» Профессоръ общей терапіи задалъ мнѣ на экзаменѣ вопросъ: «какая разница въ томъ, примете ли вы ложку холодной воды внутрь, или выльете ее себѣ на голову?» Тотъ, кто говорилъ профессору-дерматологу, что проказа заразительна, получалъ неудовлетворительную отмѣтку; у профессора общей хирургіи неудовлетворительную отмѣтку получалъ тотъ, кто говорилъ, что проказа не заразительна. Вообще исходъ экзамена вполнѣ зависѣлъ отъ личности и характера экзаменатора: «добрый» профессоръ пропускалъ во врачи студента, который трехмѣсячному ребенку назначалъ пять капель опійной настойки, — строгій проваливалъ студента, который не зналъ, какими дѣйствіями обладаетъ нарцеинъ, — совершенно ничтожная составная часть того же опія.

Такая чисто-школьная постановка дѣла превращаетъ экзамены въ уродливую и очень неумную комедію; вмѣсто дѣйствительныхъ знаній, которыми долженъ обладать всякій врачъ, на экзаменахъ требуется невообразимая мѣщанина, помнить которую возможно только для экзамена. Когда-то Вирховъ мечталъ о томъ, чтобъ всѣ врачи черезъ опредѣленные промежутки лѣтъ подвергались повторнымъ экзаменамъ; при настоящемъ положеніи дѣла проектъ этотъ, самъ по себѣ чрезвычайно разумный, совершенно неосуществимъ: вездѣ у насъ экзамены поставлены такъ, что сдать ихъ могутъ только юнцы съ молодою памятью, хотя бы они при этомъ не обладали никакою врачебною опытностью и никакими сколько-нибудь основательными врачебными знаніями.

Особенно рѣзко обстоятельство это бросается въ глаза при экзаменахъ на доктора медицины; на этихъ экзаменахъ требуется то же, что и на врачебныхъ, только въ еще большемъ объемѣ. Получается странное явленіе; я знаю одного стараго врача, выдающагося практика, въ то же время хорошо извѣстнаго и въ наукѣ своими учеными трудами; чтобы получить мѣсто главнаго врача больницы, ему нужно имѣть степень доктора: но онъ уже неспособенъ на зазубриваніе всѣхъ школьныхъ премудростей, требуемыхъ для экзамена, и остается «лѣкаремъ». Между тѣмъ многіе изъ моихъ товарищей, люди научно-необразованные и совершенно неопытные, — сейчасъ же послѣ лѣкарскихъ экзаменовъ, на свѣжую память, приступили къ докторскимъ — и легко получили «ученую степень» доктора. Такая профанація ученой степени существуетъ у насъ только по отношенію къ медицинѣ: докторъ исторіи или математики, не бросившій своего предмета, въ любой моментъ сможетъ сдать экзаменъ по своей спеціальности; {{перенос|вся|кій}}&lt;!--
--&gt;|&lt;!--
--&gt;
если ему поставить клизму, вода пойдёт через рот?» Профессор общей терапии задал мне на экзамене вопрос: «Какая разница в том, примете ли вы ложку холодной воды внутрь, или выльете её себе на голову?» Тот, кто говорил профессору-дерматологу, что проказа заразительна, получал неудовлетворительную отметку; у профессора общей хирургии неудовлетворительную отметку получал тот, кто говорил, что проказа не заразительна. Вообще исход экзамена вполне зависел от личности и характера экзаменатора: «добрый» профессор пропускал во врачи студента, который трёхмесячному ребёнку назначал пять капель опийной настойки, — строгий проваливал студента, который не знал, какими действиями обладает нарцеин, — совершенно ничтожная составная часть того же опия.

Такая чисто-школьная постановка дела превращает экзамены в уродливую и очень неумную комедию; вместо действительных знаний, которыми должен обладать всякий врач, на экзаменах требуется невообразимая мещанина, помнить которую возможно только для экзамена. Когда-то Вирхов мечтал о том, чтоб все врачи через определённые промежутки лет подвергались повторным экзаменам; при настоящем положении дела проект этот, сам по себе чрезвычайно разумный, совершенно неосуществим: везде у нас экзамены поставлены так, что сдать их могут только юнцы с молодою памятью, хотя бы они при этом не обладали никакою врачебною опытностью и никакими сколько-нибудь основательными врачебными знаниями.

Особенно резко обстоятельство это бросается в глаза при экзаменах на доктора медицины; на этих экзаменах требуется то же, что и на врачебных, только в ещё большем объёме. Получается странное явление; я знаю одного старого врача, выдающегося практика, в то же время хорошо известного и в науке своими учёными трудами; чтобы получить место главного врача больницы, ему нужно иметь степень доктора: но он уже неспособен на зазубривание всех школьных премудростей, требуемых для экзамена, и остаётся «лекарем». Между тем многие из моих товарищей, люди научно-необразованные и совершенно неопытные, — сейчас же после лекарских экзаменов, на свежую память, приступили к докторским — и легко получили «учёную степень» доктора. Такая профанация учёной степени существует у нас только по отношению к медицине: доктор истории или математики, не бросивший своего предмета, в любой момент сможет сдать экзамен по своей специальности; {{перенос|вся|кий}}}}&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>6troc2tvdy6l0shfbaf98r9tnu6y5c6</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:ПСС В. В. Вересаева (1913) том 1.pdf/198</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1231194</id>
    <revision>
      <id>5756036</id>
      <timestamp>2026-10-08T22:25:17Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Lanhiaze</username>
        <id>23205</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5756036</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="8577" sha1="0w5kuunnjy5s601vnh2ehrf1wvxybpd" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;Lanhiaze&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;
&lt;center&gt;— 196 —&lt;/center&gt;&lt;/noinclude&gt;{{ВАР|{{перенос2|вся|кій}} выдающійся ученый по исторіи или мамематикѣ легко сможетъ, если захочетъ, получить ученую степень. Докторъ же медицины, если его экспромптомъ поставить черезъ пять лѣтъ
снова на экзаменъ, долженъ будетъ лишиться своей степени; съ другой стороны, ни одинъ выдающійся врачъ не сможетъ безъ долгой подготовки сдать экзамена на ученую степень, — развѣ только экзаменаторы, во вниманіе къ его заслугамъ, отнесутся къ нему «снисходительно», т. е. будутъ требовать отъ него дѣйствительнаго пониманія медицины, а не знанія на-зубокъ ни на что ненужныхъ мелочей.&lt;!--
--&gt;|&lt;!--
--&gt;
{{перенос2|вся|кий}} выдающийся учёный по истории или мамематике легко сможет, если захочет, получить учёную степень. Доктор же медицины, если его экспромтом поставить через пять лет
снова на экзамен, должен будет лишиться своей степени; с другой стороны, ни один выдающийся врач не сможет без долгой подготовки сдать экзамена на учёную степень, — разве только экзаменаторы, во внимание к его заслугам, отнесутся к нему «снисходительно», т. е. будут требовать от него действительного понимания медицины, а не знания назубок ни на что не нужных мелочей.}}

&lt;section end=&quot;s3&quot;/&gt;
&lt;section begin=&quot;s4&quot;/&gt;
{{ВАР|{{heading|5|{{R|4}}.}}
Выпускные экзамены кончились. Насъ пригласили въ актовую залу; мы подписали врачебную клятву и получили дипломы. Въ дипломахъ этихъ, украшенныхъ государственнымъ гербомъ и большою университетскою печатью, удостовѣрялось, что мы съ успѣхомъ сдали всѣ испытанія, какъ теоретическія, такъ и практическія, и что медицинскій факультетъ призналъ насъ достойными степени лѣкаря, «со всѣми правами и преимуществами, сопряженными по закону съ этимъ званіемъ».

Съ тяжелымъ и нерадостнымъ чувствомъ покидалъ я нашу alma mater. То, что̀ въ теченіе послѣдняго курса я начиналъ сознавать все яснѣе, теперь встало предо мной во всей своей наготѣ: я, обладающій какими-то отрывочными, совершенно неусвоенными и непереваренными знаніями, привыкшій только смотрѣть и слушать, а отнюдь не дѣйствовать, не знающій, какъ подступиться къ больному, я — врачъ, къ которому больные станутъ обращаться за помощью! Да что̀ буду я въ состояніи дать имъ?.. Всѣ мои товарищи испытывали то же самое, что̀ я. Мы съ горькою завистью смотрѣли на тѣхъ счастливцевъ, которые были оставлены ординаторами при клиникахъ: они могли продолжать учиться, имъ предстояло работать не на свой страхъ, а подъ руководствомъ опытныхъ и умѣлыхъ профессоровъ. Мы же, всѣ остальные, — мы должны были итти въ жизнь самостоятельными врачами, не только съ «правами и преимуществами», но и съ обязанностями, «сопряженными по закону съ этимъ званіемъ»…

Нѣкоторымъ изъ моихъ товарищей посчастливилось попасть въ больницы; другіе поступили въ земство; третьимъ, въ томъ числѣ и мнѣ, пристроиться никуда не удалось, и намъ осталось одно — попытаться жить частной практикой.

Я поселился въ небольшомъ губернскомъ городѣ средней Россіи. Пріѣхалъ я туда въ исключительно-благопріятный {{перенос|мо|ментъ}}&lt;!--
--&gt;|&lt;!--
--&gt;
{{heading|5|{{R|4}}.}}
Выпускные экзамены кончились. Нас пригласили в актовую залу; мы подписали врачебную клятву и получили дипломы. В дипломах этих, украшенных государственным гербом и большою университетскою печатью, удостоверялось, что мы с успехом сдали все испытания, как теоретические, так и практические, и что медицинский факультет признал нас достойными степени лекаря, «со всеми правами и преимуществами, сопряжёнными по закону с этим званием».

С тяжёлым и нерадостным чувством покидал я нашу alma mater. То, что в течение последнего курса я начинал сознавать всё яснее, теперь встало предо мной во всей своей наготе: я, обладающий какими-то отрывочными, совершенно неусвоенными и непереваренными знаниями, привыкший только смотреть и слушать, а отнюдь не действовать, не знающий, как подступиться к больному, я — врач, к которому больные станут обращаться за помощью! Да что буду я в состоянии дать им?.. Все мои товарищи испытывали то же самое, что я. Мы с горькою завистью смотрели на тех счастливцев, которые были оставлены ординаторами при клиниках: они могли продолжать учиться, им предстояло работать не на свой страх, а под руководством опытных и умелых профессоров. Мы же, все остальные, — мы должны были идти в жизнь самостоятельными врачами, не только с «правами и преимуществами», но и с обязанностями, «сопряжёнными по закону с этим званием»…

Некоторым из моих товарищей посчастливилось попасть в больницы; другие поступили в земство; третьим, в том числе и мне, пристроиться никуда не удалось, и нам осталось одно — попытаться жить частной практикой.

Я поселился в небольшом губернском городе средней России. Приехал я туда в исключительно-благоприятный {{перенос|мо|мент}}}}&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>0w5kuunnjy5s601vnh2ehrf1wvxybpd</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:ПСС В. В. Вересаева (1913) том 1.pdf/199</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1231195</id>
    <revision>
      <id>5756037</id>
      <timestamp>2026-10-08T22:40:00Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Lanhiaze</username>
        <id>23205</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5756037</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="8875" sha1="mtayj5l68zt9yrha0myppqnsxntdvlm" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;Lanhiaze&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;
&lt;center&gt;— 197 —&lt;/center&gt;&lt;/noinclude&gt;{{ВАР|{{перенос2|мо|ментъ}}: незадолго передъ тѣмъ умеръ жившій на окраинѣ города врачъ, имѣвшій довольно большую практику. Я нанялъ квартиру въ той же мѣстности, вывѣсилъ на дверяхъ дощечку:
«докторъ такой-то», и сталъ ждать больныхъ.

Я ждалъ ихъ — и въ то же время больше всего боялся именно того, чтобы они не явились. Каждый звонокъ заставлялъ испуганно биться мое сердце, и я съ облегченіемъ вздыхалъ, узнавъ, что звонился не больной. Сумѣю ли я поставить діагнозъ, сумѣю ли назначить лѣченіе? Знанія мои были далеко не настолько прочны, чтобы я чувствовалъ себя способнымъ пользоваться ими экспромптомъ. Хорошо, если у больного окажется такая болѣзнь, при которой можно будетъ ждать: тогда я пропишу что-нибудь безразличное и потомъ справлюсь дома, что̀ въ данномъ случаѣ слѣдуетъ дѣлать. Но если меня позовутъ къ больному, которому нужна немедленная помощь? Вѣдь къ такимъ-то именно больнымъ начинающихъ врачей обыкновенно и зовутъ… Что̀ я тогда стану дѣлать?

Есть книга д‑ра Луи Блау: «Діагностика и терапія при угрожающихъ опасностью болѣзненныхъ симптомахъ». Я купилъ эту книгу и всю ее проконспектировалъ въ свою записную книжку, дополнивъ конспектъ кое-чѣмъ изъ учебниковъ. Всякая болѣзнь была по симптомамъ подведена мною подъ рубрики, въ такомъ, напримѣръ, родѣ: ''Сильная одышка'', — 1) крупъ, 2) ложный крупъ, 3) отекъ гортани, 4) спазмъ гортани, 5) бронхіальная астма, 6) отекъ легкихъ, 7) крупозная пнеймонія, 8) уремическая астма, 9) плевритъ 10) пнеймотораксъ. При каждой изъ болѣзней были перечислены ея симптомы и указано соотвѣтственное лѣченіе. Этотъ конспектъ сослужилъ мнѣ большую службу, и я долго еще, года два, не могъ обходиться безъ его помощи. Когда меня звали къ больному съ сильною одышкою, я, подъ предлогомъ записи больного, раскрывалъ записную книжку, смотрѣлъ, подъ какую изъ перечисленныхъ болѣзней подходитъ его болѣзнь, и назначалъ соотвѣтственное лѣченіе.

Въ той мѣстности, гдѣ я поселился, по близости врачей не было; понемногу больные стали обращаться ко мнѣ; вскорѣ среди мѣстныхъ обывателей у меня образовалась практика, для начинающаго врача сравнительно недурная.

Между прочимъ, я лѣчилъ жену одного сапожника, женщину лѣтъ тридцати; у нея была дизентерія. Дѣло шло хорошо, и больная уже поправлялась, какъ вдругъ однажды утромъ у нея появились сильнѣйшія боли въ правой сторонѣ живота. Мужъ немедленно побѣжалъ за мною. Я изслѣдовалъ больную: весь животъ былъ при давленіи болѣзненъ, область же печени&lt;!--
--&gt;|&lt;!--
--&gt;
{{перенос2|мо|мент}}: незадолго перед тем умер живший на окраине города врач, имевший довольно большую практику. Я нанял квартиру в той же местности, вывесил на дверях дощечку:
«доктор такой-то», и стал ждать больных.

Я ждал их — и в то же время больше всего боялся именно того, чтобы они не явились. Каждый звонок заставлял испуганно биться моё сердце, и я с облегчением вздыхал, узнав, что звонился не больной. Сумею ли я поставить диагноз, сумею ли назначить лечение? Знания мои были далеко не настолько прочны, чтобы я чувствовал себя способным пользоваться ими экспромтом. Хорошо, если у больного окажется такая болезнь, при которой можно будет ждать: тогда я пропишу что-нибудь безразличное и потом справлюсь дома, что в данном случае следует делать. Но если меня позовут к больному, которому нужна немедленная помощь? Ведь к таким-то именно больным начинающих врачей обыкновенно и зовут… Что я тогда стану делать?

Есть книга д‑ра Луи Блау: «Диагностика и терапия при угрожающих опасностью болезненных симптомах». Я купил эту книгу и всю её проконспектировал в свою записную книжку, дополнив конспект кое-чем из учебников. Всякая болезнь была по симптомам подведена мною под рубрики, в таком, например, роде: ''Сильная одышка'', — 1) круп, 2) ложный круп, 3) отёк гортани, 4) спазм гортани, 5) бронхиальная астма, 6) отёк лёгких, 7) крупозная пнеймония, 8) уремическая астма, 9) плеврит 10) пнеймоторакс. При каждой из болезней были перечислены её симптомы и указано соответственное лечение. Этот конспект сослужил мне большую службу, и я долго ещё, года два, не мог обходиться без его помощи. Когда меня звали к больному с сильною одышкою, я, под предлогом записи больного, раскрывал записную книжку, смотрел, под какую из перечисленных болезней подходит его болезнь, и назначал соответственное лечение.

В той местности, где я поселился, поблизости врачей не было; понемногу больные стали обращаться ко мне; вскоре среди местных обывателей у меня образовалась практика, для начинающего врача сравнительно недурная.

Между прочим, я лечил жену одного сапожника, женщину лет тридцати; у неё была дизентерия. Дело шло хорошо, и больная уже поправлялась, как вдруг однажды утром у неё появились сильнейшие боли в правой стороне живота. Муж немедленно побежал за мною. Я исследовал больную: весь живот был при давлении болезнен, область же печени}}&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>mtayj5l68zt9yrha0myppqnsxntdvlm</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:ПСС В. В. Вересаева (1913) том 1.pdf/200</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1231196</id>
    <revision>
      <id>5756038</id>
      <timestamp>2026-10-08T22:49:04Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Lanhiaze</username>
        <id>23205</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5756038</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="8504" sha1="bdxtxhcq7a0ctwmrso2nywjhj99ddc3" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;Lanhiaze&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;
&lt;center&gt;— 198 —&lt;/center&gt;&lt;/noinclude&gt;{{ВАР|была болѣзненна до того, что до нея нельзя было дотронуться; желудокъ, легкія и сердце находились въ порядкѣ, температура была нормальна. Что̀ это могло быть? Я перебиралъ въ
памяти всевозможныя заболѣванія печени и не могъ остановиться ни на одномъ; всего естественнѣе было поставить новое заболѣваніе въ связь съ существовавшею уже болѣзнью; при дизентеріи иногда встрѣчаются нарывы печени; но противъ нарыва говорила нормальная температура. Впрыснувъ больной морфій, я ушелъ въ полномъ недоумѣніи. Къ вечеру температура съ потрясающимъ ознобомъ поднялась до 40°, у больной появилась легкая одышка, а боли въ печени стали еще сильнѣе. Теперь для меня не было сомнѣнія: какъ слѣдствіе дизентеріи, у больной образуется нарывъ печени; опухшая печень давитъ на легкое, и этимъ объясняется одышка. Я былъ очень доволенъ тонкостью своего діагноза.

Но разъ у больной нарывъ печени, то необходима операція (въ клиникѣ это такъ легко сказать!). Я сталъ уговаривать мужа помѣстить жену въ больницу; я говорилъ ему, что положеніе крайне серьезно, что у больной — нарывъ во внутренностяхъ, и что, если онъ вскроется въ брюшную полость, то смерть неминуема. Мужъ долго колебался, но наконецъ внялъ моимъ убѣжденіямъ и свезъ жену въ больницу.

Черезъ два дня я пошелъ справиться о состояніи больной. Прихожу въ больницу, вызываю палатнаго ординатора. Оказывается, у моей больной… ''крупозное воспаленіе легкихъ!'' Я не вѣрилъ ушамъ. Ординаторъ провелъ меня въ палату и показалъ больную… Я вспомнилъ, что даже не догадался спросить ее о кашлѣ, даже не изслѣдовалъ вторично ея легкихъ, такъ я обрадовался ознобу, и такъ ясно показался онъ мнѣ говорящимъ за мой діагнозъ; правда, мнѣ приходила въ голову мысль, что легкія не мѣшало бы изслѣдовать еще разъ; но больная такъ кричала при каждомъ движеніи, что я прямо не рѣшался поднять ее, чтобы какъ слѣдуетъ выслушать.

— Но вѣдь у нея сильно болѣзненны печень и весь животъ, — въ смущеніи сказалъ я.

— Да, печень немного болѣзненна, — отвѣтилъ врачъ: — хотя болѣе болѣзненна правая плевра.

— Да и весь животъ болѣзненъ.

Я чуть дотронулся до ея живота, — больная вскрикнула. Ординаторъ вступилъ съ нею въ разговоръ, сталъ разспрашивать, какъ она провела ночь, и постепенно всю руку погрузилъ въ ея животъ, такъ что больная даже не замѣтила.

— Ну-ка, матушка, сядь, — сказалъ онъ.

— Охъ, не могу!&lt;!--
--&gt;|&lt;!--
--&gt;
была болезненна до того, что до неё нельзя было дотронуться; желудок, лёгкие и сердце находились в порядке, температура была нормальна. Что это могло быть? Я перебирал в
памяти всевозможные заболевания печени и не мог остановиться ни на одном; всего естественнее было поставить новое заболевание в связь с существовавшею уже болезнью; при дизентерии иногда встречаются нарывы печени; но против нарыва говорила нормальная температура. Впрыснув больной морфий, я ушёл в полном недоумении. К вечеру температура с потрясающим ознобом поднялась до 40°, у больной появилась лёгкая одышка, а боли в печени стали ещё сильнее. Теперь для меня не было сомнения: как следствие дизентерии, у больной образуется нарыв печени; опухшая печень давит на лёгкое, и этим объясняется одышка. Я был очень доволен тонкостью своего диагноза.

Но раз у больной нарыв печени, то необходима операция (в клинике это так легко сказать!). Я стал уговаривать мужа поместить жену в больницу; я говорил ему, что положение крайне серьёзно, что у больной — нарыв во внутренностях, и что, если он вскроется в брюшную полость, то смерть неминуема. Муж долго колебался, но наконец внял моим убеждениям и свёз жену в больницу.

Через два дня я пошёл справиться о состоянии больной. Прихожу в больницу, вызываю палатного ординатора. Оказывается, у моей больной… ''крупозное воспаление лёгких!'' Я не верил ушам. Ординатор провёл меня в палату и показал больную… Я вспомнил, что даже не догадался спросить её о кашле, даже не исследовал вторично её лёгких, так я обрадовался ознобу, и так ясно показался он мне говорящим за мой диагноз; правда, мне приходила в голову мысль, что лёгкие не мешало бы исследовать ещё раз; но больная так кричала при каждом движении, что я прямо не решался поднять её, чтобы как следует выслушать.

— Но ведь у неё сильно болезненны печень и весь живот, — в смущении сказал я.

— Да, печень немного болезненна, — ответил врач, — хотя более болезненна правая плевра.

— Да и весь живот болезнен.

Я чуть дотронулся до её живота, — больная вскрикнула. Ординатор вступил с нею в разговор, стал расспрашивать, как она провела ночь, и постепенно всю руку погрузил в её живот, так что больная даже не заметила.

— Ну-ка, матушка, сядь, — сказал он.

— Ох, не могу!}}&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>bdxtxhcq7a0ctwmrso2nywjhj99ddc3</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:ПСС В. В. Вересаева (1913) том 1.pdf/201</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1231197</id>
    <revision>
      <id>5756039</id>
      <timestamp>2026-10-08T22:59:41Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Lanhiaze</username>
        <id>23205</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5756039</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="8762" sha1="qv2n6tjw6jlojvqecfi5bzhlxj1y37s" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;Lanhiaze&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;
&lt;center&gt;— 199 —&lt;/center&gt;&lt;/noinclude&gt;{{ВАР|{{nop}}
— Ну-ну, пустяки! Садись!

И она сѣла. И ее можно было выстукать, выслушать, и я увидѣлъ типическую крупозную пнеймонію, типичнѣе которой ничего не могло быть…

Какъ могъ я такъ поверхностно и небрежно произвести изслѣдованіе? Вѣдь необходимо каждаго больного, на что бы онъ ни жаловался, изслѣдовать съ головы до ногъ, — это намъ не уставали твердить всѣ наши профессора. Да, они намъ твердили это достаточно, и на экзаменѣ я сумѣлъ бы привести массу примѣровъ, самымъ неопровержимымъ образомъ доказывающихъ необходимость слѣдовать этому правилу. Но теорія — одно, а практика — другое: на дѣлѣ мнѣ было прямо смѣшно начать изслѣдовать носъ, глаза и пятки у больного, который жаловался, напримѣръ, на разстройство желудка. Правила, подобныя указанному, усваиваются лишь однимъ путемъ, — когда не теорія, а собственный опытъ заставитъ почувствовать и сознать всю ихъ практическую важность. Собственный же опытъ былъ намъ въ клиникахъ совершенно недоступенъ.

Характерно также то, что въ своемъ распознаваніи я остановился на самой рѣдкой изъ всѣхъ болѣзней, которыя можно было предположить. И въ моей практикѣ это было не единичнымъ случаемъ: кишечныя колики я принималъ за начинающійся перитонитъ; гдѣ былъ геморрой, я открывалъ ракъ прямой кишки, и т. п. Я былъ очень мало знакомъ съ обыкновенными болѣзнями, — мнѣ прежде всего приходила въ голову мысль о видѣнныхъ мною въ клиникахъ самыхъ тяжелыхъ, рѣдкихъ и «интересныхъ» случаяхъ.

Тѣмъ не менѣе при распознаваніи болѣзней я все-таки еще хоть сколько-нибудь могъ чувствовать подъ ногами почву: діагнозы ставились въ клиникахъ на нашихъ глазахъ, и если сами мы принимали въ ихъ постановкѣ очень незначительное участіе, то, по крайней мѣрѣ, ''видѣли'' достаточно. Но что̀ было для меня ужъ совершенно невѣдомою областью, это — теченіе болѣзней и дѣйствіе на нихъ различныхъ лѣчебныхъ средствъ; съ тѣмъ и другимъ я былъ знакомъ исключительно изъ книгъ; если одного и того же больного за время его болѣзни намъ демонстрировали четыре-пять разъ, то это было ужъ хорошо. Въ теченіе всего моего студенчества систематически слѣдить за ходомъ болѣзни я имѣлъ возможность только у тѣхъ десяти-пятнадцати больныхъ, при которыхъ состоялъ кураторомъ; а это все равно, что ничего.

Однажды, мѣсяца черезъ два послѣ начала моей практики, я получилъ приглашеніе пріѣхать къ женѣ одного суконнаго фабриканта; это былъ первый случай, когда меня позвали въ&lt;!--
--&gt;|&lt;!--
--&gt;
{{nop}}
— Ну-ну, пустяки! Садись!

И она села. И её можно было выстукать, выслушать, и я увидел типическую крупозную пнеймонию, типичнее которой ничего не могло быть…

Как мог я так поверхностно и небрежно произвести исследование? Ведь необходимо каждого больного, на что бы он ни жаловался, исследовать с головы до ног, — это нам не уставали твердить все наши профессора. Да, они нам твердили это достаточно, и на экзамене я сумел бы привести массу примеров, самым неопровержимым образом доказывающих необходимость следовать этому правилу. Но теория — одно, а практика — другое: на деле мне было прямо смешно начать исследовать нос, глаза и пятки у больного, который жаловался, например, на расстройство желудка. Правила, подобные указанному, усваиваются лишь одним путём, — когда не теория, а собственный опыт заставит почувствовать и сознать всю их практическую важность. Собственный же опыт был нам в клиниках совершенно недоступен.

Характерно также то, что в своём распознавании я остановился на самой редкой из всех болезней, которые можно было предположить. И в моей практике это было не единичным случаем: кишечные колики я принимал за начинающийся перитонит; где был геморрой, я открывал рак прямой кишки, и т. п. Я был очень мало знаком с обыкновенными болезнями, — мне прежде всего приходила в голову мысль о виденных мною в клиниках самых тяжёлых, редких и «интересных» случаях.

Тем не менее при распознавании болезней я всё-таки ещё хоть сколько-нибудь мог чувствовать под ногами почву: диагнозы ставились в клиниках на наших глазах, и если сами мы принимали в их постановке очень незначительное участие, то, по крайней мере, ''видели'' достаточно. Но что было для меня уж совершенно неведомою областью, это — течение болезней и действие на них различных лечебных средств; с тем и другим я был знаком исключительно из книг; если одного и того же больного за время его болезни нам демонстрировали четыре-пять раз, то это было уж хорошо. В течение всего моего студенчества систематически следить за ходом болезни я имел возможность только у тех десяти-пятнадцати больных, при которых состоял куратором; а это всё равно, что ничего.

Однажды, месяца через два после начала моей практики, я получил приглашение приехать к жене одного суконного фабриканта; это был первый случай, когда меня позвали в}}&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>qv2n6tjw6jlojvqecfi5bzhlxj1y37s</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:ПСС В. В. Вересаева (1913) том 1.pdf/202</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1231198</id>
    <revision>
      <id>5756040</id>
      <timestamp>2026-10-08T23:08:33Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Lanhiaze</username>
        <id>23205</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5756040</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="8392" sha1="ft5s7y1psonvol4ya3pnq1ksuljx1ld" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;Lanhiaze&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;
&lt;center&gt;— 200 —&lt;/center&gt;&lt;/noinclude&gt;{{ВАР|богатый домъ: до того времени практика моя ограничивалась ремесленниками, мелкими торговцами, офицерскими вдовами и т. п.

— Вы, докторъ, давно кончили курсъ? — былъ первый вопросъ, съ которымъ ко мнѣ обратилась больная, — молодая и интеллигентная дама лѣтъ подъ тридцать.

Мнѣ очень хотѣлось сказать: «два года», но было неловко, и я сказалъ правду.

— Ну, вотъ, я очень рада! — удовлетворенно произнесла больная. — Вы, значитъ, стоите на высотѣ науки; откровенно говоря, я гораздо больше вѣрю молодымъ врачамъ, чѣмъ всѣмъ этимъ «извѣстностямъ»: тѣ все перезабыли и только стараются гипнотизировать насъ своею извѣстностью.

У больной оказался острый сочленовный ревматизмъ, какъ разъ такая болѣзнь, противъ которой медицина имѣетъ вѣрное, специфическое средство въ видѣ салициловой кислоты. Для начала практики нельзя было желать случая, болѣе благопріятнаго.

— Долго, докторъ, протянется ея болѣзнь? — спросилъ меня въ передней мужъ больной.

— Нѣ-ѣтъ, — отвѣтилъ я. — Теперь съ каждымъ днемъ боли будутъ меньше, состояніе будетъ улучшаться. Только слѣдите за тѣмъ, чтобъ лѣкарство принималось аккуратно.

Черезъ два дня я получилъ отъ него записку: «Милостивый государь! Женѣ моей не только не стало лучше, но ей совсѣмъ плохо. Будьте добры пріѣхать».

Я пріѣхалъ. У больной раньше были поражены правое колѣно и лѣвая ступня; теперь къ этому присоединились боли въ лѣвомъ плечевомъ суставѣ и лѣвомъ колѣнѣ. Больная встрѣтила меня холоднымъ и враждебнымъ взглядомъ.

— Вотъ, докторъ, вы говорили, что скоро все пройдет, — сказала она. — У меня вовсе не проходитъ, а, напротивъ, становится все хуже. Такія страшныя боли, — Господи! Я и не думала, что возможны такія страданія!

Воть тебѣ и салициловый натръ, — специфическое средство… Я молча сталъ снимать вату съ пораженныхъ суставовъ, смазанныхъ мазью изъ хлороформа и вазелина.

— Что̀ это, мазь ли пахнетъ мертвечиной, или ужъ я начинаю заживо разлагаться? — ворчала больная. — Умирать, такъ умирать, мнѣ все равно, но только почему это такъ мучительно?

— Полноте, сударыня, ну можно ли такъ падать духомъ! — сказалъ я. — Тутъ никакой и рѣчи не можетъ быть о смерти, — скоро вы будете совершенно здоровы.

— Ну да, вы мнѣ это говорите для того, чтобы меня утѣшить… А долго я, въ такомъ случаѣ, буду еще мучиться?&lt;!--
--&gt;|&lt;!--
--&gt;
богатый дом: до того времени практика моя ограничивалась ремесленниками, мелкими торговцами, офицерскими вдовами и т. п.

— Вы, доктор, давно кончили курс? — был первый вопрос, с которым ко мне обратилась больная, — молодая и интеллигентная дама лет под тридцать.

Мне очень хотелось сказать: «два года», но было неловко, и я сказал правду.

— Ну, вот, я очень рада! — удовлетворённо произнесла больная. — Вы, значит, стоите на высоте науки; откровенно говоря, я гораздо больше верю молодым врачам, чем всем этим «известностям»: те всё перезабыли и только стараются гипнотизировать нас своею известностью.

У больной оказался острый сочленовный ревматизм, как раз такая болезнь, против которой медицина имеет верное, специфическое средство в виде салициловой кислоты. Для начала практики нельзя было желать случая, более благоприятного.

— Долго, доктор, протянется её болезнь? — спросил меня в передней муж больной.

— Не-ет, — ответил я. — Теперь с каждым днём боли будут меньше, состояние будет улучшаться. Только следите за тем, чтоб лекарство принималось аккуратно.

Через два дня я получил от него записку: «Милостивый государь! Жене моей не только не стало лучше, но ей совсем плохо. Будьте добры приехать».

Я приехал. У больной раньше были поражены правое колено и левая ступня; теперь к этому присоединились боли в левом плечевом суставе и левом колене. Больная встретила меня холодным и враждебным взглядом.

— Вот, доктор, вы говорили, что скоро всё пройдёт, — сказала она. — У меня вовсе не проходит, а, напротив, становится всё хуже. Такие страшные боли, — Господи! Я и не думала, что возможны такие страдания!

Воть тебе и салициловый натр, — специфическое средство… Я молча стал снимать вату с поражённых суставов, смазанных мазью из хлороформа и вазелина.

— Что это, мазь ли пахнет мертвечиной, или уж я начинаю заживо разлагаться? — ворчала больная. — Умирать, так умирать, мне всё равно, но только почему это так мучительно?

— Полноте, сударыня, ну можно ли так падать духом! — сказал я. — Тут никакой и речи не может быть о смерти, — скоро вы будете совершенно здоровы.

— Ну да, вы мне это говорите для того, чтобы меня утешить… А долго я, в таком случае, буду ещё мучиться?}}&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>ft5s7y1psonvol4ya3pnq1ksuljx1ld</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:ПСС В. В. Вересаева (1913) том 1.pdf/203</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1231199</id>
    <revision>
      <id>5756041</id>
      <timestamp>2026-10-08T23:18:01Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Lanhiaze</username>
        <id>23205</id>
      </contributor>
      <comment>/* Вычитана */</comment>
      <origin>5756041</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="7520" sha1="9nkmxi74cgui655wd5i1dras05atz4v" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;Lanhiaze&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;
&lt;center&gt;— 201 —&lt;/center&gt;&lt;/noinclude&gt;{{ВАР|{{nop}}
Я далъ неопредѣленный отвѣтъ и обѣщался прійти завтра.

Назавтра боли значительно уменьшились, температура опустилась, больная смотрѣла бодро и весело. Она горячо пожала мнѣ руку.

— Ну, кажется, наконецъ начинаю поправляться! — сказала она. — Ужъ надоѣла же я вамъ, докторъ, — признайтесь! Такая нетерпѣливая, просто срамъ! Ужъ меня мужъ и то стыдитъ… Скажите, теперь можно надѣяться, что пойдет на выздоровленіе?

— Безусловно!.. Вы хотѣли, чтобы салициловый натръ подѣйствовалъ моментально, — это невозможно. Такъ быстро, какъ вы желали, онъ не дѣйствуетъ, но зато дѣйствуетъ вѣрно. Только пока, во всякомъ случаѣ, продолжайте еще принимать его.

— Я очень потѣю отъ него, — ночью пришлось смѣнить три рубашки.

— А звону въ ушахъ нѣтъ?

— Нѣтъ.

— Въ такомъ случаѣ продолжайте, если не хотите, чтобъ процессъ снова обострился.

— Ой, нѣтъ, нѣтъ, не хочу! — засмѣялась она. — Лучше готова смѣнить хоть десять рубашекъ.

Пріѣзжаю на слѣдующій день, вхожу къ больной. Она даже не пошевельнулась при моемъ приходѣ; наконецъ неохотно повернула ко мнѣ голову; лицо ея спалось, подъ глазами были синіе круги.

— А у меня, докторъ, боли появились въ правомъ плечѣ! — медленно произнесла она, съ ненавистью глядя на меня. — Всю ночь не могла заснуть отъ боли, хотя очень аккуратно принимала вашу салицилку. Для васъ это, не правда ли, очень неожиданно?

Увы, совершенно вѣрно! Для меня это было очень неожиданно… Я, можетъ-быть, поступилъ легкомысленно, обѣщавъ съ самаго начала быстрое излѣченіе: учебники мои оговаривались, что иногда салициловый натръ остается при ревматизмѣ недѣйствительнымъ; но чтобъ, разъ начавшись, дѣйствіе его ни съ того ни съ сего способно было прекратиться, — этого я совершенно не предполагалъ. Книги не могли излагать дѣла иначе, какъ схематически, но могъ ли и я, руководствовавшійся исключительно книгами, быть не схематичнымъ?

При прощаніи меня больше не просили приходить. Какъ это ни было для меня оскорбительно, но въ душѣ я былъ радъ, что отдѣлался отъ своей паціентки: измучила она меня чрезвычайно.&lt;!--
--&gt;|&lt;!--
--&gt;
{{nop}}
Я дал неопределённый ответ и обещался прийти завтра.

Назавтра боли значительно уменьшились, температура опустилась, больная смотрела бодро и весело. Она горячо пожала мне руку.

— Ну, кажется, наконец начинаю поправляться! — сказала она. — Уж надоела же я вам, доктор, — признайтесь! Такая нетерпеливая, просто срам! Уж меня муж и то стыдит… Скажите, теперь можно надеяться, что пойдёт на выздоровление?

— Безусловно!.. Вы хотели, чтобы салициловый натр подействовал моментально, — это невозможно. Так быстро, как вы желали, он не действует, но зато действует верно. Только пока, во всяком случае, продолжайте ещё принимать его.

— Я очень потею от него, — ночью пришлось сменить три рубашки.

— А звону в ушах нет?

— Нет.

— В таком случае продолжайте, если не хотите, чтоб процесс снова обострился.

— Ой, нет, нет, не хочу! — засмеялась она. — Лучше готова сменить хоть десять рубашек.

Приезжаю на следующий день, вхожу к больной. Она даже не пошевельнулась при моём приходе; наконец неохотно повернула ко мне голову; лицо её спалось, под глазами были синие круги.

— А у меня, доктор, боли появились в правом плече! — медленно произнесла она, с ненавистью глядя на меня. — Всю ночь не могла заснуть от боли, хотя очень аккуратно принимала вашу салицилку. Для вас это, не правда ли, очень неожиданно?

Увы, совершенно верно! Для меня это было очень неожиданно… Я, может быть, поступил легкомысленно, обещав с самого начала быстрое излечение: учебники мои оговаривались, что иногда салициловый натр остаётся при ревматизме недействительным; но чтоб, раз начавшись, действие его ни с того ни с сего способно было прекратиться, — этого я совершенно не предполагал. Книги не могли излагать дела иначе, как схематически, но мог ли и я, руководствовавшийся исключительно книгами, быть не схематичным?

При прощании меня больше не просили приходить. Как это ни было для меня оскорбительно, но в душе я был рад, что отделался от своей пациентки: измучила она меня чрезвычайно.}}&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>9nkmxi74cgui655wd5i1dras05atz4v</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Давно ли, безумный и праздный (Минаев)/Песни и поэмы 1867 (ДО)</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1231200</id>
    <revision>
      <id>5756048</id>
      <timestamp>2026-10-09T04:08:57Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Sergey kudryavtsev</username>
        <id>265</id>
      </contributor>
      <comment>Новая: «{{Отексте |КАЧЕСТВО=75% |АВТОР=[[Дмитрий Дмитриевич Минаев|Дмитрій Дмитріевичъ Минаевъ]] (1835—1889) |НАЗВАНИЕ=«Давно ли, безумный и праздный…» |ИЗЦИКЛА=Альбомъ свѣтской дамы, составленный изъ произведеній русскихъ поэтовъ |ИЗСБОРНИКА=Пѣсни и поэмы |СОДЕРЖАНИЕ=  |ДАТАС...»</comment>
      <origin>5756048</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="2274" sha1="pdvhiv80ps6aj67js42rfjl3g31wxhi" xml:space="preserve">{{Отексте
|КАЧЕСТВО=75%
|АВТОР=[[Дмитрий Дмитриевич Минаев|Дмитрій Дмитріевичъ Минаевъ]] (1835—1889)
|НАЗВАНИЕ=«Давно ли, безумный и праздный…»
|ИЗЦИКЛА=Альбомъ свѣтской дамы, составленный изъ произведеній русскихъ поэтовъ
|ИЗСБОРНИКА=Пѣсни и поэмы
|СОДЕРЖАНИЕ= 
|ДАТАСОЗДАНИЯ=
|ДАТАПУБЛИКАЦИИ=1867
|ИСТОЧНИК={{книга|заглавие=Пѣсни и поэмы Д.&amp;nbsp;Д.&amp;nbsp;Минаева|место=СПб.|издательство=Типографія Министерства удѣловъ|год=1867|страницы={{РГБ|01003577978|246|234—235}}}} 
|ДРУГОЕ=
|ОГЛАВЛЕНИЕ=
|ПРЕДЫДУЩИЙ=[[Мы встретились с вами на бале (Минаев)/Песни и поэмы 1867 (ДО)|«Мы встрѣтились съ вами на балѣ…»]]
|СЛЕДУЮЩИЙ=
|ЛИЦЕНЗИЯ=PD-old
|НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ=
}}

{{poem-on}}&lt;poem&gt;
Давно ли, безумный и праздный,
Я съ вами по лѣсу бродилъ,
И онъ насъ росою алмазной
Съ вѣтвей изумрудныхъ кропилъ.
{{№|5}}Вчера я прочелъ „Положенье“,
Въ прихожей послышался стукъ:
Семенъ,&amp;nbsp;— каково положенье!
Сервизъ мой сронилъ на сундукъ.
Уснулъ я&amp;nbsp;— и сонъ неотвязный
{{№|10}}Меня въ {{опечатка2|туже|ту же}} рощу унесъ,
И сосны росою алмазной
Сверкали, какъ брызгами слезъ.
&lt;/poem&gt;{{poem-off|[[Афанасий Афанасьевич Фет|А.&amp;nbsp;Фетъ]]}}

[[Категория:Поэзия Дмитрия Дмитриевича Минаева]]
[[Категория:Русская поэзия]]
[[Категория:Стихотворения]]
[[Категория:Литература 1867 года]]
[[Категория:Пародии]]
[[Категория:Афанасий Афанасьевич Фет]]</text>
      <sha1>pdvhiv80ps6aj67js42rfjl3g31wxhi</sha1>
    </revision>
    <revision>
      <id>5756050</id>
      <parentid>5756048</parentid>
      <timestamp>2026-10-09T04:10:51Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Sergey kudryavtsev</username>
        <id>265</id>
      </contributor>
      <origin>5756050</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="2275" sha1="0g3lu2f8ctpxo3co4okvvug9rooijps" xml:space="preserve">{{Отексте
|КАЧЕСТВО=100%
|АВТОР=[[Дмитрий Дмитриевич Минаев|Дмитрій Дмитріевичъ Минаевъ]] (1835—1889)
|НАЗВАНИЕ=«Давно ли, безумный и праздный…»
|ИЗЦИКЛА=Альбомъ свѣтской дамы, составленный изъ произведеній русскихъ поэтовъ
|ИЗСБОРНИКА=Пѣсни и поэмы
|СОДЕРЖАНИЕ= 
|ДАТАСОЗДАНИЯ=
|ДАТАПУБЛИКАЦИИ=1867
|ИСТОЧНИК={{книга|заглавие=Пѣсни и поэмы Д.&amp;nbsp;Д.&amp;nbsp;Минаева|место=СПб.|издательство=Типографія Министерства удѣловъ|год=1867|страницы={{РГБ|01003577978|246|234—235}}}} 
|ДРУГОЕ=
|ОГЛАВЛЕНИЕ=
|ПРЕДЫДУЩИЙ=[[Мы встретились с вами на бале (Минаев)/Песни и поэмы 1867 (ДО)|«Мы встрѣтились съ вами на балѣ…»]]
|СЛЕДУЮЩИЙ=
|ЛИЦЕНЗИЯ=PD-old
|НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ=
}}

{{poem-on}}&lt;poem&gt;
Давно ли, безумный и праздный,
Я съ вами по лѣсу бродилъ,
И онъ насъ росою алмазной
Съ вѣтвей изумрудныхъ кропилъ.
{{№|5}}Вчера я прочелъ „Положенье“,
Въ прихожей послышался стукъ:
Семенъ,&amp;nbsp;— каково положенье!
Сервизъ мой сронилъ на сундукъ.
Уснулъ я&amp;nbsp;— и сонъ неотвязный
{{№|10}}Меня въ {{опечатка2|туже|ту же}} рощу унесъ,
И сосны росою алмазной
Сверкали, какъ брызгами слезъ.
&lt;/poem&gt;{{poem-off|[[Афанасий Афанасьевич Фет|А.&amp;nbsp;Фетъ]]}}

[[Категория:Поэзия Дмитрия Дмитриевича Минаева]]
[[Категория:Русская поэзия]]
[[Категория:Стихотворения]]
[[Категория:Литература 1867 года]]
[[Категория:Пародии]]
[[Категория:Афанасий Афанасьевич Фет]]</text>
      <sha1>0g3lu2f8ctpxo3co4okvvug9rooijps</sha1>
    </revision>
    <revision>
      <id>5756052</id>
      <parentid>5756050</parentid>
      <timestamp>2026-10-09T04:14:33Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Sergey kudryavtsev</username>
        <id>265</id>
      </contributor>
      <origin>5756052</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="2509" sha1="lhbhfgc7k9x4ze8vyyxz70kq86yn35z" xml:space="preserve">{{Отексте
|КАЧЕСТВО=100%
|АВТОР=[[Дмитрий Дмитриевич Минаев|Дмитрій Дмитріевичъ Минаевъ]] (1835—1889)
|НАЗВАНИЕ=«Давно ли, безумный и праздный…»
|ИЗЦИКЛА=Альбомъ свѣтской дамы, составленный изъ произведеній русскихъ поэтовъ
|ИЗСБОРНИКА=Пѣсни и поэмы
|СОДЕРЖАНИЕ= 
|ДАТАСОЗДАНИЯ=
|ДАТАПУБЛИКАЦИИ=1867
|ИСТОЧНИК={{книга|заглавие=Пѣсни и поэмы Д.&amp;nbsp;Д.&amp;nbsp;Минаева|место=СПб.|издательство=Типографія Министерства удѣловъ|год=1867|страницы={{РГБ|01003577978|246|234—235}}}} 
|ДРУГОЕ=Пародія на стихотвореніе [[Афанасий Афанасьевич Фет|Фета]] [[Давно ль под волшебные звуки (Фет)|«Давно ль подъ волшебные звуки…»]]
|ОГЛАВЛЕНИЕ=
|ПРЕДЫДУЩИЙ=[[Мы встретились с вами на бале (Минаев)/Песни и поэмы 1867 (ДО)|«Мы встрѣтились съ вами на балѣ…»]]
|СЛЕДУЮЩИЙ=
|ЛИЦЕНЗИЯ=PD-old
|НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ=
}}

{{poem-on}}&lt;poem&gt;
Давно ли, безумный и праздный,
Я съ вами по лѣсу бродилъ,
И онъ насъ росою алмазной
Съ вѣтвей изумрудныхъ кропилъ.
{{№|5}}Вчера я прочелъ „Положенье“,
Въ прихожей послышался стукъ:
Семенъ,&amp;nbsp;— каково положенье!
Сервизъ мой сронилъ на сундукъ.
Уснулъ я&amp;nbsp;— и сонъ неотвязный
{{№|10}}Меня въ {{опечатка2|туже|ту же}} рощу унесъ,
И сосны росою алмазной
Сверкали, какъ брызгами слезъ.
&lt;/poem&gt;{{poem-off|[[Афанасий Афанасьевич Фет|А.&amp;nbsp;Фетъ]]}}

[[Категория:Поэзия Дмитрия Дмитриевича Минаева]]
[[Категория:Русская поэзия]]
[[Категория:Стихотворения]]
[[Категория:Литература 1867 года]]
[[Категория:Пародии]]
[[Категория:Афанасий Афанасьевич Фет]]</text>
      <sha1>lhbhfgc7k9x4ze8vyyxz70kq86yn35z</sha1>
    </revision>
    <revision>
      <id>5756056</id>
      <parentid>5756052</parentid>
      <timestamp>2026-10-09T04:22:21Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Sergey kudryavtsev</username>
        <id>265</id>
      </contributor>
      <origin>5756056</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="2558" sha1="kmm92e170g29ltt79y38zfsshl8862n" xml:space="preserve">{{Отексте
|КАЧЕСТВО=100%
|АВТОР=[[Дмитрий Дмитриевич Минаев|Дмитрій Дмитріевичъ Минаевъ]] (1835—1889)
|НАЗВАНИЕ=«Давно ли, безумный и праздный…»
|ИЗЦИКЛА=Альбомъ свѣтской дамы, составленный изъ произведеній русскихъ поэтовъ
|ИЗСБОРНИКА=Пѣсни и поэмы
|СОДЕРЖАНИЕ= 
|ДАТАСОЗДАНИЯ=
|ДАТАПУБЛИКАЦИИ=1867
|ИСТОЧНИК={{книга|заглавие=Пѣсни и поэмы Д.&amp;nbsp;Д.&amp;nbsp;Минаева|место=СПб.|издательство=Типографія Министерства удѣловъ|год=1867|страницы={{РГБ|01003577978|246|234—235}}}} 
|ДРУГОЕ=Пародія на стихотвореніе [[Афанасий Афанасьевич Фет|Фета]] [[Давно ль под волшебные звуки (Фет)|«Давно ль подъ волшебные звуки…»]]
|ОГЛАВЛЕНИЕ=
|ПРЕДЫДУЩИЙ=[[Мы встретились с вами на бале (Минаев)/Песни и поэмы 1867 (ДО)|«Мы встрѣтились съ вами на балѣ…»]]
|СЛЕДУЮЩИЙ=
|ЛИЦЕНЗИЯ=PD-old
|НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ=
}}

{{poem-on}}&lt;poem&gt;
Давно ли, безумный и праздный,
Я съ вами по лѣсу бродилъ,
И онъ насъ росою алмазной
Съ вѣтвей изумрудныхъ кропилъ.
{{№|5}}Вчера я прочелъ „Положенье“,
Въ прихожей послышался стукъ:
Семенъ,&amp;nbsp;— каково положенье!
Сервизъ мой сронилъ на сундукъ.
Уснулъ я&amp;nbsp;— и сонъ неотвязный
{{№|10}}Меня въ {{опечатка2|туже|ту же}} рощу унесъ,
И сосны росою алмазной
Сверкали, какъ брызгами слезъ.
&lt;/poem&gt;{{poem-off|[[Афанасий Афанасьевич Фет|А.&amp;nbsp;Фетъ]]}}

[[Категория:Поэзия Дмитрия Дмитриевича Минаева]]
[[Категория:Русская поэзия]]
[[Категория:Стихотворения]]
[[Категория:Литература 1867 года]]
[[Категория:Пародии]]
[[Категория:Пародии на произведения Афанасия Афанасьевича Фета]]</text>
      <sha1>kmm92e170g29ltt79y38zfsshl8862n</sha1>
    </revision>
    <revision>
      <id>5756057</id>
      <parentid>5756056</parentid>
      <timestamp>2026-10-09T04:22:37Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Sergey kudryavtsev</username>
        <id>265</id>
      </contributor>
      <origin>5756057</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="2520" sha1="cu71br24qj40exz53xzkxyc8tg1r7be" xml:space="preserve">{{Отексте
|КАЧЕСТВО=100%
|АВТОР=[[Дмитрий Дмитриевич Минаев|Дмитрій Дмитріевичъ Минаевъ]] (1835—1889)
|НАЗВАНИЕ=«Давно ли, безумный и праздный…»
|ИЗЦИКЛА=Альбомъ свѣтской дамы, составленный изъ произведеній русскихъ поэтовъ
|ИЗСБОРНИКА=Пѣсни и поэмы
|СОДЕРЖАНИЕ= 
|ДАТАСОЗДАНИЯ=
|ДАТАПУБЛИКАЦИИ=1867
|ИСТОЧНИК={{книга|заглавие=Пѣсни и поэмы Д.&amp;nbsp;Д.&amp;nbsp;Минаева|место=СПб.|издательство=Типографія Министерства удѣловъ|год=1867|страницы={{РГБ|01003577978|246|234—235}}}} 
|ДРУГОЕ=Пародія на стихотвореніе [[Афанасий Афанасьевич Фет|Фета]] [[Давно ль под волшебные звуки (Фет)|«Давно ль подъ волшебные звуки…»]]
|ОГЛАВЛЕНИЕ=
|ПРЕДЫДУЩИЙ=[[Мы встретились с вами на бале (Минаев)/Песни и поэмы 1867 (ДО)|«Мы встрѣтились съ вами на балѣ…»]]
|СЛЕДУЮЩИЙ=
|ЛИЦЕНЗИЯ=PD-old
|НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ=
}}

{{poem-on}}&lt;poem&gt;
Давно ли, безумный и праздный,
Я съ вами по лѣсу бродилъ,
И онъ насъ росою алмазной
Съ вѣтвей изумрудныхъ кропилъ.
{{№|5}}Вчера я прочелъ „Положенье“,
Въ прихожей послышался стукъ:
Семенъ,&amp;nbsp;— каково положенье!
Сервизъ мой сронилъ на сундукъ.
Уснулъ я&amp;nbsp;— и сонъ неотвязный
{{№|10}}Меня въ {{опечатка2|туже|ту же}} рощу унесъ,
И сосны росою алмазной
Сверкали, какъ брызгами слезъ.
&lt;/poem&gt;{{poem-off|[[Афанасий Афанасьевич Фет|А.&amp;nbsp;Фетъ]]}}

[[Категория:Поэзия Дмитрия Дмитриевича Минаева]]
[[Категория:Русская поэзия]]
[[Категория:Стихотворения]]
[[Категория:Литература 1867 года]]
[[Категория:Пародии на произведения Афанасия Афанасьевича Фета]]</text>
      <sha1>cu71br24qj40exz53xzkxyc8tg1r7be</sha1>
    </revision>
    <revision>
      <id>5756066</id>
      <parentid>5756057</parentid>
      <timestamp>2026-10-09T05:22:22Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Sergey kudryavtsev</username>
        <id>265</id>
      </contributor>
      <origin>5756066</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="2690" sha1="9kqm358cuu6twspzylz62jfcd54i6rj" xml:space="preserve">{{Отексте
|КАЧЕСТВО=100%
|АВТОР=[[Дмитрий Дмитриевич Минаев|Дмитрій Дмитріевичъ Минаевъ]] (1835—1889)
|НАЗВАНИЕ=«Давно ли, безумный и праздный…»
|ИЗЦИКЛА=Альбомъ свѣтской дамы, составленный изъ произведеній русскихъ поэтовъ
|ИЗСБОРНИКА=Пѣсни и поэмы
|СОДЕРЖАНИЕ= 
|ДАТАСОЗДАНИЯ=
|ДАТАПУБЛИКАЦИИ=1867
|ИСТОЧНИК={{книга|заглавие=Пѣсни и поэмы Д.&amp;nbsp;Д.&amp;nbsp;Минаева|место=СПб.|издательство=Типографія Министерства удѣловъ|год=1867|страницы={{РГБ|01003577978|246|234—235}}}} 
|ДРУГОЕ=Пародія на стихотвореніе [[Афанасий Афанасьевич Фет|Фета]] [[Давно ль под волшебные звуки (Фет)|«Давно ль подъ волшебные звуки…»]]
|ОГЛАВЛЕНИЕ=
|ПРЕДЫДУЩИЙ=[[Мы встретились с вами на бале (Минаев)/Песни и поэмы 1867 (ДО)|«Мы встрѣтились съ вами на балѣ…»]]
|СЛЕДУЮЩИЙ=[[Итальянских певцов-теноров (Минаев)/Песни и поэмы 1867 (ДО)|«Итальянскихъ пѣвцовъ-теноровъ…»]]
|ЛИЦЕНЗИЯ=PD-old
|НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ=
}}

{{poem-on}}&lt;poem&gt;
Давно ли, безумный и праздный,
Я съ вами по лѣсу бродилъ,
И онъ насъ росою алмазной
Съ вѣтвей изумрудныхъ кропилъ.
{{№|5}}Вчера я прочелъ „Положенье“,
Въ прихожей послышался стукъ:
Семенъ,&amp;nbsp;— каково положенье!
Сервизъ мой сронилъ на сундукъ.
Уснулъ я&amp;nbsp;— и сонъ неотвязный
{{№|10}}Меня въ {{опечатка2|туже|ту же}} рощу унесъ,
И сосны росою алмазной
Сверкали, какъ брызгами слезъ.
&lt;/poem&gt;{{poem-off|[[Афанасий Афанасьевич Фет|А.&amp;nbsp;Фетъ]]}}

[[Категория:Поэзия Дмитрия Дмитриевича Минаева]]
[[Категория:Русская поэзия]]
[[Категория:Стихотворения]]
[[Категория:Литература 1867 года]]
[[Категория:Пародии на произведения Афанасия Афанасьевича Фета]]</text>
      <sha1>9kqm358cuu6twspzylz62jfcd54i6rj</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Давно ли, безумный и праздный (Минаев)</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1231201</id>
    <redirect title="Давно ли, безумный и праздный (Минаев)/Песни и поэмы 1867 (ДО)" />
    <revision>
      <id>5756049</id>
      <timestamp>2026-10-09T04:09:47Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Sergey kudryavtsev</username>
        <id>265</id>
      </contributor>
      <comment>Перенаправление на [[Давно ли, безумный и праздный (Минаев)/Песни и поэмы 1867 (ДО)]]</comment>
      <origin>5756049</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="141" sha1="3vxajyxlfmc5ory0uikejyxykujggs5" xml:space="preserve">#перенаправление [[Давно ли, безумный и праздный (Минаев)/Песни и поэмы 1867 (ДО)]]</text>
      <sha1>3vxajyxlfmc5ory0uikejyxykujggs5</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Декрет об отделении церкви от государства и школы от церкви (Безбожник; 1938)</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1231202</id>
    <revision>
      <id>5756063</id>
      <timestamp>2026-10-09T04:45:16Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Wlbw68</username>
        <id>37914</id>
      </contributor>
      <comment>Новая: «{{Отексте | НЕТ_АВТОРА  = | НАЗВАНИЕ              = Декрет об отделении церкви от государства и школы от церкви | ЧАСТЬ                 =  | ПОДЗАГОЛОВОК          =  | ИЗЦИКЛА               =  | ИЗСБОРНИКА            =  | СОДЕРЖАНИЕ            =  | ДАТАСОЗДАНИЯ          =  | ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1938 | ПЕРВАЯПУБЛИКАЦ...»</comment>
      <origin>5756063</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="12226" sha1="rg3vziaq9g6oyd164urfsrhgh586dv9" xml:space="preserve">{{Отексте
| НЕТ_АВТОРА  =
| НАЗВАНИЕ              = Декрет об отделении церкви от государства и школы от церкви
| ЧАСТЬ                 = 
| ПОДЗАГОЛОВОК          = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1938
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 
| ЯЗЫКОРИГИНАЛА         = 
| НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА     = 
| ПОДЗАГОЛОВОКОРИГИНАЛА = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИОРИГИНАЛА = 
| ПЕРЕВОДЧИК            = &lt;!-- Для отображения заполните ЯЗЫКОРИГИНАЛА --&gt;
| ИСТОЧНИК              = [https://eb.pl.spb.ru/pdfviewer.html?file=/static/pdf/musrelig/mrelig_bb_1938.pdf#1 Безбожник : 1938, № 1-12 : Ежемесячный журнал Центрального и Московского областного советов Союза воинствующих безбожников . - Москва : ОГИЗ - Государственное антирелигиозное издательство , 1938 . - 229 с. С. 10 (Безбожник : 1938, № 1, С. 6)]
| ДРУГОЕ                = 
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = &lt;!-- оценка по 4-балльной шкале --&gt;
| ЛИЦЕНЗИЯ              = 
| СТИЛЬ                 = text
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ        = 
}}

== Декрет об отделении церкви от государства и школы от церкви ==

20 лет назад, 23 января 1918 г., был опубликован [[Декрет о свободе совести, церковных и религиозных обществах|декрет об отделении церкви от государства и школы от церкви]]. Наш гениальный учитель и вождь В. И. Ленин лично редактировал этот замечательный документ и подписал его. 

Декрет от 23 января 1918 г. установил свободу совести и провозгласил отделение церкви от государства. Всем гражданам было дано право исповедывать любую религию или не исповедывать никакой. Государственные и общественные организации были освобождены от выполнения религиозных обрядов и церемоний. Религиозным обществам было дано право исполнять свои обряды при условии не нарушать общественного порядка и не посягать на права других граждан. Декрет отменил религиозную клятву. Школа отделялась от церкви и запрещалось преподавать религиозное учение во всех школах. Все религиозные общества лишались государственных субсидий и прав юридических лиц. Они не могли владеть собственностью, устанавливать налог на верующих, а их имущество закон объявил народным достоянием.

К последнему пункту декрета рукою Ленина сделано добавление:

«Здания и предметы, предназначенные специально для богослужебных целей, отдаются по особым постановлениям местной или центральной государственной власти в бесплатное пользование соответственных религиозных обществ».

Закон об отделении церкви от государства имел огромное значение. Была уничтожена многовековая связь церкви с государственным аппаратом.

Широкие массы трудящихся  и лучшие представители интеллигенции приветствовали издание закона, как новое завоевание социалистической революции.

&lt;center&gt;***&lt;/center&gt;

Декрет был опубликован в те дни, когда религиозные организации по указке белогвардейцев и иностранных разведок вели напряженную борьбу против пролетарской диктатуры. Как-раз накануне издания закона черносотенец и погромщик патриарх Тихон вместе со своей сворой распространял послание, объявлявшее проклятие советской власти.

22 января 1918 г. на церковном соборе, этом штабе церковных контрреволюционеров и мракобесов, поп Востоков открыто требовал восстановления романовской монархии. Его клеветнические заявления, монархические вопли и антисемитские выкрики собор встретил с одобреньем. 

На следующем заседании собора, 25 января 1918 г., по предложению новгородского архиепископа Арсения была создана особая комиссия для выработки текста антисоветского послания. В ее состав вошли заядлые мракобесы и враги трудящихся: проф. С. Н. Булгаков, кадет П. И. Астров, присяжный поверенный Н. Д. Кузнецов, князь E. Н. Трубецкой и несколько попов. На этом же собрании был утвержден текст [[Соборное постановление по поводу декрета совета народных комиссаров об отделении Церкви от государства/ДО|соборного постановления о декрете]]. Церковная свора характеризовала закон как результат «сатанинского умысла» и заявляла, что всякое участие в проведении декрета в жизнь повлечет за собой церковные кары.

27 января 1918 г. организаторы церковной белогвардейщины выпу-стили [[Воззвание священного Собора к православному народу по поводу декрета народных комиссаров о свободе совести/ДО|воззвания к верующим по поводу декрета]]. Гнусная клевета по адресу советской власти сопровождалась контрреволюционными призывами и требованием «пролить свою кровь» в борьбе против пролетарской диктатуры. Собор обещал белогвардейцам, что им поможет Христос, богородица и «все воинства небесные».

Церковники во многих местах начали создавать контрреволюционные группировки. Под видом крестных ходов церковники устраивали антисоветские демонстрации. Духовенство распространяло контрреволюционную литературу, разжигало фанатизм, участвовало в антисоветских заговорах, помогало капиталистам, помещикам, кулакам, офицерам и иностранным шпионам организовывать восстания против советской власти.

20 лет прошло с тех пор, как совершились все эти события. Эти годы дали проверку тех положений, которые выражены в декрете от 23 января 1918 г.

Уже в 1920 г. Народный комиссариат юстиции в докладе VIII Всероссийскому съезду советов отмечал некоторые итоги огромной работы по проведению в жизнь декрета об отделении церкви от государства. У церковников было изъято 7 150 миллионов рублей, крестьяне получили около 3 миллионов га прежних церковных земель, было национализировано у монастырей 84 завода, 436 молочных ферм, 602 скотных двора, 1112 доходных домов, 704 гостиниц и подворий, 311 пасек, 277 больниц и приютов. На территории монастырей, этих очагов мракобесия и обмана, советская власть организовала сотни музеев, здравниц, школ, домов ребенка. родильных приютов. Были созданы многие сотни научных  и лечебных учреждений. Выполнение декрета сопровождалось огромной разъяснительной работой, показавшей массам трудящихся истинное реакционное значение религии.

Товарищ Сталин, объясняя значение советских законов, в 1927 г. говорил:

«Законодательство страны таково,что каждый гражданин имеет право исповедывать любую религию. Это дело совести каждого. Именно поэтому и  произвели мы отделение церкви от государства. Но, проведя отделение церкви от государства и провозгласив свободу вероисповедания, мы вместе с тем сохранили за каждым гражданином право бороться путем убеждения, путем пропаганды и агитации против той или иной религии, против всякой религии» («Вопросы ленинизма». Стр.  192).

Сталинская Конституция в статье 124 подводит итог завоеваниям социалистической революции в вопросе о свободе совести, продолжает выполнять указания великого Ленина—гениального кормчего советского государства, творца декрета об отделении церкви от государства и школы от церкви.


[[Категория:Отделение церкви от государства в России]]</text>
      <sha1>rg3vziaq9g6oyd164urfsrhgh586dv9</sha1>
    </revision>
    <revision>
      <id>5756065</id>
      <parentid>5756063</parentid>
      <timestamp>2026-10-09T04:51:45Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Wlbw68</username>
        <id>37914</id>
      </contributor>
      <comment>оформление</comment>
      <origin>5756065</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="12213" sha1="b7kwklkjsgs2bhi3kbvalss2vvsm6sx" xml:space="preserve">{{Отексте
| НЕТ_АВТОРА  =
| НАЗВАНИЕ              = Декрет об отделении церкви от государства и школы от церкви
| ЧАСТЬ                 = 
| ПОДЗАГОЛОВОК          = 
| ИЗЦИКЛА               = 
| ИЗСБОРНИКА            = 
| СОДЕРЖАНИЕ            = 
| ДАТАСОЗДАНИЯ          = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИ        = 1938
| ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ      = 
| ЯЗЫКОРИГИНАЛА         = 
| НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА     = 
| ПОДЗАГОЛОВОКОРИГИНАЛА = 
| ДАТАПУБЛИКАЦИИОРИГИНАЛА = 
| ПЕРЕВОДЧИК            = &lt;!-- Для отображения заполните ЯЗЫКОРИГИНАЛА --&gt;
| ИСТОЧНИК              = [https://eb.pl.spb.ru/pdfviewer.html?file=/static/pdf/musrelig/mrelig_bb_1938.pdf#1 Безбожник : 1938, № 1-12 : Ежемесячный журнал Центрального и Московского областного советов Союза воинствующих безбожников . - Москва : ОГИЗ - Государственное антирелигиозное издательство , 1938 . - 229 с. С. 10 (Безбожник : 1938, № 1, С. 6)]
| ДРУГОЕ                = 
| ВИКИПЕДИЯ             = 
| ВИКИДАННЫЕ            = &lt;!-- id элемента темы --&gt;
| ОГЛАВЛЕНИЕ            = 
| ПРЕДЫДУЩИЙ            = 
| СЛЕДУЮЩИЙ             = 
| КАЧЕСТВО              = &lt;!-- оценка по 4-балльной шкале --&gt;
| ЛИЦЕНЗИЯ              = 
| СТИЛЬ                 = text
| НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ       = 
| ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ        = 
}}

== Декрет об отделении церкви от государства и школы от церкви ==

20 лет назад, 23 января 1918 г., был опубликован [[Декрет о свободе совести, церковных и религиозных обществах|декрет об отделении церкви от государства и школы от церкви]]. Наш гениальный учитель и вождь В. И. Ленин лично редактировал этот замечательный документ и подписал его. 

Декрет от 23 января 1918 г. установил свободу совести и провозгласил отделение церкви от государства. Всем гражданам было дано право исповедывать любую религию или не исповедывать никакой. Государственные и общественные организации были освобождены от выполнения религиозных обрядов и церемоний. Религиозным обществам было дано право исполнять свои обряды при условии не нарушать общественного порядка и не посягать на права других граждан. Декрет отменил религиозную клятву. Школа отделялась от церкви и запрещалось преподавать религиозное учение во всех школах. Все религиозные общества лишались государственных субсидий и прав юридических лиц. Они не могли владеть собственностью, устанавливать налог на верующих, а их имущество закон объявил народным достоянием.

К последнему пункту декрета рукою Ленина сделано добавление:

«Здания и предметы, предназначенные специально для богослужебных целей, отдаются по особым постановлениям местной или центральной государственной власти в бесплатное пользование соответственных религиозных обществ».

Закон об отделении церкви от государства имел огромное значение. Была уничтожена многовековая связь церкви с государственным аппаратом.

Широкие массы трудящихся  и лучшие представители интеллигенции приветствовали издание закона, как новое завоевание социалистической революции.

{{3*d}}

Декрет был опубликован в те дни, когда религиозные организации по указке белогвардейцев и иностранных разведок вели напряженную борьбу против пролетарской диктатуры. Как-раз накануне издания закона черносотенец и погромщик патриарх Тихон вместе со своей сворой распространял послание, объявлявшее проклятие советской власти.

22 января 1918 г. на церковном соборе, этом штабе церковных контрреволюционеров и мракобесов, поп Востоков открыто требовал восстановления романовской монархии. Его клеветнические заявления, монархические вопли и антисемитские выкрики собор встретил с одобреньем. 

На следующем заседании собора, 25 января 1918 г., по предложению новгородского архиепископа Арсения была создана особая комиссия для выработки текста антисоветского послания. В ее состав вошли заядлые мракобесы и враги трудящихся: проф. С. Н. Булгаков, кадет П. И. Астров, присяжный поверенный Н. Д. Кузнецов, князь E. Н. Трубецкой и несколько попов. На этом же собрании был утвержден текст [[Соборное постановление по поводу декрета совета народных комиссаров об отделении Церкви от государства/ДО|соборного постановления о декрете]]. Церковная свора характеризовала закон как результат «сатанинского умысла» и заявляла, что всякое участие в проведении декрета в жизнь повлечет за собой церковные кары.

27 января 1918 г. организаторы церковной белогвардейщины выпу-стили [[Воззвание священного Собора к православному народу по поводу декрета народных комиссаров о свободе совести/ДО|воззвания к верующим по поводу декрета]]. Гнусная клевета по адресу советской власти сопровождалась контрреволюционными призывами и требованием «пролить свою кровь» в борьбе против пролетарской диктатуры. Собор обещал белогвардейцам, что им поможет Христос, богородица и «все воинства небесные».

Церковники во многих местах начали создавать контрреволюционные группировки. Под видом крестных ходов церковники устраивали антисоветские демонстрации. Духовенство распространяло контрреволюционную литературу, разжигало фанатизм, участвовало в антисоветских заговорах, помогало капиталистам, помещикам, кулакам, офицерам и иностранным шпионам организовывать восстания против советской власти.

20 лет прошло с тех пор, как совершились все эти события. Эти годы дали проверку тех положений, которые выражены в декрете от 23 января 1918 г.

Уже в 1920 г. Народный комиссариат юстиции в докладе VIII Всероссийскому съезду советов отмечал некоторые итоги огромной работы по проведению в жизнь декрета об отделении церкви от государства. У церковников было изъято 7 150 миллионов рублей, крестьяне получили около 3 миллионов га прежних церковных земель, было национализировано у монастырей 84 завода, 436 молочных ферм, 602 скотных двора, 1112 доходных домов, 704 гостиниц и подворий, 311 пасек, 277 больниц и приютов. На территории монастырей, этих очагов мракобесия и обмана, советская власть организовала сотни музеев, здравниц, школ, домов ребенка. родильных приютов. Были созданы многие сотни научных  и лечебных учреждений. Выполнение декрета сопровождалось огромной разъяснительной работой, показавшей массам трудящихся истинное реакционное значение религии.

Товарищ Сталин, объясняя значение советских законов, в 1927 г. говорил:

«Законодательство страны таково,что каждый гражданин имеет право исповедывать любую религию. Это дело совести каждого. Именно поэтому и  произвели мы отделение церкви от государства. Но, проведя отделение церкви от государства и провозгласив свободу вероисповедания, мы вместе с тем сохранили за каждым гражданином право бороться путем убеждения, путем пропаганды и агитации против той или иной религии, против всякой религии» («Вопросы ленинизма». Стр.  192).

Сталинская Конституция в статье 124 подводит итог завоеваниям социалистической революции в вопросе о свободе совести, продолжает выполнять указания великого Ленина—гениального кормчего советского государства, творца декрета об отделении церкви от государства и школы от церкви.


[[Категория:Отделение церкви от государства в России]]</text>
      <sha1>b7kwklkjsgs2bhi3kbvalss2vvsm6sx</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Итальянских певцов-теноров (Минаев)/Песни и поэмы 1867 (ДО)</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1231203</id>
    <revision>
      <id>5756067</id>
      <timestamp>2026-10-09T05:28:40Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Sergey kudryavtsev</username>
        <id>265</id>
      </contributor>
      <comment>Новая: «{{Отексте |КАЧЕСТВО=75% |АВТОР=[[Дмитрий Дмитриевич Минаев|Дмитрій Дмитріевичъ Минаевъ]] (1835—1889) |НАЗВАНИЕ=«Итальянскихъ пѣвцовъ-теноровъ…» |ИЗЦИКЛА=Альбомъ свѣтской дамы, составленный изъ произведеній русскихъ поэтовъ |ИЗСБОРНИКА=Пѣсни и поэмы |СОДЕРЖАНИЕ=  |ДАТ...»</comment>
      <origin>5756067</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="2205" sha1="ljmzmnhkkh2ul57c7waw7bzsttqpiqm" xml:space="preserve">{{Отексте
|КАЧЕСТВО=75%
|АВТОР=[[Дмитрий Дмитриевич Минаев|Дмитрій Дмитріевичъ Минаевъ]] (1835—1889)
|НАЗВАНИЕ=«Итальянскихъ пѣвцовъ-теноровъ…»
|ИЗЦИКЛА=Альбомъ свѣтской дамы, составленный изъ произведеній русскихъ поэтовъ
|ИЗСБОРНИКА=Пѣсни и поэмы
|СОДЕРЖАНИЕ= 
|ДАТАСОЗДАНИЯ=
|ДАТАПУБЛИКАЦИИ=1867
|ИСТОЧНИК={{книга|заглавие=Пѣсни и поэмы Д.&amp;nbsp;Д.&amp;nbsp;Минаева|место=СПб.|издательство=Типографія Министерства удѣловъ|год=1867|страницы={{РГБ|01003577978|247|235}}}} 
|ДРУГОЕ=Пародія
|ОГЛАВЛЕНИЕ=
|ПРЕДЫДУЩИЙ=
|СЛЕДУЮЩИЙ=
|ЛИЦЕНЗИЯ=PD-old
|НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ=
}}

{{poem-on}}&lt;poem&gt;
Итальянскихъ пѣвцовъ-теноровъ
Я не слушаю съ их примадоннами,
Но, закутавшись въ плащъ, подъ колоннами,
Я съ цвѣтами, въ природу влюбленными,
{{№|5}}Чую музыку вѣчныхъ міровъ.
Уловить этихъ звуковъ нельзя,
Выраженье для нихъ не придумано:
Слаще гимновъ Россини и Шумана
Льется музыка, въ душу скользя.
{{№|10}}Вѣчный врагъ театральныхъ кулисъ,
Сидя въ полѣ съ аѳинскою лирою,
Я поющимъ мирамъ аплодирую,
Восклицая неистово: bis!
&lt;/poem&gt;{{poem-off|[[Николай Фёдорович Щербина|Н.&amp;nbsp;Щербина]]}}

[[Категория:Поэзия Дмитрия Дмитриевича Минаева]]
[[Категория:Русская поэзия]]
[[Категория:Стихотворения]]
[[Категория:Литература 1867 года]]
[[Категория:Пародии]]
[[Категория:Николай Фёдорович Щербина]]</text>
      <sha1>ljmzmnhkkh2ul57c7waw7bzsttqpiqm</sha1>
    </revision>
    <revision>
      <id>5756068</id>
      <parentid>5756067</parentid>
      <timestamp>2026-10-09T05:29:35Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Sergey kudryavtsev</username>
        <id>265</id>
      </contributor>
      <origin>5756068</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="2217" sha1="70tvv2xszddiuq26i1ylur76u7vqjy6" xml:space="preserve">{{Отексте
|КАЧЕСТВО=75%
|АВТОР=[[Дмитрий Дмитриевич Минаев|Дмитрій Дмитріевичъ Минаевъ]] (1835—1889)
|НАЗВАНИЕ=«Итальянскихъ пѣвцовъ-теноровъ…»
|ИЗЦИКЛА=Альбомъ свѣтской дамы, составленный изъ произведеній русскихъ поэтовъ
|ИЗСБОРНИКА=Пѣсни и поэмы
|СОДЕРЖАНИЕ= 
|ДАТАСОЗДАНИЯ=
|ДАТАПУБЛИКАЦИИ=1867
|ИСТОЧНИК={{книга|заглавие=Пѣсни и поэмы Д.&amp;nbsp;Д.&amp;nbsp;Минаева|место=СПб.|издательство=Типографія Министерства удѣловъ|год=1867|страницы={{РГБ|01003577978|247|235}}}} 
|ДРУГОЕ=Пародія
|ОГЛАВЛЕНИЕ=
|ПРЕДЫДУЩИЙ=
|СЛЕДУЮЩИЙ=
|ЛИЦЕНЗИЯ=PD-old
|НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ=
}}

{{poem-on}}&lt;poem&gt;
Итальянскихъ пѣвцовъ-теноровъ
Я не слушаю съ их примадоннами,
Но, закутавшись въ плащъ, подъ колоннами,
Я съ цвѣтами, въ природу влюбленными,
{{№|5}}Чую музыку вѣчныхъ міровъ.
Уловить этихъ звуковъ нельзя,
Выраженье для нихъ не придумано:
Слаще гимновъ Россини и Шумана
Льется музыка, въ душу скользя.
{{№|10}}Вѣчный врагъ театральныхъ кулисъ,
Сидя въ полѣ съ аѳинскою лирою,
Я поющимъ мирамъ аплодирую,
Восклицая неистово: {{lang|it|bis}}!
&lt;/poem&gt;{{poem-off|[[Николай Фёдорович Щербина|Н.&amp;nbsp;Щербина]]}}

[[Категория:Поэзия Дмитрия Дмитриевича Минаева]]
[[Категория:Русская поэзия]]
[[Категория:Стихотворения]]
[[Категория:Литература 1867 года]]
[[Категория:Пародии]]
[[Категория:Николай Фёдорович Щербина]]</text>
      <sha1>70tvv2xszddiuq26i1ylur76u7vqjy6</sha1>
    </revision>
    <revision>
      <id>5756069</id>
      <parentid>5756068</parentid>
      <timestamp>2026-10-09T05:30:12Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Sergey kudryavtsev</username>
        <id>265</id>
      </contributor>
      <origin>5756069</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="2387" sha1="e15gp8ph8yugnwcahm8n4hx2ti5s357" xml:space="preserve">{{Отексте
|КАЧЕСТВО=75%
|АВТОР=[[Дмитрий Дмитриевич Минаев|Дмитрій Дмитріевичъ Минаевъ]] (1835—1889)
|НАЗВАНИЕ=«Итальянскихъ пѣвцовъ-теноровъ…»
|ИЗЦИКЛА=Альбомъ свѣтской дамы, составленный изъ произведеній русскихъ поэтовъ
|ИЗСБОРНИКА=Пѣсни и поэмы
|СОДЕРЖАНИЕ= 
|ДАТАСОЗДАНИЯ=
|ДАТАПУБЛИКАЦИИ=1867
|ИСТОЧНИК={{книга|заглавие=Пѣсни и поэмы Д.&amp;nbsp;Д.&amp;nbsp;Минаева|место=СПб.|издательство=Типографія Министерства удѣловъ|год=1867|страницы={{РГБ|01003577978|247|235}}}} 
|ДРУГОЕ=Пародія
|ОГЛАВЛЕНИЕ=
|ПРЕДЫДУЩИЙ=[[Давно ли, безумный и праздный (Минаев)/Песни и поэмы 1867 (ДО)|«Давно ли, безумный и праздный…»]]
|СЛЕДУЮЩИЙ=
|ЛИЦЕНЗИЯ=PD-old
|НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ=
}}

{{poem-on}}&lt;poem&gt;
Итальянскихъ пѣвцовъ-теноровъ
Я не слушаю съ их примадоннами,
Но, закутавшись въ плащъ, подъ колоннами,
Я съ цвѣтами, въ природу влюбленными,
{{№|5}}Чую музыку вѣчныхъ міровъ.
Уловить этихъ звуковъ нельзя,
Выраженье для нихъ не придумано:
Слаще гимновъ Россини и Шумана
Льется музыка, въ душу скользя.
{{№|10}}Вѣчный врагъ театральныхъ кулисъ,
Сидя въ полѣ съ аѳинскою лирою,
Я поющимъ мирамъ аплодирую,
Восклицая неистово: {{lang|it|bis}}!
&lt;/poem&gt;{{poem-off|[[Николай Фёдорович Щербина|Н.&amp;nbsp;Щербина]]}}

[[Категория:Поэзия Дмитрия Дмитриевича Минаева]]
[[Категория:Русская поэзия]]
[[Категория:Стихотворения]]
[[Категория:Литература 1867 года]]
[[Категория:Пародии]]
[[Категория:Николай Фёдорович Щербина]]</text>
      <sha1>e15gp8ph8yugnwcahm8n4hx2ti5s357</sha1>
    </revision>
    <revision>
      <id>5756072</id>
      <parentid>5756069</parentid>
      <timestamp>2026-10-09T05:37:51Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Sergey kudryavtsev</username>
        <id>265</id>
      </contributor>
      <origin>5756072</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="2835" sha1="0bm96wv7308i8rihxodvuhe78781bl4" xml:space="preserve">{{Отексте
|КАЧЕСТВО=75%
|АВТОР=[[Дмитрий Дмитриевич Минаев|Дмитрій Дмитріевичъ Минаевъ]] (1835—1889)
|НАЗВАНИЕ=«Итальянскихъ пѣвцовъ-теноровъ…»
|ИЗЦИКЛА=Альбомъ свѣтской дамы, составленный изъ произведеній русскихъ поэтовъ
|ИЗСБОРНИКА=Пѣсни и поэмы
|СОДЕРЖАНИЕ= 
|ДАТАСОЗДАНИЯ=
|ДАТАПУБЛИКАЦИИ=1867
|ИСТОЧНИК={{книга|заглавие=Пѣсни и поэмы Д.&amp;nbsp;Д.&amp;nbsp;Минаева|место=СПб.|издательство=Типографія Министерства удѣловъ|год=1867|страницы={{РГБ|01003577978|247|235}}}} 
|ДРУГОЕ=
|ОГЛАВЛЕНИЕ=
|ПРЕДЫДУЩИЙ=[[Давно ли, безумный и праздный (Минаев)/Песни и поэмы 1867 (ДО)|«Давно ли, безумный и праздный…»]]
|СЛЕДУЮЩИЙ=
|ЛИЦЕНЗИЯ=PD-old
|НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ=
}}

{{poem-on}}&lt;poem&gt;
Итальянскихъ пѣвцовъ-теноровъ
Я не слушаю съ их примадоннами,
Но, закутавшись въ плащъ, подъ колоннами,
Я съ цвѣтами, въ природу влюбленными,
{{№|5}}Чую музыку вѣчныхъ міровъ.
Уловить этихъ звуковъ нельзя,
Выраженье для нихъ не придумано:
Слаще гимновъ Россини и Шумана
Льется музыка, въ душу скользя.
{{№|10}}Вѣчный врагъ театральныхъ кулисъ,
Сидя въ полѣ съ аѳинскою лирою,
Я поющимъ мирамъ аплодирую,
Восклицая неистово: {{lang|it|bis}}!
&lt;/poem&gt;{{poem-off|[[Николай Фёдорович Щербина|Н.&amp;nbsp;Щербина]]}}

== Примечания ==
Пародія на излюбленные мотивы Щербины. Ср. въ стихотвореніи «Утро въ горахъ Фокиды»:
&lt;poem class=&quot;verse&quot;&gt;
Говорятъ мнѣ и небо, и воды,
И я музыку слышу природы.
Я въ оркестрѣ міровъ
Слышу голосъ родной,
Полонъ дѣвственныхъ сновъ…
&lt;/poem&gt;

{{примечания}}

[[Категория:Поэзия Дмитрия Дмитриевича Минаева]]
[[Категория:Русская поэзия]]
[[Категория:Стихотворения]]
[[Категория:Литература 1867 года]]
[[Категория:Пародии]]
[[Категория:Николай Фёдорович Щербина]]</text>
      <sha1>0bm96wv7308i8rihxodvuhe78781bl4</sha1>
    </revision>
    <revision>
      <id>5756073</id>
      <parentid>5756072</parentid>
      <timestamp>2026-10-09T05:38:13Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Sergey kudryavtsev</username>
        <id>265</id>
      </contributor>
      <origin>5756073</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="2837" sha1="qksn714qt3xqesgjeslfuoi1ecwfxsx" xml:space="preserve">{{Отексте
|КАЧЕСТВО=75%
|АВТОР=[[Дмитрий Дмитриевич Минаев|Дмитрій Дмитріевичъ Минаевъ]] (1835—1889)
|НАЗВАНИЕ=«Итальянскихъ пѣвцовъ-теноровъ…»
|ИЗЦИКЛА=Альбомъ свѣтской дамы, составленный изъ произведеній русскихъ поэтовъ
|ИЗСБОРНИКА=Пѣсни и поэмы
|СОДЕРЖАНИЕ= 
|ДАТАСОЗДАНИЯ=
|ДАТАПУБЛИКАЦИИ=1867
|ИСТОЧНИК={{книга|заглавие=Пѣсни и поэмы Д.&amp;nbsp;Д.&amp;nbsp;Минаева|место=СПб.|издательство=Типографія Министерства удѣловъ|год=1867|страницы={{РГБ|01003577978|247|235}}}} 
|ДРУГОЕ=
|ОГЛАВЛЕНИЕ=
|ПРЕДЫДУЩИЙ=[[Давно ли, безумный и праздный (Минаев)/Песни и поэмы 1867 (ДО)|«Давно ли, безумный и праздный…»]]
|СЛЕДУЮЩИЙ=
|ЛИЦЕНЗИЯ=PD-old
|НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ=
}}

{{poem-on}}&lt;poem&gt;
Итальянскихъ пѣвцовъ-теноровъ
Я не слушаю съ ихъ примадоннами,
Но, закутавшись въ плащъ, подъ колоннами,
Я съ цвѣтами, въ природу влюбленными,
{{№|5}}Чую музыку вѣчныхъ міровъ.
Уловить этихъ звуковъ нельзя,
Выраженье для нихъ не придумано:
Слаще гимновъ Россини и Шумана
Льется музыка, въ душу скользя.
{{№|10}}Вѣчный врагъ театральныхъ кулисъ,
Сидя въ полѣ съ аѳинскою лирою,
Я поющимъ мирамъ аплодирую,
Восклицая неистово: {{lang|it|bis}}!
&lt;/poem&gt;{{poem-off|[[Николай Фёдорович Щербина|Н.&amp;nbsp;Щербина]]}}

== Примечания ==
Пародія на излюбленные мотивы Щербины. Ср. въ стихотвореніи «Утро въ горахъ Фокиды»:
&lt;poem class=&quot;verse&quot;&gt;
Говорятъ мнѣ и небо, и воды,
И я музыку слышу природы.
Я въ оркестрѣ міровъ
Слышу голосъ родной,
Полонъ дѣвственныхъ сновъ…
&lt;/poem&gt;

{{примечания}}

[[Категория:Поэзия Дмитрия Дмитриевича Минаева]]
[[Категория:Русская поэзия]]
[[Категория:Стихотворения]]
[[Категория:Литература 1867 года]]
[[Категория:Пародии]]
[[Категория:Николай Фёдорович Щербина]]</text>
      <sha1>qksn714qt3xqesgjeslfuoi1ecwfxsx</sha1>
    </revision>
    <revision>
      <id>5756074</id>
      <parentid>5756073</parentid>
      <timestamp>2026-10-09T05:39:31Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Sergey kudryavtsev</username>
        <id>265</id>
      </contributor>
      <origin>5756074</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="2839" sha1="gzlhmx2b0aa43iigkmi6ryj1p9iipua" xml:space="preserve">{{Отексте
|КАЧЕСТВО=100%
|АВТОР=[[Дмитрий Дмитриевич Минаев|Дмитрій Дмитріевичъ Минаевъ]] (1835—1889)
|НАЗВАНИЕ=«Итальянскихъ пѣвцовъ-теноровъ…»
|ИЗЦИКЛА=Альбомъ свѣтской дамы, составленный изъ произведеній русскихъ поэтовъ
|ИЗСБОРНИКА=Пѣсни и поэмы
|СОДЕРЖАНИЕ= 
|ДАТАСОЗДАНИЯ=
|ДАТАПУБЛИКАЦИИ=1867
|ИСТОЧНИК={{книга|заглавие=Пѣсни и поэмы Д.&amp;nbsp;Д.&amp;nbsp;Минаева|место=СПб.|издательство=Типографія Министерства удѣловъ|год=1867|страницы={{РГБ|01003577978|247|235}}}} 
|ДРУГОЕ=
|ОГЛАВЛЕНИЕ=
|ПРЕДЫДУЩИЙ=[[Давно ли, безумный и праздный (Минаев)/Песни и поэмы 1867 (ДО)|«Давно ли, безумный и праздный…»]]
|СЛЕДУЮЩИЙ=
|ЛИЦЕНЗИЯ=PD-old
|НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ=
}}

{{poem-on}}&lt;poem&gt;
Итальянскихъ пѣвцовъ-теноровъ
Я не слушаю съ ихъ примадоннами,
Но, закутавшись въ плащъ, подъ колоннами,
Я съ цвѣтами, въ природу влюбленными,
{{№|5}}Чую музыку вѣчныхъ міровъ.
Уловить этихъ звуковъ нельзя,
Выраженье для нихъ не придумано:
Слаще гимновъ Россини и Шумана
Льется музыка, въ душу скользя.
{{№|10}}Вѣчный врагъ театральныхъ кулисъ,
Сидя въ полѣ съ аѳинскою лирою,
Я поющимъ мирамъ аплодирую,
Восклицая неистово: {{lang|it|bis}}!
&lt;/poem&gt;{{poem-off|[[Николай Фёдорович Щербина|Н.&amp;nbsp;Щербина]]}}

== Примѣчанія. ==
Пародія на излюбленные мотивы Щербины. Ср. въ стихотвореніи «Утро въ горахъ Фокиды»:
&lt;poem class=&quot;verse&quot;&gt;
Говорятъ мнѣ и небо, и воды,
И я музыку слышу природы.
Я въ оркестрѣ міровъ
Слышу голосъ родной,
Полонъ дѣвственныхъ сновъ…
&lt;/poem&gt;

{{примечания}}

[[Категория:Поэзия Дмитрия Дмитриевича Минаева]]
[[Категория:Русская поэзия]]
[[Категория:Стихотворения]]
[[Категория:Литература 1867 года]]
[[Категория:Пародии]]
[[Категория:Николай Фёдорович Щербина]]</text>
      <sha1>gzlhmx2b0aa43iigkmi6ryj1p9iipua</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Итальянских певцов-теноров (Минаев)</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1231204</id>
    <redirect title="Итальянских певцов-теноров (Минаев)/Песни и поэмы 1867 (ДО)" />
    <revision>
      <id>5756070</id>
      <timestamp>2026-10-09T05:31:27Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Sergey kudryavtsev</username>
        <id>265</id>
      </contributor>
      <comment>Перенаправление на [[Итальянских певцов-теноров (Минаев)/Песни и поэмы 1867 (ДО)]]</comment>
      <origin>5756070</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="138" sha1="kwwwj32tkjgxh9c98gfayr2m6zi30w1" xml:space="preserve">#перенаправление [[Итальянских певцов-теноров (Минаев)/Песни и поэмы 1867 (ДО)]]</text>
      <sha1>kwwwj32tkjgxh9c98gfayr2m6zi30w1</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Николаки Омега</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1231205</id>
    <redirect title="Автор:Николай Фёдорович Щербина" />
    <revision>
      <id>5756077</id>
      <timestamp>2026-10-09T05:45:08Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Sergey kudryavtsev</username>
        <id>265</id>
      </contributor>
      <comment>Перенаправление на [[Автор:Николай Фёдорович Щербина]]</comment>
      <origin>5756077</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="168" sha1="1wqw11g4acsyxe51mwkk2t9m6q89u6h" xml:space="preserve">#перенаправление [[Автор:Николай Фёдорович Щербина]]
[[Категория:Псевдонимы|Омега, Николаки]]</text>
      <sha1>1wqw11g4acsyxe51mwkk2t9m6q89u6h</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Коссович К. Четыре статьи из Зендавесты (1861).pdf/143</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1231206</id>
    <revision>
      <id>5756078</id>
      <timestamp>2026-10-09T06:46:00Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>KleverI</username>
        <id>1083</id>
      </contributor>
      <comment>/* Не вычитана */ Новая: «{{ВАР|{{nop}} {{якорь|А̃ад}}{{razr|А̃ад}}, ''{{lang|lat|{{comment|adv.|adverbium (лат.) — наречие}},'' exinde}}, за симъ, послѣ этого, — {{lang|lat|at, vero}}, а, же. ''{{comment|Собств.|Собственно}} {{comment|abl.|ablativus (лат.) — аблатив}} {{comment|мѣстоим.|местоимение}} темы'' а. (''{{comment|Срав.|Сравни}} {{comment|Санскрит.|санскритский}}...»</comment>
      <origin>5756078</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="14557" sha1="tnl2md97x0jha1qg9ylt4vpvhplr3pp" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;1&quot; user=&quot;KleverI&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;&lt;/noinclude&gt;{{ВАР|{{nop}}
{{якорь|А̃ад}}{{razr|А̃ад}}, ''{{lang|lat|{{comment|adv.|adverbium (лат.) — наречие}},'' exinde}}, за симъ, послѣ этого, — {{lang|lat|at, vero}}, а, же. ''{{comment|Собств.|Собственно}} {{comment|abl.|ablativus (лат.) — аблатив}} {{comment|мѣстоим.|местоимение}} темы'' а. (''{{comment|Срав.|Сравни}} {{comment|Санскрит.|санскритский}} {{comment|грам.|грамматический}} {{comment|кор.|корень}}'' а ''и {{comment|вед.|ведический}}'' а̃т). ''Сюда, безъ {{comment|сомн.|сомнения}}, относятся также: {{comment|Санскр.|санскритский}}'' ата, ''{{comment|Лат.|латинский}}'' {{lang|lat|at}}.

{{якорь|А̃кӗрӗнаво̃}}{{razr|{{опечатка|А̃-керӗнаво̃|А̃-кӗрӗнаво̃|О2}}}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Кӗрӗ|кӗрӗ]].

{{якорь|А̃к̔ту̃ири̃м}}{{razr|А̃к̔ту̃ири̃м}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#А̃к̔ту̃ирjа|а̃к̔ту̃ирjа]].

{{якорь|А̃к̔ту̃ирjа}}{{razr|А̃к̔ту̃ирjа}}, ''{{lang|lat|{{comment|adj.|adjectivum (лат.) — имя прилагательное}}, {{comment|acc.|accusativus (лат.) — винительный падеж}} {{comment|f.|femininum (лат.) — женский род}}}}'', а̃к̔ту̃ири̃м, {{lang|lat|qui clara voce enunciatur}}, произносимый въ слухъ.  — ''{{comment|См.|Смотри}}'' I, 14, ''{{comment|adn.|adnotatio (лат.) — примечание}} ''

{{якорь|А̃тар}}{{razr|А̃тар}}, ''{{lang|lat|{{comment|m.|masculinum (лат.) — мужской род}},'' ignis}}, огонь. ''По [[w:Потт, Август Фридрих|Потту]], отъ {{comment|кор.|корня}}'' ад, съѣдать (''аналогически съ'' жр-ать ''и'' жаръ, гор-ѣть). ''Въ {{comment|Санскр.|санскритском}} сохранились только слова производныя:'' ат̔арван, ат̔арjа ''и т.&amp;nbsp;д. {{comment|Срав.|Сравни}} {{comment|Серб.|сербский}}'' {{lang|sr|ва́тра}}, ''{{comment|Греч.|греческий}}'' {{lang|el|αἱζήρ}}, ''{{comment|Лат.|латинский}}'' {{lang|lat|aether}}.

{{якорь|А̃тарӗм}}{{razr|А̃тарӗм}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#А̃тар|а̃тар]].

{{якорь|А̃т̔wjа}}{{razr|А̃т̔wjа}} {{=}} ''{{comment|Санск.|санскритский}}'' А̃птjа, ''{{lang|lat|{{comment|nom.|nominativus (лат.) — именительный падеж}} {{comment|s.|singularis (лат.) — единственное число}}}}'' А̃т̔wjо̃, {{lang|lat|nomen proprium herois}}, {{comment|собств.|собственно}} имя миѳическаго лица.

{{якорь|А̃т̔wjо̃}}{{razr|А̃т̔wjо̃}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#А̃т̔wjа|{{опечатка|А̃т̔вjа|А̃т̔wjа|О1|nocat=}}]].

{{якорь|А̃дӗбаома}}{{razr|А̃-дӗбаома}} ([[#Даб|даб]]), ''{{lang|lat|{{comment|n.|nominativus (лат.) — именительный падеж}} {{comment|pl.|pluralis (лат.) — множественное число}}}}'' [[#А̃дӗбаома̃|а̃дӗбаома̃]], ''{{lang|lat|{{comment|particip.|participium (лат.) — причастие}},'' deceptus}}, обманутый, {{lang|de|der Betrogene}}, ''{{comment|Шп.|Шпигель}} {{comment|Срав.|Сравни}} {{comment|Санскр.|санскритский}}'' дамб̔.

{{якорь|А̃дӗбаома̃}}{{razr|А̃-дӗбаома̃}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#А̃дӗбаома|а̃дӗбаома]].

{{якорь|А̃да̃на}}{{razr|А̃да̃на}} ([[#А̃|а̃]]&amp;thinsp;+&amp;thinsp;[[#Да̃|да̃]]), ''{{lang|lat|{{comment|instr.|instrumentalis (лат.) — инструментальный падеж}} {{comment|pl.|pluralis (лат.) — множественное число}}}}'' [[#А̃да̃на̃ис|а̃да̃на̃ис]], creatio, твореніе, создаваніе.

{{якорь|А̃да̃на̃ис}}{{razr|а̃да̃на̃ис}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#А̃да̃на|а̃да̃на]].

{{якорь|А̃па}}{{razr|А̃па}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Ап|ап]].

{{якорь|А}}{{razr|А̃па-урваире̃}}, ''{{lang|lat|{{comment|nom.|nominativus (лат.) — именительный падеж}} {{comment|comp.|comparativus (лат.) — сравнительная степень}} {{comment|dual.|dualis (лат.) — двойственное число}}}}, съ удержаніемъ флексіи {{comment|двойств.|двойственного}} числа въ каждомъ изъ именъ порознь, хотя двойственность собственно принадлежитъ имъ только совокупно обоимъ. {{comment|См.|Смотри}}'' [[#Ап|ап]] ''и'' [[#Урвара|урвара]].

{{якорь|А̃пе̃м}}{{razr|А̃пе̃м}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Ап|ап]].

{{якорь|А̃jа}}{{razr|А̃jа}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Ае̃м|ае̃м]].

{{якорь|А̃jапта}}{{razr|А̃jапта}}, ''{{lang|lat|{{comment|part.|participium (лат.) — причастие}}. {{comment|perf.|perfectum (лат.) — прошедшее совершенное}} {{comment|pass.|passivum (лат.) — страдательный залог}}}} отъ {{comment|кор.|корня}}'' jап ''съ {{comment|предл.|предлогом}}'' а̃, ''въ {{comment|ср. р.|среднем роде}} {{comment|n.|nominativus (лат.) — именительный падеж}} и {{comment|acc.|accusativus (лат.) — винительный падеж}} {{comment|s.|singularis (лат.) — единственное число}}'' [[#А̃jаптӗм|а̃jаптӗм]], ''{{lang|lat|{{comment|n.|nominativus (лат.) — именительный падеж}}}} и {{lang|lat|{{comment|acc.|accusativus (лат.) — винительный падеж}} {{comment|plur.|pluralis (лат.) — множественное число}}}}'' [[#А̃jапта̃|а̃jапта̃]], {{lang|lat|acquisitio, commodum, — donum}}, полученіе, — прибыль, выгода, даръ.

{{якорь|А̃jаптӗм}}{{razr|А̃jаптӗм}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#А̃jапта|а̃jапта]].

{{якорь|А̃рӗстjа}}{{razr|А̃рӗстjа}}, ''{{comment|т.&amp;nbsp;ж.&amp;nbsp;ч.|то же что}}'' [[#А̃jапта|а̃jапта]].

{{якорь|А̃рстjа}}{{razr|А̃рстjа}}, ''{{lang|lat|{{comment|m.|masculinum (лат.) — мужской род}}, {{comment|nom.|nominativus (лат.) — именительный падеж}} {{comment|s.|singularis (лат.) — единственное число}}}}'' [[#А̃рстjо̃|а̃рстjо̃]], {{lang|lat|pollex}}, большой палецъ. ''{{comment|Срав.|Сравни}}''
|{{nop}}
{{якорь|А̃ад}}{{razr|А̃ад}}, ''{{lang|lat|{{comment|adv.|adverbium (лат.) — наречие}},'' exinde}}, за сим, после этого, — {{lang|lat|at, vero}}, а, же. ''{{comment|Собств.|Собственно}} {{comment|abl.|ablativus (лат.) — аблатив}} {{comment|местоим.|местоимение}} темы'' а. (''{{comment|Срав.|Сравни}} {{comment|санскрит.|санскритский}} {{comment|грам.|грамматический}} {{comment|кор.|корень}}'' а ''и {{comment|вед.|ведический}}'' а̃т). ''Сюда, без {{comment|сомн.|сомнения}}, относятся также: {{comment|санскр.|санскритский}}'' ата, ''{{comment|лат.|латинский}}'' {{lang|lat|at}}.

{{якорь|А̃кӗрӗнаво̃}}{{razr|{{опечатка|А̃-керӗнаво̃|А̃-кӗрӗнаво̃|О2}}}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Кӗрӗ|кӗрӗ]].

{{якорь|А̃к̔ту̃ири̃м}}{{razr|А̃к̔ту̃ири̃м}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#А̃к̔ту̃ирjа|а̃к̔ту̃ирjа]].

{{якорь|А̃к̔ту̃ирjа}}{{razr|А̃к̔ту̃ирjа}}, ''{{lang|lat|{{comment|adj.|adjectivum (лат.) — имя прилагательное}}, {{comment|acc.|accusativus (лат.) — винительный падеж}} {{comment|f.|femininum (лат.) — женский род}}}}'', а̃к̔ту̃ири̃м, {{lang|lat|qui clara voce enunciatur}}, произносимый в слух.  — ''{{comment|См.|Смотри}}'' I, 14, ''{{comment|adn.|adnotatio (лат.) — примечание}} ''

{{якорь|А̃тар}}{{razr|А̃тар}}, ''{{lang|lat|{{comment|m.|masculinum (лат.) — мужской род}},'' ignis}}, огонь. ''По [[w:Потт, Август Фридрих|Потту]], от {{comment|кор.|корня}}'' ад, съедать (''аналогически с'' жр-ать ''и'' жар, гор-еть). ''В {{comment|санскр.|санскритском}} сохранились только слова производные:'' ат̔арван, ат̔арjа ''и т.&amp;nbsp;д. {{comment|Срав.|Сравни}} {{comment|серб.|сербский}}'' {{lang|sr|ва́тра}}, ''{{comment|греч.|греческий}}'' {{lang|el|αἱζήρ}}, ''{{comment|лат.|латинский}}'' {{lang|lat|aether}}.

{{якорь|А̃тарӗм}}{{razr|А̃тарӗм}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#А̃тар|а̃тар]].

{{якорь|А̃т̔wjа}}{{razr|А̃т̔wjа}} {{=}} ''{{comment|санск.|санскритский}}'' А̃птjа, ''{{lang|lat|{{comment|nom.|nominativus (лат.) — именительный падеж}} {{comment|s.|singularis (лат.) — единственное число}}}}'' А̃т̔wjо̃, {{lang|lat|nomen proprium herois}}, {{comment|собств.|собственно}} имя мифического лица.

{{якорь|А̃т̔wjо̃}}{{razr|А̃т̔wjо̃}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#А̃т̔wjа|{{опечатка|А̃т̔вjа|А̃т̔wjа|О1|nocat=}}]].

{{якорь|А̃дӗбаома}}{{razr|А̃-дӗбаома}} ([[#Даб|даб]]), ''{{lang|lat|{{comment|n.|nominativus (лат.) — именительный падеж}} {{comment|pl.|pluralis (лат.) — множественное число}}}}'' [[#А̃дӗбаома̃|а̃дӗбаома̃]], ''{{lang|lat|{{comment|particip.|participium (лат.) — причастие}},'' deceptus}}, обманутый, {{lang|de|der Betrogene}}, ''{{comment|Шп.|Шпигель}} {{comment|Срав.|Сравни}} {{comment|санскр.|санскритский}}'' дамб̔.

{{якорь|А̃дӗбаома̃}}{{razr|А̃-дӗбаома̃}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#А̃дӗбаома|а̃дӗбаома]].

{{якорь|А̃да̃на}}{{razr|А̃да̃на}} ([[#А̃|а̃]]&amp;thinsp;+&amp;thinsp;[[#Да̃|да̃]]), ''{{lang|lat|{{comment|instr.|instrumentalis (лат.) — инструментальный падеж}} {{comment|pl.|pluralis (лат.) — множественное число}}}}'' [[#А̃да̃на̃ис|а̃да̃на̃ис]], creatio, творение, создавание.

{{якорь|А̃да̃на̃ис}}{{razr|а̃да̃на̃ис}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#А̃да̃на|а̃да̃на]].

{{якорь|А̃па}}{{razr|А̃па}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Ап|ап]].

{{якорь|А}}{{razr|А̃па-урваире̃}}, ''{{lang|lat|{{comment|nom.|nominativus (лат.) — именительный падеж}} {{comment|comp.|comparativus (лат.) — сравнительная степень}} {{comment|dual.|dualis (лат.) — двойственное число}}}}, с удержанием флексии {{comment|двойств.|двойственного}} числа в каждом из имен порознь, хотя двойственность собственно принадлежит им только совокупно обоим. {{comment|См.|Смотри}}'' [[#Ап|ап]] ''и'' [[#Урвара|урвара]].

{{якорь|А̃пе̃м}}{{razr|А̃пе̃м}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Ап|ап]].

{{якорь|А̃jа}}{{razr|А̃jа}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Ае̃м|ае̃м]].

{{якорь|А̃jапта}}{{razr|А̃jапта}}, ''{{lang|lat|{{comment|part.|participium (лат.) — причастие}}. {{comment|perf.|perfectum (лат.) — прошедшее совершенное}} {{comment|pass.|passivum (лат.) — страдательный залог}}}} от {{comment|кор.|корня}}'' jап ''с {{comment|предл.|предлогом}}'' а̃, ''в {{comment|ср. р.|среднем роде}} {{comment|n.|nominativus (лат.) — именительный падеж}} и {{comment|acc.|accusativus (лат.) — винительный падеж}} {{comment|s.|singularis (лат.) — единственное число}}'' [[#А̃jаптӗм|а̃jаптӗм]], ''{{lang|lat|{{comment|n.|nominativus (лат.) — именительный падеж}}}} и {{lang|lat|{{comment|acc.|accusativus (лат.) — винительный падеж}} {{comment|plur.|pluralis (лат.) — множественное число}}}}'' [[#А̃jапта̃|а̃jапта̃]], {{lang|lat|acquisitio, commodum, — donum}}, получение, — прибыль, выгода, дар.

{{якорь|А̃jаптӗм}}{{razr|А̃jаптӗм}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#А̃jапта|а̃jапта]].

{{якорь|А̃рӗстjа}}{{razr|А̃рӗстjа}}, ''{{comment|т.&amp;nbsp;ж.&amp;nbsp;ч.|то же что}}'' [[#А̃jапта|а̃jапта]].

{{якорь|А̃рстjа}}{{razr|А̃рстjа}}, ''{{lang|lat|{{comment|m.|masculinum (лат.) — мужской род}}, {{comment|nom.|nominativus (лат.) — именительный падеж}} {{comment|s.|singularis (лат.) — единственное число}}}}'' [[#А̃рстjо̃|а̃рстjо̃]], {{lang|lat|pollex}}, большой палец. ''{{comment|Срав.|Сравни}}''}}&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>tnl2md97x0jha1qg9ylt4vpvhplr3pp</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Коссович К. Четыре статьи из Зендавесты (1861).pdf/144</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1231207</id>
    <revision>
      <id>5756079</id>
      <timestamp>2026-10-09T07:57:39Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>KleverI</username>
        <id>1083</id>
      </contributor>
      <comment>/* Не вычитана */ Новая: «{{ВАР|''{{comment|Слав.|славянский}}'' {{razr|горсть и перстъ}}. ''{{comment|См.|Смотри}}'' 2. [[#Ӗрӗзу2|ӗрӗзу]].  {{якорь|А̃рстjо̃-барӗзо̃}}{{razr|А̃рстjо̃-барӗзо̃}}, ''{{lang|lat|{{comment|n.|nominativus (лат.) — именительный падеж}} {{comment|s.|singularis (лат.) — единственное число}}}}'' ([[#А̃рстjа|а̃рстjа]]&amp;thinsp;+&amp;thinsp;#Бар...»</comment>
      <origin>5756079</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="14213" sha1="qctzznsibhu71smh72kmqtvkza2glla" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;1&quot; user=&quot;KleverI&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;&lt;/noinclude&gt;{{ВАР|''{{comment|Слав.|славянский}}'' {{razr|горсть и перстъ}}. ''{{comment|См.|Смотри}}'' 2. [[#Ӗрӗзу2|ӗрӗзу]].

{{якорь|А̃рстjо̃-барӗзо̃}}{{razr|А̃рстjо̃-барӗзо̃}}, ''{{lang|lat|{{comment|n.|nominativus (лат.) — именительный падеж}} {{comment|s.|singularis (лат.) — единственное число}}}}'' ([[#А̃рстjа|а̃рстjа]]&amp;thinsp;+&amp;thinsp;[[#Барӗза|барӗза]]), ''{{lang|lat|{{comment|adj.|adjectivum (лат.) — имя прилагательное}}, {{comment|instr.|instrumentalis (лат.) — инструментальный падеж}}}}'' а̃рстjо̃-барӗза, {{lang|lat|magnitudine pollicis}}, толщиной въ большой палецъ.

{{якорь|А̃рмаити}}{{razr|А̃рмаити}}, ''{{lang|lat|{{comment|f.|femininum (лат.) — женский род}}, {{comment|n.|nominativus (лат.) — именительный падеж}} {{comment|s.|singularis (лат.) — единственное число}}'' Ârmaitis nomen deae sub cujus persona naturae rerum leges earumque sapientia colebantur}}, А̃рмаитис, названіе женскаго божества, олицетворяющаго мудрость и непреложность законовъ природы (''По обыкновеннымъ объясненіямъ:'' 1) земля; 2) мудрость).

{{якорь|А̃рмаитис}}{{razr|А̃рмаитис}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#А̃рмаити|А̃рмаити]].

{{якорь|А̃ҫисто̃}}{{razr|А̃ҫисто̃}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#А̃су|а̃су]].

{{якорь|А̃ҫу}}{{razr|А̃ҫу}} {{=}} {{comment|Санскр.|санскритский}} а̃ҫу, ''{{lang|lat|{{comment|superl.|superlativus (лат.) — превосходная степень}} {{comment|n.|nominativus (лат.) — именительный падеж}} {{comment|s.|singularis (лат.) — единственное число}} {{comment|m.|masculinum (лат.) — мужской род}}}}'' [[#А̃ҫисто̃|а̃ҫисто̃]], {{lang|lat|rapidissimus, celerrimus}}, самый быстрый, скорый. ''{{comment|Срав.|Сравни}} {{comment|Греч.|греческий}}'' {{lang|el|ὠκύς}}, ''{{comment|Лат.|латинский}}'' {{lang|lat|ocior, ocius}}.

{{якорь|А̃ҫнаоити}}{{razr|А̃ҫнаоити}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' 1. [[#А̃ҫ1|а̃ҫ]].

{{якорь|А̃мо̃jаҫтра}}{{razr|А̃мо̃jаҫтра}}, ''{{lang|lat|{{comment|n.|nominativus (лат.) — именительный падеж}}}} и {{lang|lat|{{comment|acc.|accusativus (лат.) — винительный падеж}} {{comment|pl.|pluralis (лат.) — множественное число}}}}'' [[#А̃мо̃jаҫтра̃|а̃мо̃jаҫтра̃]], {{lang|lat|fortitudo, auxilium}}, укрѣпленіе, помощь, {{lang|de|Hülfe}}, ''{{comment|Шп.|Шпигель}}''{{опечатка|&amp;nbsp;|&amp;nbsp;''{{comment|См.|Смотри}}'' [[#Ама|ама]].|О2|nocat=}}

{{якорь|А̃мо̃jаҫтра̃}}{{razr|А̃мо̃jаҫтра̃}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#А̃мо̃jаҫтра|а̃мо̃jаҫтра]].

&lt;center style{{=}}&quot;font-size:14pt;margin-top:18pt;margin-bottom:18pt&quot;&gt;'''Е''' ()&lt;/center&gt;

{{якорь|Енӗити̃}}{{razr|Енӗити̃}}, ''{{lang|lat|{{comment|adv.|adverbium (лат.) — наречие}},'' diligenter}}, прилежно, постоянно, ''{{comment|Шп.|Шпигель}}:'' {{lang|de|so viele es sind}}. ''{{comment|См.|Смотри}}'' IV, 11 ''{{lang|lat|{{comment|adn.|adnotatio (лат.) — примечание}}}}''

&lt;center style{{=}}&quot;font-size:14pt;margin-top:18pt;margin-bottom:18pt&quot;&gt;'''И''' ()&lt;/center&gt;

&lt;small&gt;1.&lt;/small&gt; {{якорь|И1}}{{razr|И}}, {{comment|II|второе спряжение (лат. conjugatio secunda)}}, {{lang|lat|ire}}, идти, ''съ {{comment|предл.|предлогом}}'' [[#Упа|упа]], {{lang|lat|adire}}, подходить ([[#Упа̃ид̣|упа̃ид̣]], ''{{lang|lat|{{comment|imperf.|imperfectum (лат.) — прошедшее несовершенное время}}}}''). ''{{comment|Срав.|Сравни}} {{comment|Санскр.|санскритский}}'' и, ''{{comment|Греч.|греческий}}'' {{lang|el|ἰ (εἶμι)}}, ''{{comment|Лат.|латинский}}'' {{lang|lat|і-re}}.

&lt;small&gt;2.&lt;/small&gt; {{якорь|И2}}{{razr|И}} {{=}} ''{{comment|Санскр.|санскритский}}'' и, ''{{comment|stirps. pron.|stirps pronominalis (лат.) — местоименная основа}}''

{{якорь|Ит̔jе̃ж̃ан̧h}}{{razr|Ит̔jе̃ж̃ан̧h}}, ''{{lang|lat|{{comment|adj.|adjectivum (лат.) — имя прилагательное}}, {{comment|n.|nominativus (лат.) — именительный падеж}} {{comment|s.|singularis (лат.) — единственное число}}}}'' [[#Ит̔jе̃ж̃о̃|ит̔jе̃ж̃о̃]], ''{{lang|lat|{{comment|abl.|ablativus (лат.) — аблатив}}}}'' [[#Ит̔jе̃ж̃ао˙нhатад̣|ит̔jе̃ж̃ао˙нhатад̣]], {{lang|de|der vergangliche}}, ''{{comment|Шп.|Шпигель}},'' — {{lang|lat|caducus}}, преходящій, временный, тлѣнный, — причиняющій гибель. ''Вѣроятно отъ {{comment|кор.|корня}}'' 1. [[#И1|и]]; ''{{comment|срав.|сравни}}, впрочемъ, {{comment|Санскр.|санскритский}}'' тjаж̃, оставлять.

{{якорь|Ит̔jе̃ж̃ао˙нhатад̣}}{{razr|Ит̔jе̃ж̃ао˙нhатад̣}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Ит̔jе̃ж̃ан̧h|ит̔jе̃ж̃ан̧h]].

{{якорь|Ит̔jе̃ж̃о̃}}{{razr|Ит̔jе̃ж̃о̃}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Ит̔jе̃ж̃ан̧h|ит̔jе̃ж̃ан̧h]].

{{якорь|Ид̣}}{{razr|Ид̣}}, ''{{comment|мѣстоим.|местоименная}} форма {{comment|ср. р.|среднего рода}} относящаяся къ {{comment|кор.|корню}}'' и.

{{якорь|Ид̔а}}{{razr|Ид̔а}} {{=}} ''{{comment|Санскр.|санскритский}}'' иhа, ''{{lang|lat|{{comment|adv.|adverbium (лат.) — наречие}},'' hic, huc}}, здѣсь, сюда. ''На {{comment|древне-Перс.|древнеперсидских}} {{comment|надпис.|надписях}} это слово звучитъ'' idá.

{{якорь|Ирит̔}}{{razr|Ирит̔}}, {{comment|IV|четвёртое спряжение (лат. conjugatio quarta)}}, {{lang|lat|mori}}, умирать, ''{{lang|lat|{{comment|part.|participium (лат.) — причастие}} {{comment|prf.|perfectum (лат.) — прошедшее совершенное время}} {{comment|pass.|passivum (лат.) — страдательный залог}}}}'' [[#Ириста|ириста]], {{lang|lat|mortuus}},
|''{{comment|слав.|славянский}}'' {{razr|горсть и перст}}. ''{{comment|См.|Смотри}}'' 2. [[#Ӗрӗзу2|ӗрӗзу]].

{{якорь|А̃рстjо̃-барӗзо̃}}{{razr|А̃рстjо̃-барӗзо̃}}, ''{{lang|lat|{{comment|n.|nominativus (лат.) — именительный падеж}} {{comment|s.|singularis (лат.) — единственное число}}}}'' ([[#А̃рстjа|а̃рстjа]]&amp;thinsp;+&amp;thinsp;[[#Барӗза|барӗза]]), ''{{lang|lat|{{comment|adj.|adjectivum (лат.) — имя прилагательное}}, {{comment|instr.|instrumentalis (лат.) — инструментальный падеж}}}}'' а̃рстjо̃-барӗза, {{lang|lat|magnitudine pollicis}}, толщиной в большой палец.

{{якорь|А̃рмаити}}{{razr|А̃рмаити}}, ''{{lang|lat|{{comment|f.|femininum (лат.) — женский род}}, {{comment|n.|nominativus (лат.) — именительный падеж}} {{comment|s.|singularis (лат.) — единственное число}}'' Ârmaitis nomen deae sub cujus persona naturae rerum leges earumque sapientia colebantur}}, А̃рмаитис, название женского божества, олицетворяющего мудрость и непреложность законов природы (''По обыкновенным объяснениям:'' 1) земля; 2) мудрость).

{{якорь|А̃рмаитис}}{{razr|А̃рмаитис}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#А̃рмаити|А̃рмаити]].

{{якорь|А̃ҫисто̃}}{{razr|А̃ҫисто̃}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#А̃су|а̃су]].

{{якорь|А̃ҫу}}{{razr|А̃ҫу}} {{=}} {{comment|санскр.|санскритский}} а̃ҫу, ''{{lang|lat|{{comment|superl.|superlativus (лат.) — превосходная степень}} {{comment|n.|nominativus (лат.) — именительный падеж}} {{comment|s.|singularis (лат.) — единственное число}} {{comment|m.|masculinum (лат.) — мужской род}}}}'' [[#А̃ҫисто̃|а̃ҫисто̃]], {{lang|lat|rapidissimus, celerrimus}}, самый быстрый, скорый. ''{{comment|Срав.|Сравни}} {{comment|греч.|греческий}}'' {{lang|el|ὠκύς}}, ''{{comment|лат.|латинский}}'' {{lang|lat|ocior, ocius}}.

{{якорь|А̃ҫнаоити}}{{razr|А̃ҫнаоити}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' 1. [[#А̃ҫ1|а̃ҫ]].

{{якорь|А̃мо̃jаҫтра}}{{razr|А̃мо̃jаҫтра}}, ''{{lang|lat|{{comment|n.|nominativus (лат.) — именительный падеж}}}} и {{lang|lat|{{comment|acc.|accusativus (лат.) — винительный падеж}} {{comment|pl.|pluralis (лат.) — множественное число}}}}'' [[#А̃мо̃jаҫтра̃|а̃мо̃jаҫтра̃]], {{lang|lat|fortitudo, auxilium}}, укрепление, помощь, {{lang|de|Hülfe}}, ''{{comment|Шп.|Шпигель}}''{{опечатка|&amp;nbsp;|&amp;nbsp;''{{comment|См.|Смотри}}'' [[#Ама|ама]].|О2|nocat=}}

{{якорь|А̃мо̃jаҫтра̃}}{{razr|А̃мо̃jаҫтра̃}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#А̃мо̃jаҫтра|а̃мо̃jаҫтра]].

&lt;center style{{=}}&quot;font-size:14pt;margin-top:18pt;margin-bottom:18pt&quot;&gt;'''Е''' ()&lt;/center&gt;

{{якорь|Енӗити̃}}{{razr|Енӗити̃}}, ''{{lang|lat|{{comment|adv.|adverbium (лат.) — наречие}},'' diligenter}}, прилежно, постоянно, ''{{comment|Шп.|Шпигель}}:'' {{lang|de|so viele es sind}}. ''{{comment|См.|Смотри}}'' IV, 11 ''{{lang|lat|{{comment|adn.|adnotatio (лат.) — примечание}}}}''

&lt;center style{{=}}&quot;font-size:14pt;margin-top:18pt;margin-bottom:18pt&quot;&gt;'''И''' ()&lt;/center&gt;

&lt;small&gt;1.&lt;/small&gt; {{якорь|И1}}{{razr|И}}, {{comment|II|второе спряжение (лат. conjugatio secunda)}}, {{lang|lat|ire}}, идти, ''с {{comment|предл.|предлогом}}'' [[#Упа|упа]], {{lang|lat|adire}}, подходить ([[#Упа̃ид̣|упа̃ид̣]], ''{{lang|lat|{{comment|imperf.|imperfectum (лат.) — прошедшее несовершенное время}}}}''). ''{{comment|Срав.|Сравни}} {{comment|санскр.|санскритский}}'' и, ''{{comment|греч.|греческий}}'' {{lang|el|ἰ (εἶμι)}}, ''{{comment|лат.|латинский}}'' {{lang|lat|і-re}}.

&lt;small&gt;2.&lt;/small&gt; {{якорь|И2}}{{razr|И}} {{=}} ''{{comment|санскр.|санскритский}}'' и, ''{{comment|stirps. pron.|stirps pronominalis (лат.) — местоименная основа}}''

{{якорь|Ит̔jе̃ж̃ан̧h}}{{razr|Ит̔jе̃ж̃ан̧h}}, ''{{lang|lat|{{comment|adj.|adjectivum (лат.) — имя прилагательное}}, {{comment|n.|nominativus (лат.) — именительный падеж}} {{comment|s.|singularis (лат.) — единственное число}}}}'' [[#Ит̔jе̃ж̃о̃|ит̔jе̃ж̃о̃]], ''{{lang|lat|{{comment|abl.|ablativus (лат.) — аблатив}}}}'' [[#Ит̔jе̃ж̃ао˙нhатад̣|ит̔jе̃ж̃ао˙нhатад̣]], {{lang|de|der vergangliche}}, ''{{comment|Шп.|Шпигель}},'' — {{lang|lat|caducus}}, преходящий, временный, тленный, — причиняющий гибель. ''Вероятно от {{comment|кор.|корня}}'' 1. [[#И1|и]]; ''{{comment|срав.|сравни}}, впрочем, {{comment|санскр.|санскритский}}'' тjаж̃, оставлять.

{{якорь|Ит̔jе̃ж̃ао˙нhатад̣}}{{razr|Ит̔jе̃ж̃ао˙нhатад̣}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Ит̔jе̃ж̃ан̧h|ит̔jе̃ж̃ан̧h]].

{{якорь|Ит̔jе̃ж̃о̃}}{{razr|Ит̔jе̃ж̃о̃}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Ит̔jе̃ж̃ан̧h|ит̔jе̃ж̃ан̧h]].

{{якорь|Ид̣}}{{razr|Ид̣}}, ''{{comment|местоим.|местоименная}} форма {{comment|ср. р.|среднего рода}}, относящаяся к {{comment|кор.|корню}}'' и.

{{якорь|Ид̔а}}{{razr|Ид̔а}} {{=}} ''{{comment|санскр.|санскритский}}'' иhа, ''{{lang|lat|{{comment|adv.|adverbium (лат.) — наречие}},'' hic, huc}}, здесь, сюда. ''На {{comment|древнеперс.|древнеперсидских}} {{comment|надпис.|надписях}} это слово звучит'' idá.

{{якорь|Ирит̔}}{{razr|Ирит̔}}, {{comment|IV|четвёртое спряжение (лат. conjugatio quarta)}}, {{lang|lat|mori}}, умирать, ''{{lang|lat|{{comment|part.|participium (лат.) — причастие}} {{comment|prf.|perfectum (лат.) — прошедшее совершенное время}} {{comment|pass.|passivum (лат.) — страдательный залог}}}}'' [[#Ириста|ириста]], {{lang|lat|mortuus}},}}&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>qctzznsibhu71smh72kmqtvkza2glla</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Trudolyubivaya-pchela-1759-all.pdf/655</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1231208</id>
    <revision>
      <id>5756087</id>
      <timestamp>2026-10-09T08:52:32Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Monedula</username>
        <id>5</id>
      </contributor>
      <comment>новая страница</comment>
      <origin>5756087</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="2130" sha1="rcarx302k2ermfn5vvsjtyjy1jlv39a" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;Monedula&quot; /&gt;__NOEDITSECTION__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;
{{колонтитул||( ○ )|655}}&lt;/noinclude&gt;{{перенос2|пи|тательница}}. Темнота прибавила ей смѣлости. Первымъ сномъ были объяты дневными попеченїями утомленные люди, когда она тихонько въ отеческую вошла спальню; и роковой дочь у отца своего отрѣзала волосъ; и получивъ безбожную добычу, вынесла съ собою корысть своего злодѣянїя; и вышедши изъ градскихъ воротъ, сквозь неприятельскїе полки: столько она надѣялась на свою заслугу: пришла къ Царю, которому ужасомъ одержимому такъ говорила: Любовь меня ввела въ беззаконїе. Я дочь Царя Ниса, Скилла, отдаю тебѣ во власть и моихъ домашнихъ и отечества моего Боговъ. Награжденїя за то не требую ни какого, кромѣ самого тебя. Въ залогъ моей любви прийми сей червленный волосъ, и вѣрь, что не волосъ я тебѣ вручаю, но отцову голову. Промолвивъ сїи слова, изъ рукъ своихъ беззаконныя дары подавала, но Миной отъ подаваемыхъ отвратился, и смущенный новаго злодѣянїя воображенїемъ отвѣтствовалъ. Боги да изринутъ тебя, о безчестїе нашего вѣка, изъ обладаемаго ими свѣта. Ни земля ни море тебя да не прииметъ. Я конечно никогда не здѣлаю, {{comment|что бы|¤ чтобы}} Юпитера въ пеленахъ {{перенос|питав|шїй}}&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
{{колонтитул|||шїй}}
&lt;references /&gt;&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>rcarx302k2ermfn5vvsjtyjy1jlv39a</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Коссович К. Четыре статьи из Зендавесты (1861).pdf/145</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1231209</id>
    <revision>
      <id>5756095</id>
      <timestamp>2026-10-09T09:31:15Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>KleverI</username>
        <id>1083</id>
      </contributor>
      <comment>/* Не вычитана */ Новая: «{{ВАР|умершій ({{lang|de|von irith, eigentlich auflösen}}, ''{{comment|Шп.|Шпигель}} {{comment|Gl.|glossarium (лат.) — глоссарий}}''). ''{{comment|Срав.|Сравни}} {{comment|Санскр.|санскритский}}'' и̃р ''и'' þш.  {{якорь|Ириста}}{{razr|Ириста}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Ирит̔|ирит̔]].  {{якорь|Иш}}{{razr|Иш}} {{=}} {{comment|Санскр.|санскритски...»</comment>
      <origin>5756095</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="14562" sha1="s984t0lqphj8lwakegfxlx5w57r4ux9" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;1&quot; user=&quot;KleverI&quot; /&gt;__NOEDITSECTION____NOTOC__&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;&lt;/noinclude&gt;{{ВАР|умершій ({{lang|de|von irith, eigentlich auflösen}}, ''{{comment|Шп.|Шпигель}} {{comment|Gl.|glossarium (лат.) — глоссарий}}''). ''{{comment|Срав.|Сравни}} {{comment|Санскр.|санскритский}}'' и̃р ''и'' þш.

{{якорь|Ириста}}{{razr|Ириста}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Ирит̔|ирит̔]].

{{якорь|Иш}}{{razr|Иш}} {{=}} {{comment|Санскр.|санскритский}}'' иш, {{lang|lat|desiderare, velle}}, желать. ''{{lang|lat|{{comment|Part.|Participium (лат.) — причастие}} {{comment|praes.|praesens (лат.) — настоящее время}} {{comment|act.|activum (лат.) — действительный залог}}}}'' [[#Ишад̣|ишад̣]] ''({{lang|lat|{{comment|acc.|accusativus (лат.) — винительный падеж}} {{comment|pl.|pluralis (лат.) — множественное число}}}}'' [[#Ишӗ.нто̃|ишӗ.нто̃]]).

{{якорь|Ишӗ.нто̃}}{{razr|Ишӗ.нто̃}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Иш|Иш]].

&lt;center style{{=}}&quot;font-size:14pt;margin-top:18pt;margin-bottom:18pt&quot;&gt;'''И̃''' ()&lt;/center&gt;

{{якорь|И̃с}}{{razr|И̃с}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Ае̃м|ае̃м]].

{{якорь|И̃м}}{{razr|И̃м}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Ае̃м|ае̃м]].

&lt;center style{{=}}&quot;font-size:14pt;margin-top:18pt;margin-bottom:18pt&quot;&gt;'''У''' ()&lt;/center&gt;

{{якорь|У}}{{razr|У}}, {{lang|lat|{{comment|stirps. pron.|stirps pronominalis (лат.) — местоименная основа}}}}'' ({{comment|Срав.|Сравни}}'' [[#Ава|ава]]).

{{якорь|Утаву̃ити}}{{razr|Утаву̃ити}}, ''{{lang|lat|{{comment|f.|femininum (лат.) — женский род}}, {{comment|acc.|accusativus (лат.) — винительный падеж}} {{comment|pl.|pluralis (лат.) — множественное число}}}}'' [[#Утаву̃ити̃с|утаву̃ити̃с]], {{lang|lat|salus, robur}}, здоровье, сила, {{lang|de|Kraft}}. ''{{comment|Шп.|Шпигель}} {{comment|Срав.|Сравни}} {{comment|Санскр.|санскритский}}'' ту, {{lang|lat|crescere}}, ''{{comment|Пол.|польский}}'' {{lang|pl|tyć (utył, otyły)}}.

{{якорь|Утаву̃ити̃с}}{{razr|Утаву̃ити̃с}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Утаву̃ити|{{опечатка|утаjу̃ити|утаву̃ити|О1|nocat=}}]].

{{якорь|Удра}}{{razr|Удра}} {{=}} ''{{comment|Санскр.|санскритский}}'' удра, {{lang|lat|castor}}, бобръ. ''{{comment|Срав.|Сравни}} {{comment|Слав.|славянский}}'' выдра, ''{{comment|Герм.|германский}}'' Otter. ''По {{comment|Шп.|Шпигелю}}, отъ {{comment|кор.|корня}}'' [[#Вад̔|вад̔]].

{{якорь|Упа}}{{razr|Упа}} {{=}} ''{{comment|Санскр.|санскритский}}'' упа, ''{{lang|lat|{{comment|praep.|praepositio (лат.) — предлог}},'' sub, ad}}, подъ, къ, ''{{comment|Срав.|Сравни}} {{comment|Греч.|греческий}}'' {{lang|el|ὑπό}}.

{{якорь|Упара}}{{razr|Упара}}, ''{{lang|lat|{{comment|adj.|adjectivum (лат.) — имя прилагательное}}, {{comment|n.|nominativus (лат.) — именительный падеж}}}}'' [[#Упаро̃|упаро̃]], {{lang|lat|procerus, ingens}}, высокій. ''{{comment|См.|Смотри}}'' [[#Упаири|упаири]].

{{якорь|Упаро̃каирjо̃}}{{razr|Упаро̃-каирjо̃}} (упара&amp;thinsp;+&amp;thinsp;каирjа), ''{{lang|lat|{{comment|adj.|adjectivum (лат.) — имя прилагательное}} {{comment|comp.|comparativus (лат.) — сравнительная степень}}, {{comment|n.|nominativus (лат.) — именительный падеж}},'' procerus corpore}}, {{опечатка|высодій|высокій|О2}} ростомъ. ''{{comment|См.|Смотри}}'' I, 10, ''{{lang|lat|{{comment|adn.|adnotatio (лат.) — примечание}}}}''

{{якорь|Упа̃}}{{razr|Упа̃}}, ''{{comment|т.&amp;nbsp;ж.&amp;nbsp;ч.|то же что}}'' [[#Упа|упа]].

{{якорь|Упа̃ж̃аҫад̣}}{{razr|Упа̃ж̃аҫад̣}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Ж̃ам|ж̃ам]].

{{якорь|Упаири}}{{razr|Упаири}} {{=}} ''{{comment|Санскр.|санскритский}}'' упари, ''{{lang|lat|{{comment|praep.|praepositio (лат.) — предлог}},'' super, supra}}, на, вверху. ''{{comment|Срав.|Сравни}} {{comment|Греч.|греческий}}'' {{lang|el|ὑπέρ}}, ''{{comment|Герм.|германский}}'' über.

{{якорь|Упаи̃д̣}}{{razr|Упаи̃д̣}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#И1|и]].

{{якорь|Уба}}{{razr|Уба}} {{=}} ''{{comment|Санскр.|санскритский}}'' у̔ба, {{lang|lat|ambo}}, обо̂jо̂ а˙нhво̂ (''{{lang|lat|{{comment|g.|genetivus (лат.) — родительный падеж}}}}'' и ''{{lang|lat|{{comment|l.|locativus (лат.) — местный падеж}}}}'') въ обоихъ мірахъ.

{{якорь|Уру}}{{razr|Уру}} {{=}} ''{{comment|Санскр.|санскритский}}'' уру, ''{{lang|lat|{{comment|adj.|adjectivum (лат.) — имя прилагательное}},'' latus}}, широкій, обширный, ''{{comment|Срав.|Сравни}} {{comment|Греч.|греческий}}'' {{lang|el|εὑρύς}}.

{{якорь|Урун}}{{razr|Урун}}, ''{{comment|сторон.|стороняя}} форма {{comment|сущ.|существительного}}'' [[#Урван|урван]].

{{якорь|Уруне̃}}{{razr|Уруне̃}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Урван|урван]].

{{якорь|Урва}}{{якорь|Уру}}{{razr|Урва}} (уру) {{=}} ''{{comment|Санскр.|санскритский}}'' уру, ''{{lang|lat|{{comment|adj.|adjectivum (лат.) — имя прилагательное}},'' latus}}, обширный, {{lang|de|der weite}}, ''{{comment|Шп.|Шпигель}}'' (''{{comment|Нер.|Нериосенг}}:'' уткþшт̣атара, знаменитый).

{{якорь|Урвад̣}}{{razr|Урвад̣}} (уру), ''{{lang|lat|{{comment|adj.|adjectivum (лат.) — имя прилагательное}}, {{comment|n.|nominativus (лат.) — именительный падеж}} {{comment|pl.|pluralis (лат.) — множественное число}}}}'' [[#Урва̃та̃|урва̃та̃]], ''{{comment|собств.|собственно}}'' {{lang|lat|spatium habens, potens}}, имѣющій обширное поприще для своей дѣятельности, могучій.

{{якорь|Урван}}{{razr|Урван}}, ''{{lang|lat|{{comment|m.|masculinum (лат.) — мужской род}}, {{comment|acc.|accusativus (лат.) — винительный падеж}} {{comment|s.|singularis (лат.) — единственное число}}}}'' [[#Урва̃нӗм|урва̃нӗм]],
|умерший ({{lang|de|von irith, eigentlich auflösen}}, ''{{comment|Шп.|Шпигель}} {{lang|lat|{{comment|Gl.|glossarium (лат.) — глоссарий}}}}''). ''{{comment|Срав.|Сравни}} {{comment|санскр.|санскритские}}'' и̃р ''и'' þш.

{{якорь|Ириста}}{{razr|Ириста}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Ирит̔|ирит̔]].

{{якорь|Иш}}{{razr|Иш}} {{=}} {{comment|Санскр.|санскритский}}'' иш, {{lang|lat|desiderare, velle}}, желать. ''{{lang|lat|{{comment|Part.|Participium (лат.) — причастие}} {{comment|praes.|praesens (лат.) — настоящее время}} {{comment|act.|activum (лат.) — действительный залог}}}}'' [[#Ишад̣|ишад̣]] ''({{lang|lat|{{comment|acc.|accusativus (лат.) — винительный падеж}} {{comment|pl.|pluralis (лат.) — множественное число}}}}'' [[#Ишӗ.нто̃|ишӗ.нто̃]]).

{{якорь|Ишӗ.нто̃}}{{razr|Ишӗ.нто̃}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Иш|Иш]].

&lt;center style{{=}}&quot;font-size:14pt;margin-top:18pt;margin-bottom:18pt&quot;&gt;'''И̃''' ()&lt;/center&gt;

{{якорь|И̃с}}{{razr|И̃с}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Ае̃м|ае̃м]].

{{якорь|И̃м}}{{razr|И̃м}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Ае̃м|ае̃м]].

&lt;center style{{=}}&quot;font-size:14pt;margin-top:18pt;margin-bottom:18pt&quot;&gt;'''У''' ()&lt;/center&gt;

{{якорь|У}}{{razr|У}}, {{lang|lat|{{comment|stirps. pron.|stirps pronominalis (лат.) — местоименная основа}}}}'' ({{comment|Срав.|Сравни}}'' [[#Ава|ава]]).

{{якорь|Утаву̃ити}}{{razr|Утаву̃ити}}, ''{{lang|lat|{{comment|f.|femininum (лат.) — женский род}}, {{comment|acc.|accusativus (лат.) — винительный падеж}} {{comment|pl.|pluralis (лат.) — множественное число}}}}'' [[#Утаву̃ити̃с|утаву̃ити̃с]], {{lang|lat|salus, robur}}, здоровье, сила, {{lang|de|Kraft}}. ''{{comment|Шп.|Шпигель}} {{comment|Срав.|Сравни}} {{comment|санскр.|санскритский}}'' ту, {{lang|lat|crescere}}, ''{{comment|пол.|польский}}'' {{lang|pl|tyć (utył, otyły)}}.

{{якорь|Утаву̃ити̃с}}{{razr|Утаву̃ити̃с}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Утаву̃ити|{{опечатка|утаjу̃ити|утаву̃ити|О1|nocat=}}]].

{{якорь|Удра}}{{razr|Удра}} {{=}} ''{{comment|Санскр.|санскритский}}'' удра, {{lang|lat|castor}}, бобр. ''{{comment|Срав.|Сравни}} {{comment|слав.|славянский}}'' выдра, ''{{comment|герм.|германский}}'' Otter. ''По {{comment|Шп.|Шпигелю}}, от {{comment|кор.|корня}}'' [[#Вад̔|вад̔]].

{{якорь|Упа}}{{razr|Упа}} {{=}} ''{{comment|санскр.|санскритский}}'' упа, ''{{lang|lat|{{comment|praep.|praepositio (лат.) — предлог}},'' sub, ad}}, под, к, ''{{comment|Срав.|Сравни}} {{comment|греч.|греческий}}'' {{lang|el|ὑπό}}.

{{якорь|Упара}}{{razr|Упара}}, ''{{lang|lat|{{comment|adj.|adjectivum (лат.) — имя прилагательное}}, {{comment|n.|nominativus (лат.) — именительный падеж}}}}'' [[#Упаро̃|упаро̃]], {{lang|lat|procerus, ingens}}, высокий. ''{{comment|См.|Смотри}}'' [[#Упаири|упаири]].

{{якорь|Упаро̃каирjо̃}}{{razr|Упаро̃-каирjо̃}} (упара&amp;thinsp;+&amp;thinsp;каирjа), ''{{lang|lat|{{comment|adj.|adjectivum (лат.) — имя прилагательное}} {{comment|comp.|comparativus (лат.) — сравнительная степень}}, {{comment|n.|nominativus (лат.) — именительный падеж}},'' procerus corpore}}, {{опечатка|высодий|высокий|О2}} ростом. ''{{comment|См.|Смотри}}'' I, 10, ''{{lang|lat|{{comment|adn.|adnotatio (лат.) — примечание}}}}''

{{якорь|Упа̃}}{{razr|Упа̃}}, ''{{comment|т.&amp;nbsp;ж.&amp;nbsp;ч.|то же что}}'' [[#Упа|упа]].

{{якорь|Упа̃ж̃аҫад̣}}{{razr|Упа̃ж̃аҫад̣}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Ж̃ам|ж̃ам]].

{{якорь|Упаири}}{{razr|Упаири}} {{=}} ''{{comment|санскр.|санскритский}}'' упари, ''{{lang|lat|{{comment|praep.|praepositio (лат.) — предлог}},'' super, supra}}, на, вверху. ''{{comment|Срав.|Сравни}} {{comment|греч.|греческий}}'' {{lang|el|ὑπέρ}}, ''{{comment|герм.|германский}}'' über.

{{якорь|Упаи̃д̣}}{{razr|Упаи̃д̣}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#И1|и]].

{{якорь|Уба}}{{razr|Уба}} {{=}} ''{{comment|санскр.|санскритский}}'' у̔ба, {{lang|lat|ambo}}, обо̂jо̂ а˙нhво̂ (''{{lang|lat|{{comment|g.|genetivus (лат.) — родительный падеж}}}}'' и ''{{lang|lat|{{comment|l.|locativus (лат.) — местный падеж}}}}'') в обоих мирах.

{{якорь|Уру}}{{razr|Уру}} {{=}} ''{{comment|санскр.|санскритский}}'' уру, ''{{lang|lat|{{comment|adj.|adjectivum (лат.) — имя прилагательное}},'' latus}}, широкий, обширный, ''{{comment|Срав.|Сравни}} {{comment|греч.|греческий}}'' {{lang|el|εὑρύς}}.

{{якорь|Урун}}{{razr|Урун}}, ''{{comment|сторон.|стороняя}} форма {{comment|сущ.|существительного}}'' [[#Урван|урван]].

{{якорь|Уруне̃}}{{razr|Уруне̃}}, ''{{comment|см.|смотри}}'' [[#Урван|урван]].

{{якорь|Урва}}{{якорь|Уру}}{{razr|Урва}} (уру) {{=}} ''{{comment|санскр.|санскритский}}'' уру, ''{{lang|lat|{{comment|adj.|adjectivum (лат.) — имя прилагательное}},'' latus}}, обширный, {{lang|de|der weite}}, ''{{comment|Шп.|Шпигель}}'' (''{{comment|Нер.|Нериосенг}}:'' уткþшт̣атара, знаменитый).

{{якорь|Урвад̣}}{{razr|Урвад̣}} (уру), ''{{lang|lat|{{comment|adj.|adjectivum (лат.) — имя прилагательное}}, {{comment|n.|nominativus (лат.) — именительный падеж}} {{comment|pl.|pluralis (лат.) — множественное число}}}}'' [[#Урва̃та̃|урва̃та̃]], ''{{comment|собств.|собственно}}'' {{lang|lat|spatium habens, potens}}, имеющий обширное поприще для своей деятельности, могучий.

{{якорь|Урван}}{{razr|Урван}}, ''{{lang|lat|{{comment|m.|masculinum (лат.) — мужской род}}, {{comment|acc.|accusativus (лат.) — винительный падеж}} {{comment|s.|singularis (лат.) — единственное число}}}}'' [[#Урва̃нӗм|урва̃нӗм]],}}&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>s984t0lqphj8lwakegfxlx5w57r4ux9</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Страница:Китайско-русский словарь, том I (Палладий, Попов; 1888).pdf/150</title>
    <ns>104</ns>
    <id>1231210</id>
    <revision>
      <id>5756102</id>
      <timestamp>2026-10-09T11:30:33Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Monedula</username>
        <id>5</id>
      </contributor>
      <comment>новая страница</comment>
      <origin>5756102</origin>
      <model>proofread-page</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="9354" sha1="n9uxyp5j408en91lz7yogsz8jo2ybbo" xml:space="preserve">&lt;noinclude&gt;&lt;pagequality level=&quot;3&quot; user=&quot;Monedula&quot; /&gt;__NOEDITSECTION__
{{колонтитул|&amp;nbsp;|— 137 —|&amp;nbsp;}}
&lt;div class=&quot;text&quot;&gt;&lt;/noinclude&gt;&lt;section begin=&quot;Гун&quot; /&gt;
{{nop}}
{{КафаровПопов-формат3|丨璧}} {{razr|гунъ би}} id.

{{КафаровПопов-формат4|栱| {{razr2|Гунъ}}. Подпора; столбъ. Колъ.}}

{{КафаровПопов-формат3|枓丨}} {{razr|доу гунъ}} квадратная капитель на столбѣ.

{{КафаровПопов-формат4|拲| {{razr2|Гунъ}}. Руки въ колодкахъ. Наручни.}}

{{КафаровПопов-формат3|梏丨}} {{razr|гу гунъ}} id.

{{КафаровПопов-формат4|貢| {{razr2|Гунъ}}. Дары; дань. Пожалованіе.}}

{{КафаровПопов-формат3|丨高}} {{razr|гунъ гао}} высокій.
{{КафаровПопов-формат3|丨使}} {{razr|гунъ ши}} посланецъ съ данію.
{{КафаровПопов-формат3|丨生}} {{razr|гунъ шэнъ}} лучшій студентъ.
{{КафаровПопов-формат3|職丨}} {{razr|чжи гунъ}} дань государю отъ удѣльныхъ князей и вассаловъ.
{{КафаровПопов-формат3|朝丨}} {{razr|чао гунъ}} представленіе дани ко двору.
{{КафаровПопов-формат3|鄉丨}} {{razr2|сянъ гунъ}},
{{КафаровПопов-формат3|{{color|green|歳}}丨}} {{razr|суй гунъ}} названіе студента стипендіата по истеченіи 15‑ти лѣтняго пользованія стипендіею. (Ежегодное представленіе въ столицу отличныхъ студентовъ, для испытанія и употребленія).
{{КафаровПопов-формат3|恩丨}} [''энь гунъ''] званіе, присвояемое лучшимъ студентамъ — стипендіатамъ послучаю какого либо радостнаго для Государя событія.
{{КафаровПопов-формат3|拔丨}} {{razr|ба гунъ}} лучшіе студенты изъ уѣздовъ, посылаемые въ Пекинъ на Императорскій экзаменъ каждые 12 лѣтъ.
{{КафаровПопов-формат3|副丨}} {{razr|фу гунъ}} званіе втораго студента послѣ испытанія въ 3‑й разъ (лучшіе изъ не получившихъ степени кандидата студентовъ, съ правомъ называться сверхштатными кандидатами).
{{КафаровПопов-формат3|榜丨}} {{razr|банъ гунъ}} id.
{{КафаровПопов-формат3|優丨}} {{razr|ю гунъ}} студентъ вышедшій первымъ послѣ 3‑го испытанія, назначаемаго въ 8 лѣтъ разъ.
{{КафаровПопов-формат3|時丨}} {{razr|ши гунъ}} дань по временамъ года.
{{КафаровПопов-формат3|致丨}} {{razr|чжи гунъ}} доставлять дань.
{{КафаровПопов-формат3|{{color|green|邦}}丨}} {{razr|банъ гунъ}} ленное Государство. Владѣніе представляющее дань.
{{КафаровПопов-формат3|進丨}} {{razr|цзинь гунъ}} представлять дань.

{{КафаровПопов-формат4|𣹟| {{razr2|Гунъ}}. Названіе рѣки въ Цзянъ-си.}}

{{КафаровПопов-формат4|{{color|green|㯯}}| {{razr2|Гунъ}}. Маленькая чарка.}}

{{КафаровПопов-формат4|𡎴| {{razr2|Гунъ}}. Названіе мѣстности.}}

{{КафаровПопов-формат4|羾| {{razr2|Гунъ}}. Прилетѣть. Приходить, доходить.}}

{{КафаровПопов-формат3|上丨}} {{razr|шанъ гунъ}} взлетѣть.

{{КафаровПопов-формат4|贛| {{razr2|Гунъ}}. Пожаловать, наградить.}}

{{КафаровПопов-формат4|𨊧| {{razr2|Гунъ}}. Втулка.}}

{{КафаровПопов-формат3|龍丨}} {{razr|лунъ гунъ}} погребальная колесница Государя.
&lt;section end=&quot;Гун&quot; /&gt;
&lt;section begin=&quot;Гунь&quot; /&gt;
{{heading|5|m=1.5em|{{razr2|ГУНЬ}}.}}

{{КафаровПопов-формат4|昆| {{razr2|Гунь}}. Многіе; всѣ. Старшій братъ. Вмѣстѣ. Подобный. Потомки.}}

{{КафаровПопов-формат3|丨蟲}} {{razr|гунь чунъ}} вообще, всѣ насѣкомые.
{{КафаровПопов-формат3|丨弟}} {{razr|гунь ди}} братья.
{{КафаровПопов-формат3|丨孫}} {{razr|гунь сунь}} потомокъ въ 8‑мъ поколѣніи.
{{КафаровПопов-формат3|丨裔}} {{razr|гунь и}} потомки.
{{КафаровПопов-формат3|丨命}} {{razr|гунь минъ}} id.
{{КафаровПопов-формат3|丨五}} {{razr|гунь у}} древній знаменитый мечъ.
{{КафаровПопов-формат3|丨布}} {{razr|гунь бу}} Японская морская капуста.
{{КафаровПопов-формат3|元丨}} {{razr|юань гунь}} старшій брать.
{{КафаровПопов-формат3|後丨}} {{razr|хоу гунь}} потомки.
{{КафаровПопов-формат3|賢丨}} {{razr|сянь гунь}} умные потомки.
{{КафаровПопов-формат3|來丨}} {{razr|лай гунь}} потомки.
{{КафаровПопов-формат3|諸丨}} {{razr|чжу гунь}} всѣ братья.
{{КафаровПопов-формат3|玉丨}} {{razr2|юй гунь}},
{{КафаровПопов-формат3|金丨}} {{razr|цзинь гунь}} старшій братецъ.

{{КафаровПопов-формат4|？| {{razr2|Гунь}}. Общее названіе насѣкомыхъ.}}

{{КафаровПопов-формат3|丨蟲}} {{razr|гунь чунъ}} мелкія насѣкомыя, включая крабовъ, ящерицъ и т. п.

{{КафаровПопов-формат4|？| {{razr2|Гунь}}. Названіе горы.}}

{{КафаровПопов-формат3|丨崙}} {{razr|кунь лунь}} на С. З. баснословная гора, въ родѣ будд. ''Сумеру''; называется головою земли. Змѣй огибаетъ ее три раза. Вершина ея упирается въ средину неба; тамъ соединяются солнце и луна, и властвуетъ древній царь Хуанъ-ди. Горный кряжъ, граничащій съ сѣвера Восточнымъ Туркестаномъ. Остр. Кондоръ.
{{КафаровПопов-формат3|西丨}} {{razr|си гунь}} особый родъ стихотворенія, весьма распространенный при Танской династіи.
{{КафаровПопов-формат3|雲丨}} {{razr|юнь гунь}} гора Кунь-лунь.
{{КафаровПопов-формат3|登丨}} {{razr|дэнъ гунь}} взойти на гору Кунь-лунь.

{{КафаровПопов-формат4|琨| {{razr2|Гунь}}. Цѣнный камень, похожій на жемчужину.}}

{{КафаровПопов-формат3|丨珸}} {{razr|гунь у}} Названіе нефрита и горы.
{{КафаровПопов-формат3|瑤丨}} {{razr|яо гунь}} названіе нефрита.

{{КафаровПопов-формат4|錕| {{razr2|Гунь}}. Золото. Желѣзо годное на мечи.}}

{{КафаровПопов-формат3|丨鋙}} {{razr|гунь у}} красное золото.

{{КафаровПопов-формат4|鵾| {{razr2|Гунь}}. Птица, похожая на курицу, только больше.}}

{{КафаровПопов-формат3|丨雞}} {{razr|гунъ цзи}} id.
{{КафаровПопов-формат3|巨丨}} {{razr|цзюй гунь}} назв. особой курицы, въ древности.
{{КафаровПопов-формат3|金丨}} {{razr|цзинь гунь}} названіе пѣтуха особой породы.

{{КафаровПопов-формат4|鯤| {{razr2|Гунь}}. Названіе большой рыбы. Рыбья икра.}}

{{КафаровПопов-формат3|丨鮞}} {{razr|гунь эрръ}} рыбья икра.
{{КафаровПопов-формат3|靈丨}} {{razr|{{color|green|линь}} гунь}} морское чудовище (левіаѳанъ).
{{КафаровПопов-формат3|鵬丨}} {{razr|пынъ гунь}} грифъ и левіаѳанъ.

{{КафаровПопов-формат4|晜| {{razr2|Гунь}}. Отдаленный правнукъ; потомокъ.}}
&lt;section end=&quot;Гунь&quot; /&gt;&lt;noinclude&gt;&lt;!-- --&gt;
&lt;references /&gt;
{{колонтитул|КИТАЙСКО-РУССКІЙ-СЛОВАРЬ||18.}}
&lt;/div&gt;&lt;/noinclude&gt;</text>
      <sha1>n9uxyp5j408en91lz7yogsz8jo2ybbo</sha1>
    </revision>
  </page>
  <page>
    <title>Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Гун</title>
    <ns>0</ns>
    <id>1231211</id>
    <revision>
      <id>5756103</id>
      <timestamp>2026-10-09T11:33:20Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Monedula</username>
        <id>5</id>
      </contributor>
      <comment>новая страница</comment>
      <origin>5756103</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="288" sha1="4g9ewri4z7joha4wk16h81rxljal6ab" xml:space="preserve">&lt;pages index=&quot;Китайско-русский словарь, том I (Палладий, Попов; 1888).pdf&quot; from=&quot;144&quot; to=&quot;150&quot; fromsection=&quot;Гун&quot; tosection=&quot;Гун&quot; header=&quot;1&quot; /&gt;

[[Категория:Китайско-русский словарь (Палладий, Попов)]]</text>
      <sha1>4g9ewri4z7joha4wk16h81rxljal6ab</sha1>
    </revision>
    <revision>
      <id>5756105</id>
      <parentid>5756103</parentid>
      <timestamp>2026-10-09T11:37:25Z</timestamp>
      <contributor>
        <username>Monedula</username>
        <id>5</id>
      </contributor>
      <minor />
      <comment>Monedula переименовал страницу [[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Гунъ]] в [[Китайско-русский словарь (Палладий, Попов) (ДО)/Гун]] без оставления перенаправления: название с ошибкой</comment>
      <origin>5756103</origin>
      <model>wikitext</model>
      <format>text/x-wiki</format>
      <text bytes="288" sha1="4g9ewri4z7joha4wk16h81rxljal6ab" xml:space="preserve">&lt;pages index=&quot;Китайско-русский словарь, том I (Палладий, Попов; 1888).pdf&quot; from=&quot;144&quot; to=&quot;150&quot; fromsection=&quot;Гун&quot; tosection=&quot;Гун&quot; header=&quot;1&quot; /&gt;

[[Категория:Китайско-русский словарь (Палладий, Попов)]]</text>
      <sha1>4g9ewri4z7joha4wk16h81rxljal6ab</sha1>
    </revision>
  </page>
</mediawiki>